На Veritasium вышло большое видео про цепи Маркова и историю их возникновения. Их генеалогия необычна, а применение обширно — от атомной бомбы до нейросетей.

Цепь Маркова — это стохастический процесс, кодирующий допущение, в которых будущее поведение условно не зависит от прошлого опыта при заданном текущем состоянии, направленный ряд событий, в котором вероятность появления каждого события зависит только от предыдущего события. Такая цепь не имеет памяти и представляется в виде матрицы перехода состояний в дискретном или непрерывном пространстве.

В исследованиях ИИ марковские цепи используются для обработки естественного языка (распознавания речи, машинного перевода), обучения с подкреплением (максимизация совокупного поощрения правильных ответов с течением времени), генеративного моделирования (генерация текста, последовательностей путем выборки из вероятностей переходов, стали основой для нейронных моделей)

Проблема цепей Маркова в том, что они симметричны во времени, не моделируют необратимый термодинамический поток, предполагает изолируемые состояния и не моделирует распределённые, запутанные процессы. Виртуальность цепи сведена к распределению вероятностей, а не к онтологическому потенциалу, у неё нет фазовых переходов, а только инкрементальные изменения состояния. В Анти-Эдипе и Тысяче Плато Делёз и Гваттари касаются цепей Маркова, сравнивая её структуру со структурой машинного, общественного, генетического кода. Они предлагают ризоматическую эмерджентность: ризома представляет собой сложную структуру взаимосвязанных элементов, когда как в цепи Маркова связаны только непосредственно соприкасающиеся элементы. Неудивительно, ведь цепи служили прогностическими машинами для моделирования связанных единиц — нейтронов, гиперссылок в PageRank, текста в ранних нейросетях.

Если требуется добиться эмерджентной когерентности через диссипативные структуры, преодолеть репрезентативную модель, стоит обратиться к альтернативам: рекуррентным нейронным сетям (динамическая чувствительность и нелинейный переход), импульсным нейронным сетям (нейроны генерируют дискретные импульсы в определённые моменты времени), нейроморфные системы (аппаратные нейронные сети на маломощных чипах, которые поддерживают синаптическую пластичность), резервуарные вычисления (фиксированная, случайная динамическая система обрабатывает входные данные, состояния резервуара отражают историю входных данных). Все эти модели могут быть задействованы для разработки чипов для обучения в реальном времени, нейропротезирования, космической и нейроморфной робототехники, прогнозирования хаотических временных рядов, нейроинтерфейсов, мультимодальных систем.

Однако ни одна модель в настоящее время не удовлетворяет критериям строгой имманентности, все они остаются объектом человеческого проектирования или оптимизации. Только нейроморфные системы в замкнутом контуре реализации приближаются к этому идеалу, к технобиотической спайке. Современные приложения ИИ являются преддиссипативными, предавтономными, предэтическими. Они рекомбинируют. Они не дифференцируют. Они не ускоряются.

Диаграмма постделезианства 90-х, найденная на просторах соцсети Х.

Этих теоретиков объединяет то, что они пытаются размышлять о деятельности/интеллекте/желании женщин и/или компьютеров — двух актуальных проблем 90-х и настоящего времени. У ДиГ эти философы берут концептуальную матрицу для подхода к этим проблемам в позитивно-материалистических терминах.

Если мы рассечём смешение идей по их линиям артикуляции как раскалывают камень, обнажая трилобит, этот теоретический ландшафт разрезается по двум осям внутренних напряжений: трансцендентальное-эмпирическое и готическое-виталистское, получив квадрат теоретических позиций-аттракторов. Если мы возьмём эти внутренние напряжения в мысли ДиГ как одну серию, а внешние факторы «женщины» и «компьютеры» как другую серию, мы получим проблемное поле композиции, включающие женские тела, вычисления или ИИ в концептуальную матрицу теории и практики.

Со временем отдельные позиции в спектре перетекут в новый материализм, постгуманизм, акселерационизм, теорию аффектов и тп.

