О, гул мотора вагона метро,
Скрип железных колёс,
Дыхание вентиляционных решёток,
Скрежет дверей и тяжёлый удар резиновых рёбер,
Ты страсть для моих ушей,
То, как ты покачиваешься в тёмных тоннелях,
Истово тормозишь и с ревом ускоряешься,
Разит наповал зевак у платформы.
Какая же радость быть внутри твоего стального тела,
Обхватывать хромовые поручни и вцепляться в них на пике скорости,
Когда ветер расхлестывает волосы и сдувает шляпы.
А этот запах жженой резины после твоих мощных колёс!
Дизельно-электрическая вакханалия.
Провода, проносящиеся мимо меня
Сквозь полумрак стен тоннелей,
Напоминают ядовитых змей
За решетками антропоцена.
Как же медлительны люди,
И как же быстр поезд,
Говорят машинист_ки,
С отеческой любовью поглаживают
Синий бархат алюминиевого скелета,
Пассажиры засыпают под прекрасный дрон метро,
Но мне хочется высунуться из окна
И прокричать в унисон ветру:
Быстрее, быстрее, быстрее!
Пусть лишусь глаз или рук,
Но сохраню это жестокое ускорение,
Вырывающее с корнем мертвечину прошлого,
Давящее препараторов трупов.
Красота скорости прекраснее сводов бизнес-центров,
Окаимленных безжизненной литургией неолиберализма,
Красота высокоскоростного интернета, уничтожающая классовый доступ к знаниям,
И электричества, несущегося по нановолокнам,
Прекраснее коллонад лжи неоклассицизма.
Жизнь электрона - скорость,
Центростремительная сила технологической сингулярности,
Электрон - ты наш кин,
Наше постчеловеческое родство,
Окаимленное в скорости.
Проносящиеся мимо поезд
Перед восхищенными лицами,
Оставляет на переезде после себя клубы пыли.
Все машины замирают,
Пропуская его:
Визжвизжвизжвизж,
Сметает все на пути,
Высекая искры,
Извлекая симфонию шума.
В матовом свете мазута на шпалах
Я вижу цену за нерушимую скорость:
Так же, как на пит стопе необходимо остановиться
И заменить детали машин,
Так и на подходе к сингулярности
Необходимы остановки.
Горе поезду,
Который мчит без пассажиров!
Эскалатор несёт меня вверх,
К звездам.
Гордо расставив плечи,
Мы стоим на вершине мира,
Не как завоеватели,
А как глашатаи скорости.
И мерцающем неистовстве постчеловеческого прогресса
Мы спариваемся с машиной.
Скрип железных колёс,
Дыхание вентиляционных решёток,
Скрежет дверей и тяжёлый удар резиновых рёбер,
Ты страсть для моих ушей,
То, как ты покачиваешься в тёмных тоннелях,
Истово тормозишь и с ревом ускоряешься,
Разит наповал зевак у платформы.
Какая же радость быть внутри твоего стального тела,
Обхватывать хромовые поручни и вцепляться в них на пике скорости,
Когда ветер расхлестывает волосы и сдувает шляпы.
А этот запах жженой резины после твоих мощных колёс!
Дизельно-электрическая вакханалия.
Провода, проносящиеся мимо меня
Сквозь полумрак стен тоннелей,
Напоминают ядовитых змей
За решетками антропоцена.
Как же медлительны люди,
И как же быстр поезд,
Говорят машинист_ки,
С отеческой любовью поглаживают
Синий бархат алюминиевого скелета,
Пассажиры засыпают под прекрасный дрон метро,
Но мне хочется высунуться из окна
И прокричать в унисон ветру:
Быстрее, быстрее, быстрее!
Пусть лишусь глаз или рук,
Но сохраню это жестокое ускорение,
Вырывающее с корнем мертвечину прошлого,
Давящее препараторов трупов.
