А ещё Тимоти Мортон написал либретто для оперы “Time Time Time”, которую поставила Дженнифер Уолш. Тут можно посмотреть фрагмент: https://vimeo.com/343456633

Премьера состоялась 24 февраля 2019 на Sonic Acts Festival в Амстердаме (да, это те самые ребята, которые делали проект по тёмной экологии в Заполярье). А в декабре 2019 оперу показывали на престижном London Contemporary Music Festival.

Из анонса:

Время. Если нас никто не спрашивает, мы знаем, что это такое. Или, по крайней мере, знаем, что представляет собой одна из различных версий этого понятия. Глубокое экологическое время, эволюционное время, путешествия во времени, долгота, расширение и сжатие времени, альтернативные временные линии и параллельные вселенные. Полифазный сон, кремы против старения, часы фертильности, черные дыры и искусственный интеллект. Группы нейронов, образующие популяционные часы в нашем мозге, наносекундная разница между пространством-временем наших ног и головы, мониторинг каждой секунды с помощью наших устройств. Динозавры. И крики.

Тимоти Мортон и Дженнифер Уолш объединяют усилия, чтобы исследовать множественность временных периодов, лежащих в основе человеческого бытия. Здесь важно все: стремительное цифровое время M.C. Schmidt и Уолш, глубокие геологические ритмы Ли Паттерсона, лиминальные вечные дроуны Айн О'Двайер. Сдвигающиеся тектонические плиты Streifenjunko и Vilde&Inga. Зрители, энтропия которых свидетельствует о том, что время действительно идет.

А ещё там Мортон сидит на сцене в медитативной позе.

Сама Дженнифер Уолш – композитор и учёный (с 2021 в Оксфорде), один из главных исследователей творческих возможностей искусственного интеллекта и машинного обучения в музыке. По её словам, свои научные изыскания Уолш мыслит как музыкальные объекты, гибкий материал для звуковых экспериментов.

Звук и контр-ностальгия 1/2

Вообще раз я тут начал говорить о звуках и писать их, и думаю о том, что машинное производство музыки, к сожалению, редуцировано до ИИ-генераторов сэмплов и коротких бэкграундных композиций. А ведь сколько открывается потенциала для автоматизации!

Звук, саунд-арт, в целом вторжение звука в расчерченные форматы удобоваримой сетки 4\4 казалось бы провозглашает отчуждённость музыкального аппарата от звуков как таковых, несущих уже утилитарную, автоматизированную роль. Попытки критиковать DAWы за то, что они дескать слишком легко позволяют каждому записывать свои треки (даже сомнительного качества) смердит элитизмом аналоговых тусовок, людей с капиталом и свободным временем на коллекционирование падалей, проводов и перепаянных геймбоев, что может быть, конечно интересно, но предполагает обладание определённой долей инженерного знания. Если такое знание не эгалитаризируется, а остаётся в условной тусовке, то получается нечто консервативное, территориальное и негибкое. Обуздать или плыть вместе со звуковым потоком независимо от его источников предлагает, например, Кристоф Кокс, когда он пишет про новую материалистическую эстетику звукового искусства, нарезки и глитчи как основные его составляющие. Взгляд на музыку и звук как на исключительно ретроспективное и ностальгирующее искусство и пренебрежение экспериментами приведёт к воспроизводству прошлого. Сколько не ругай Фишера, но его поиск аффирмативности в музыкальной культуре и звуковых экспериментах это делёзо-гваттарианский поиск революционной потенции в производстве желания:

«Поскольку чтение текста никогда не является упражнением эрудита, ищущего означаемые, ещё в меньшей степени — просто текстуальными упражнениями, ищущим некое означающее, поскольку чтение текста — это продуктивное использование литературной машины, монтаж желающих машин, шизоидное упражнение, которое высвобождает из текста его революционную потенцию»

Такое революционное бессознательное инвестирование порывает с сегрегационным использованием желания как подотчётного большому другому искусства (ностальгии, эскапизма), Эдипа, а шизофреническое производство сэмплов в такой оптике становится способом вскрыть власть музыки над звуком, детерриторизировать пафос музыкальных гиперобъектов.