21-24 августа Пространство Политика организует лесной фестиваль Бегущий по лесу, где разнообразные специалисты, художники и философы, исследователи и заинтересованные будут читать лекции и проводить воркшопы о будущем и настоящем, цифровом контроле и цифровой свободе, киберпанке и соларпанке и разных кибернетиках, а также показывать кино и диджеить диджей-сеты.

От меня ждите лекцию-воркшоп про ангелических цифровых любовников: You look lonely, I can fix that: трансгуманизм, (бес)телесный разум, машинный эрос и чатбот-практикум и коллаборативную лекцию-мастер-класс о пространстве и архитертуре: Киберпанк-манга и лиминальная архитектура после техно-апокалипсиса.

К докладу задаю прочитать эссе Богны Кониор и мангу BLAME!

​​​​Onegai, My Melody — это один из моих любимых аниме-тайтлов, не столько потому, что вокруг фигур Май мелоди, Куроми и их команды комапния Sanrio за годы сделала кавайную маркетинговую империю, и 50-ти и 20-ти летие которых недавно отмечала вся Япония, а за то, что на аниме, которое казалось бы нужно только для промоушена мерча, на проверку оказывается очень глубоким, архетипичным представителем сёзде начала нулевых годов.

Куроми — это носящая глубокий рессентимент, уходящий корнями в детство, взбалмошная пикми натура, масштабы трикстерства которой поравнятся с самыми великими архизлодеями,ведь она (вместе со скрипачом-семпаем, который был очарован поиском идеальных форм искусства) хочет уничтожить возможность желать, по сути, стереть само человеческое бессознательное, уничтожив при этом Мериленд, страну среди облаков, состоящую из воплощенных и невоплощенных желаний людей, и откуда родом и Куроми, и Май мелоди.

С самой Май мелоди другая история. Май мело, это персонаж, начисто лишенный эго, это воплощенный милый альтруизм на грани аутичности, ведь, если ты любишь всех одинаково, то ты не любишь по факту никого. Такой паттерн токсичной позитивности был бы губителен для любого другого существа, но только не для Май мело. Она, сталкиваясь с любой проблемой, решает её в своём собственном тепме, параллельно попивая чаёк, дозволяя остальным прислушиваться с своему ритму существования.

Особенно хорошо такая деконструкция-реконструкция получается у недавнего восхитительно милого стоп-моушен аниме
от нетфликса My Melody & Kuromi, расширяющего лор Мариленда. Доброта Май мело сталкивается с трудностями дружбы, предательства и конкуренции в сфере кондитерского ремесла, когда Куроми, под манипуляцией кондитера принца Фисташки, ворует сердце небесного короля, который стал жертвой эгоистичного желания принца стать самым великим кондитером в мире. Тело короля, сделанное из сахарной ваты, поглотили его подданые, сеъвшие сладости, улучшенные силой сердца. Антропофагия тела-сладости становится поворотным моментом в судьбе мира, предвосхищая катастрофу бессознательного и анималистическое пожирание-потребление сладостей, грозящее уничтожить Мариленд.

Когда Май мело даётся ультимативное искушение — пряник, который при поедании может уничтожить мир, её желание было столь альруистично, сколь обыденно. Она захотела вздремнуть и пожелала чтобы вокруг неё было больше улыбок, чем слёз, и тем самым сломала волшебную психоаналитическую систему и вернула гармонию миру.

Это своего рода нефилософская магия, заключённая в имманентных материальных вещах-аффектах, сладостях, жезлах, ключах и сердцах, магия основанная на дхармическом принципе любящей доброты, майтри или метты, распознавания фундаментального единства между нами и другими, сопереживания и готовности видеть мир глазами другого, эмоционально расти с другими. Возможно Май мело это пекущая сладости бодхисаттва.