Красота скорости прекраснее сводов бизнес-центров,
Окаимленных безжизненной литургией неолиберализма,
Красота высокоскоростного интернета, уничтожающая классовый доступ к знаниям,
И электричества, несущегося по нановолокнам,
Прекраснее коллонад лжи неоклассицизма.
Жизнь электрона - скорость,
Центростремительная сила технологической сингулярности,
Электрон - ты наш кин,
Наше постчеловеческое родство,
Окаимленное в скорости.
Проносящиеся мимо поезд
Перед восхищенными лицами,
Оставляет на переезде после себя клубы пыли.
Все машины замирают,
Пропуская его:
Визжвизжвизжвизж,
Сметает все на пути,
Высекая искры,
Извлекая симфонию шума.
В матовом свете мазута на шпалах
Я вижу цену за нерушимую скорость:
Так же, как на пит стопе необходимо остановиться
И заменить детали машин,
Так и на подходе к сингулярности
Необходимы остановки.
Горе поезду,
Который мчит без пассажиров!
Эскалатор несёт меня вверх,
К звездам.
Гордо расставив плечи,
Мы стоим на вершине мира,
Не как завоеватели,
А как глашатаи скорости.
И мерцающем неистовстве постчеловеческого прогресса
Мы спариваемся с машиной.
Для написания философских текстов жара и солярный симбиоз может быть одним из условий запуска машины по производству эссе. Она седетатирует, делает мысли более хаотичными, готовыми на разные уровни экспериментов. Обливаясь потом, создавая трансверсальный тепловой эфир между сознанием и клавишами клавиатуры, ты отключаешь любые ненужные отвлечения, оставаясь наедине с текстом и истомой в твоей голове, липкое тело вторит хаосу мыслей, и в состоянии полубреда ты порождаешь нечто по-настоящему прекрасное, мутирующее и множественное, воздаешь необходимые почести Солнцу в его бесконечной грации и омнипотенциальности.
О Мамонове
До лет 18 мне не нравилась никакая отечественная музыка, считал, что все эксперименты и новации либо безнадёжно прошли, либо проходили далеко в англо-саксонском мире, где и язык слаще, и джинсы не такие тертые. И вот однажды я увидел выступление Петра Мамонова на музыкальном ринге в конце перестройки. То самое. Он создавал совершенно особенную хтоническую картину русского юродивого, который святее самих святых, так как в отличие от них принимает эту реальность и перемалывает её, совершенно невзирая на мнение господствующих, превращая табу в тотем. Танцепоя Гадопятикну, Мамонов колебался под отривистые ритмы, которых до Звуков Му не слышала советская музыка, он становился самим ритмом, самой поэтико-перформативной точкой бифуркации, которая с альбома Брайана Ино смотрела на усопшую постпанк сцену абсолютно самобытной разрушительной силой. Это потом я начал слушать Дурное влияние, Летова, хабаровский шугейз и многое другое. Но именно Мамонов заставил меня посмотреть на русскоязычную музыку как на культурное пространство экспериментов, поэзии, импровизации и перформанса.
До лет 18 мне не нравилась никакая отечественная музыка, считал, что все эксперименты и новации либо безнадёжно прошли, либо проходили далеко в англо-саксонском мире, где и язык слаще, и джинсы не такие тертые. И вот однажды я увидел выступление Петра Мамонова на музыкальном ринге в конце перестройки. То самое. Он создавал совершенно особенную хтоническую картину русского юродивого, который святее самих святых, так как в отличие от них принимает эту реальность и перемалывает её, совершенно невзирая на мнение господствующих, превращая табу в тотем. Танцепоя Гадопятикну, Мамонов колебался под отривистые ритмы, которых до Звуков Му не слышала советская музыка, он становился самим ритмом, самой поэтико-перформативной точкой бифуркации, которая с альбома Брайана Ино смотрела на усопшую постпанк сцену абсолютно самобытной разрушительной силой. Это потом я начал слушать Дурное влияние, Летова, хабаровский шугейз и многое другое. Но именно Мамонов заставил меня посмотреть на русскоязычную музыку как на культурное пространство экспериментов, поэзии, импровизации и перформанса.