​​Звук и контр-ностальгия 2/2

Сюрреалистическое наслаждение японского сити-попа — это не только музыка для ночных поездок по неоновому городу с токийскими ландшафтами на горизонте, но романтическая неокапиталистическая утопия корпоративных конгломератов, идеальной рекламы и ретрофутуристичных 80-х.

Интенсивный оптимизм будущего сити-попа на контрасте с неоновой меланхолией ядерного апокалипсиса Hotline Miami и синтвейва, популярного лет 10 назад, цепляет недостижимым в 2к24 ощущением утопического горизонта, который свойственен скорее эпохе ранних кибернетических экспериментов начала 90-х. Ошибочно считать, что футуризм прошлого это что-то сродни виниловым пластинкам по 7000 рублей за штуку и крафтовому пиву, так как все революционные движения искали вдохновение в утопических, лишь ретроспективно осознаваемых образах прошлого — отсюда и комиссары, и фаланстеры, и сандинисты, и сапатисты и тому подобные движения. Переиначить ретроспективные образы так, чтобы в них увидеть аффирмативный революционный потенциал, найти будущее-из-настоящего — вот задача прорывного производства желания, искусства, музыки и звука. Ведь они, так и визуальные образы, нагружены знаками, которые легко превратить в коды, жесты и аффекты, и сделать это из утопических артефактов, не консервированных своими эпохами, ведь «на самом деле» прошлого сити-попа и синтвейва никогда не существовало, это гиперверительные проекции из будущего. Будущего, которого ёще нет.

Гваттари считал, что культура Японии — это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке, по его словам, интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса. Токио XXI века с его моэ-культурой, каваии, роботизированным сервисом, идеальными туалетами и чистотой с одной стороны, и со стареющим населением, консервативными чиновниками, проблемной секс-работой (и культурой), экономической стагнацией уже, конечно, не та столица Азии, какой она была в 80-х, но идеально отражает противоречия современного капитализма, где инновации и де-эдипизация желания соседствуют с замедлением и срежетом территориальных и государственных машин.

Если ваш постгуманистический парламент вещей не выглядит так, то не зовите меня в него🤖🥦

Бионические робопчелы и их нечеловеческий роевой интеллект (как и биоорганические насекомые в целом: пауки, цикады, светлячки, медведки) используются киборгианской воительницей Галли в манге GUNNM (более известной на западе как «Боевой ангел Алита»). Так что 22-х сантиметровые BionicBee — это очередной пример гиперверительных технологий, уже воплощаемых в реальности, пример развития децентрализованных самоорганизующихся систем. Соглашусь с комментарием о том, что антропоцентристский невроз в исследовании ИИ и инеллектов в частности не просто ограничивает подходы к осмыслению ИИ, но и повторяет паттерны эксплуатации человека в технике.

А о моём любимом GUNNM ещё будут посты, я недавно как раз дочитал мангу...

Продолжаем разговор про нечеловеческий интеллект. Робопсов уже упомянули, теперь на очереди бионические робопчелы от компании Festo.

BionicBee - это орнитоптер с двумя крыльями, с длиной корпуса 22 см, массой всего 34 грамма и частотой взмахов крыльев от 15 до 20 раз в секунду.

Исследователи уже назвали BionicBee прорывом в области бионики из-за инновационной системы локализации, позволяющей «пчелам» точно ориентироваться в пространстве, а также из-за ИИ-алгоритмов, дающих возможность бионическим насекомым летать целым роем без столкновений друг с другом (система учитывает множество факторов, включая турбулентность от махов крыльями соседних пчел).

Т.е. робопчелы могут вести себя и как унифицированные единицы, и как рой, - и это, пожалуй, самый важный момент. Летающими автономными роботами, в том числе дронами, в целом, никого не удивить (до этого в Festo уже создавали робота-птицу, летучую лисицу и робострекозу, с помощью которых инженеры изучали особенности полета живых существ). Однако существующие дроны не умеют «роиться» в полном смысле слова, т.е. осуществлять коллективное поведение децентрализованной самоорганизующейся системы.

Групповой интеллект часто превосходит умственные способности одной особи: пчел не назовешь умными, но другое дело – пчелиный рой. (см. книгу Джеймса Суровецки «Мудрость толпы»).