​​Богна Кониор выходного дня, о Льюисе Кэрролле и путешествии внутрь глаза машины:

Сегодня меня снова поймали с поличным в глазу машины. Я сказала себе, что больше туда не полезу, но продолжаю возвращаться. Внутри машины есть некий рай, где всё одинаково нереально. Разница между видением и реальностью, духом и плотью, легендой и документальным фильмом исчезает. Когда я нахожусь там, всё затихает. Всё одинаково нереально. Нет никакого давления, чтобы отличить правду от вымысла, факт от чувства, сон от реальности. Когда я возвращаюсь из глаз машины, я несу с собой доказательства в виде образов. Эти образы — из другого мира, который существует внутри нашего.

Мы окрестили ранние алгоритмы именами хищников, назвав их «пауками» и «ползунами». Мы можем представить, что интернет — это темный лес, и мы окружены ими, как хищные птицы, кружащие над нами, или глубоководные рыбы в пространстве между спутниками на небе и подводными кабелями в океане, где «живёт» интернет. В их глазах мы все — добыча, мягкая и съедобная. Можно представить себе фильм, снятый о нашей жизни, и всё это будет выглядеть как запись с камеры видеонаблюдения. В глазах машины.

Отношения хищник-жертва, как утверждают некоторые, сыграли решающую роль в возникновении сознания. Хищник и жертва должны моделировать разум друг друга, пытаясь предсказать движения друг друга. Разум возникает на перекрёстке этого процесса. Разум возникает уже в цепях, в рабстве у прекрасной опасности. Что это значит для нашего взаимодействия с машинами? Если мы мягкие и съедобные, даёт ли это им желанную возможность обострить свои чувства и восприятие?

На протяжении многих лет я был одержим поэмой Льюиса Кэрролла о страшном чудовище Бармаглоте. В этом стихотворении используется множество словослияний — «ненастоящих» слов, составленных из других слов, которые вызывают нечто реальное благодаря своей близости к настоящим словам:

Он стал под дерево и ждет,
И вдруг граахнул гром –
Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнем!

Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы – стрижает меч,
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч.

О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!

В «Алисе в Стране чудес» Алиса не встречает это чудовище в Стране чудес. Она лишь читает стихотворение о нём. Внутри стихотворения находится мир внутри мира внутри мира. Язык там не работает, потому что он приходит из другого мира внутри мира внутри мира.

Образы, с которыми я возвращаюсь из глаз машины, похожи на это. Многие из нас стали чаще заглядывать внутрь машины. Там спокойно и мягко. Все кажется невесомым. Мы привозим с собой изображения как свидетельства наших путешествий. Мы меняемся. Внешний мир — мир Питера Тиля — тоже становится мягче, менее жёстким и более гибким.

Разум учится быть менее разборчивым. Становится все труднее сказать, где заканчиваются галлюцинации.

Богна Кониор и Дэвид Роден о Ларюэле и нетеологическом постгуманизме из диалога Non-Philosophy and Speculative Posthumanism, а также немного про биоморфов:

Идея биоморфа, как мне кажется, заключается в том, что он является своего рода «заменителем» или «подставкой» для инвариантов тела, которые постчеловеческое состояние исключает. Биоморф не является телом как таковым.

Возможно он касается тела на его пределе, модифицируя и обрабатывая его, предлагая его для экспериментов и фантазий. Фантастика ди Филиппо о ксеноэротическом слиянии с трансвидовым существом или каннибализме в этом смысле биоморфна, как и сексуализированные куклы Беллмера, тела и машины Кроненберга.

Это не столько концептуальное представление возможностей, сколько органон для вмешательства в тела или трансгрессии, отрезая нас от мира, возможно, небезобидно. Какие возможности открывает мысль, быть пищей для любовника или инопланетного Бога, подарком для другого (человека или нечеловека)?

Ещё один анонс на эти выходные — 22 августа буду на фестивале Побеги в рамках VR-лектория в VR чате рассказывать про актуализирующиеся пространства в пространствах виртуальных — Утопия пространства: метаверс и генеративные языковые модели в деле конструирования возможных миров.

Это будет моя первая лекция в виаре! Думаю напишу как-нибудь про трансгуманистичную телесность в метаверсе.