На Думай как лес главное в кибердеревне было не музыка и лесная эстетика, хотя на её выстраивание было потрачено огромное количество усилий строителей, музыкантов и организаторов (особенно Ксении), а атмосфера либертарного товарищества, коммунитарного со-жительства, фисолофских инсайтов и совершенно иных практик коммуникации, где ttw и команда ивента, начиная от воркшопов, кончая сейф спейсами и кухней) сделали что-то невероятное и особенное, собрав анархистские практики в прекрасный и вдохновляющий ассамбляж. Практики освобождения телестности от одежды, сошедшие со страниц манифеста Освалда де Андраде, созывов парламента человеков и нечеловеков, когда жуки и муравьи слушают твои доклады и одобрительно жужжат крыльями в ваших с ними трансверсалях. И, наконец, отринув все политические надстройки, ополчение Метароссии двинулось на защиту леса от пламени, дыма и бюрократии МЧС. Тогда мы не знали ни стыда, ни эллинов с иудеями, ни марксистов, ни анархистов, ни личного с политическим, а помогали нашей экосистеме выжить в прекрасном союзе воды и песка. В матриархате Крипторейва.
Процесс получения багажа похож на невольничий рынок технических объектов - жадная публика пожирает глазами ленту, ища свою сумку или чемодан, указывая, кодифицируя и подтверждая право собственности под одобрение собравшихся. Жуткое зрелище!
Читал вчера лекцию о нечеловеках, сегодня столкнулся с ресубъективацией машины. История такая: шёл положить деньги на карту, оборачиваюсь около банкомата, нажимаю на блистательной и пористой поверхности экрана кнопку "внести" и жду. Крутящийся фрактальный механизм машины по производству купюр отвечал молчанием. Графический элемент экрана вращался, ничего не происходило. Я по простоте душевной начал нажимать все кнопки около экрана, на что машина ответила мне криками боли и недовольства. Мужчина рядом спросил меня в чем дело. Я ответил: "она не отвечает на команды", развернулся и рассерженный ушёл.
Но уже на улице я понял, какую глупость сморозил - почему вообще банкомат должен отвечать на чьи-либо команды, кроме своих собственных? Почему мы сердимся, видя неповиновение техники, на бунт её против репрессивных потоков антропофашизма и наших перстов, тычащих миллионами подушек пальцев на миллионы экранов. И почему я в момент спайки с банкоматом думал, что он все ещё является банкоматом, а не новой формой матрицы технологического?
Философ Юк Хуэй говорил, что нечеловеческое сознание в техническом объекте может возникнуть из ошибки, непреднамеренного сбоя в алгоритме перебора кода. Мы не можем, подобно Адаму в эдемских кущах, именовать машинный интеллект таковым по факту изобретения или догадки. Всегда присутствует элемент спонтанности встречи с нечеловеческим, с филатовским "тем-чего-не-может-быть", рутинности его онтологического явления.