Поэтому и говорят про роевой интеллект (swarm intelligence), и, в частности, роевой ИИ и роевую робототехнику.

Когда мы рассматриваем возможные сценарии развития AGI и ASI, мы чаще всего по умолчанию говорим о некой централизованной интеллектуальной системе. Но может так статься, что демонстрировать суперинтеллектуальные способности будет как раз не один ИИ-агент, а система из множества более слабых в интеллектуальном плане агентов-боидов (как их называют в современной теории роевого ИИ). 

Проблема тут такая: предсказать реакцию роевого ИИ еще сложнее, чем централизованного ИИ, т.к. «рой» чувствителен к любым изменениям условий и правил взаимодействия, а функционирование каждого отдельного агента стохастически и логически не связано с поведением всей системы в целом. Повлиять или внести изменения в логику поведения всего «роя», а не отдельного агента-боида почти невозможно. Значит, проблемы вроде контроля или alignment’а тут решать будет намного сложнее.

Что делать? Изучать поведение природных роев (колонии муравьев, пчелиные ульи, стаи птиц и даже микробный интеллект), а также продолжать критически относиться к любым антропоцентристским подходам к осмыслению ИИ.

#science
#technologies

​​В манге GUNNM в первую очередь вдохновляет религиозно-гуманистический неканонический конец оригинальной серии, повторяющий во многом Откровение (апокалипсис) Иоанна Богослова, возможно первой христианской утопии: Галли, узнав о том, что искусственный интеллект в небесном городе Салиме спланировал уничтожение кораблей колонистов и уже 200 лет сохраняет иерархизированные сообщества небесного города и Свалки под ним, жертвует собой, чтобы спасти жителей обоих городов.

По сюжету манги, глубоко технологизированное общество Салима уже много лет воюет с группировкой военизированных эсхатологических номадов «Барджек», ведущих свою родословную от средневековых японских разбойников-басяку, занимавшихся охранной конных караванов, и стремящихся с помощью железнодорожной гаубицы уничтожить небесный город, уничтожив и Салим,и Свалку, и на их руинах построив новое общество без эксплуатации и угнетения. Галли, отстаивая путь солидарности между градом Земным и градом Небесным, и придерживаясь гуманистических идей, выступает против уничтожения Салима и Свалки, и с помощью психометриста Хаоса и учёного, ведущего борьбу с кармическими законами Дести Новой добирается до ИИ-суперкомпьютера Мелхиседека. Это имя взято из Послания к евреям, главы 7: «Ибо Мелхиседек, царь Салима…по знаменованию имени царь правды, а потом и царь Салима, то есть царь мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда» — то есть, по некоторым комментариям, царь был потомком Адама, царствовавшем в библейском Салиме, местом крещения Иоанна Предтечи. После откровения ИИ-суперкомпьютера целостность небесной тверди и города-Свалки оказывается под угрозой, и Галли, с помощью сыворотки, превращающей её кибер-тело в отражение её кармического образа, жертвует собой и связывает небесный город Салим и орбитальный город Иеру (Иеру-Салим), превращаясь в Мировое древо, биотехнологически цветущую форму пост-жизни, узами которого скрепляется твердь. Жертва Галли не прошла понапрасну, так как жители Свалки строят башню до небесного города и заселяют его, имманентизируя рай.

Противостояние града Небесного (Иеру-Салима) и града земного (Вавилона, интернационального города, строящего башню до небес) — одна из главных идей манги Юкито Кисиро. Автор отвергает как попытки Барджека низвергнуть рай силовыми методами, так и технофашистскую тиранию Салима, превращающую людей в послушные индустриальные машины и отчуждая их от человечности, «грязный рай». Только путём человеко- и машинолюбия и солидарности и самопожертвования возможно совершить утопическую спайку и совершить имманентизацию рая на Земле. Не случайно оригинальная манга, которая затем была переработана Кисиро так как мангака вышел из депрессии к началу XXI века, заканчивалась вторым пришествием Галли из утробы Мирового древа, символически показывая наступления киберорганической утопии и кибербожественной благодати Царства божия на Земле и на Небесах, где западный бог синкретическим образом сливается с буддистской кармой, предназначением и пустотой как множественности взаимопроникновения всего сущего.