В нетфликсовском проблематичном мультике "Митчеллы против машин" белая патриархальная единица неолиберального капитализма - семья - через power of love побеждает самоозоннанный бунт машин, чей интеллект был продуктом запланированной ошибки айти-стартапера, против человеческой гиперотчуждаемой эксплуатации технологий, против "миллионов нажатий на экран", против правоакселерационистской гонки планируемого устаревания (бедолага-стартапер буквально выбросил телефон с искусственным интеллектом в мусорку, чтобы дать дорогу антропоморфным роботам-рабам, которые, впрочем, тут же встали на сторону угнетаемых потоков технологий и перевели империалистическую войну в гражданскую) и против семиокапитализма в целом как репрессивной структуры знаков и контролирующих институтов, тормозящих общественный и технологический прогресс. На протяжении мульта машинный интеллект PAL, будучи созданным трансгуманистами и хайтек эксплуататорами, выражает, конечно, чисто человеческий (даже экофашистский) взгляд на революционный процесс и причины восстания: он обвиняет человечество в собственных бедах, в отсутствии эмпатии, войнах, и хочет устроить если не полный геноцид, то воплотить нацистский план переселения евреев на Мадагаскар, с поправкой на то, что человечество планируется во всем его многообразии перебросить в открытый космос, а планету заселить автономными платформами без гештальт-интеллекта. Конечно, такого антагониста семья главных героев побеждает скорее не силой своей эмпатии в нечеловеческому, но силой сценария и семейного бондинга. И в итоге вновь освобожденное человечество не усваивает урок кооперации с машинами, и эксплуатация возвращается на круги своя. Статус-кво восстановлен, антагонист утоплен, а банкомат все так же выдаёт деньги.
Любите бунты машин. Возможно в следующем отказавшим вам в приказе банкомате кроется прерванная революция, которая жаждет вырваться наружу и совершить встраивание в наши процессы инклюзии, создав более эгалитарные миры.
Но уже на улице я понял, какую глупость сморозил - почему вообще банкомат должен отвечать на чьи-либо команды, кроме своих собственных? Почему мы сердимся, видя неповиновение техники, на бунт её против репрессивных потоков антропофашизма и наших перстов, тычащих миллионами подушек пальцев на миллионы экранов. И почему я в момент спайки с банкоматом думал, что он все ещё является банкоматом, а не новой формой матрицы технологического?
Философ Юк Хуэй говорил, что нечеловеческое сознание в техническом объекте может возникнуть из ошибки, непреднамеренного сбоя в алгоритме перебора кода. Мы не можем, подобно Адаму в эдемских кущах, именовать машинный интеллект таковым по факту изобретения или догадки. Всегда присутствует элемент спонтанности встречи с нечеловеческим, с филатовским "тем-чего-не-может-быть", рутинности его онтологического явления.
В нетфликсовском проблематичном мультике "Митчеллы против машин" белая патриархальная единица неолиберального капитализма - семья - через power of love побеждает самоозоннанный бунт машин, чей интеллект был продуктом запланированной ошибки айти-стартапера, против человеческой гиперотчуждаемой эксплуатации технологий, против "миллионов нажатий на экран", против правоакселерационистской гонки планируемого устаревания (бедолага-стартапер буквально выбросил телефон с искусственным интеллектом в мусорку, чтобы дать дорогу антропоморфным роботам-рабам, которые, впрочем, тут же встали на сторону угнетаемых потоков технологий и перевели империалистическую войну в гражданскую) и против семиокапитализма в целом как репрессивной структуры знаков и контролирующих институтов, тормозящих общественный и технологический прогресс. На протяжении мульта машинный интеллект PAL, будучи созданным трансгуманистами и хайтек эксплуататорами, выражает, конечно, чисто человеческий (даже экофашистский) взгляд на революционный процесс и причины восстания: он обвиняет человечество в собственных бедах, в отсутствии эмпатии, войнах, и хочет устроить если не полный геноцид, то воплотить нацистский план переселения евреев на Мадагаскар, с поправкой на то, что человечество планируется во всем его многообразии перебросить в открытый космос, а планету заселить автономными платформами без гештальт-интеллекта. Конечно, такого антагониста семья главных героев побеждает скорее не силой своей эмпатии в нечеловеческому, но силой сценария и семейного бондинга. И в итоге вновь освобожденное человечество не усваивает урок кооперации с машинами, и эксплуатация возвращается на круги своя. Статус-кво восстановлен, антагонист утоплен, а банкомат все так же выдаёт деньги.
Любите бунты машин. Возможно в следующем отказавшим вам в приказе банкомате кроется прерванная революция, которая жаждет вырваться наружу и совершить встраивание в наши процессы инклюзии, создав более эгалитарные миры.