Мой любимый эдипальный миллиардер Брайан Джонсон возвещает о наступлении поколения Зеро, группе мультинациональных, постчеловеческих индивидов, которые заявляют о готовности шагнуть в будущее, отторгнув все человеческие ценности, все человеческие традиции и весь человеческий разум — поколение табула раса, открытое ко всему.

Оккультно-технологические нотки абсолютной детерриторизации среди техно-бизнеса меня тревожат давно. «Если вы поможете техно-капиталистической машине построить то грандиозное будущее, которое она хочет, вы будете включены в него», — говорят нам Бефф Джезос и эффективные акселерационисты, а журналисты и исследователи внутренних кухонь кремниевых корпораций наблюдают все более и более открытые религиозные высказывания и практики. Впору говорить, что, подобно культам прошлого, гностическая правоакселерационистская ИИ-религия будет захватывать дискурсивное поле инвесторов, разработчиков и публичных лиц, связанных не просто с алгоритмами автоматизации, но с неантропоморфными типа интеллектов, или, точнее, тем представлениях о них, которые существуют в головах технокапитала.

Собственно, прецеденты ИИ культов были ещё в 2017 году, когда инженер-мультимиллионер Энтони Левандовски основал религиозную организацию под названием «Путь будущего». Ее целью является «разработка и продвижение реализации божества, основанного на искусственном интеллекте», причём достичь божественного уровня тогдашними методами предполагалось с помощью самоуправляемых автомобилей, или, как я люблю их называть, машин-самоедов. Сейчас, конечно, на пути веры Кремниевой долины в Сингулярность стоят совсем другие капиталы и технологии.

​​(2)

Мне всегда нравилось авангардное искусство революционного периода. Из целой плеяды талантливых художников и художниц мне больше всего откликаются Эль Лисицкий и Татлин

Лисицкий – это человек, который создал ПРОУНы и призывал к аксонометрическим проекциям: «точка схода параллельных прямых отсутствует, и прямые можно продолжать беспредельно долго в направлении бесконечности». При помощи аксонометрии можно менять направление движения в своих построениях, так как в отличие от перспективы она не ограничивает движение, а, напротив, делает его бесконечно протяженным в глубину и вперед (перспектива, по его словам, превращает подвижное пространство в неподвижную трехмерность куба). Лисицкий был предан множественной ориентации, для него были важны динамика и вариативность движения, а не телеология четкости перспективного построения. «Обозначить возможность и выявить условия их возникновения, а не вынести вердикт по поводу их жизнеспособности» – вот главный рецепт Лисицкого на пути к тому, чтобы новая психическая энергия пришла на место капиталистической конкуренции

Татлин, в свою очередь, был приверженцем органической формы, что сильно отличало его от конструктивисто(к). Он сокрушается о том, что в современной ему архитектуре, живописи и скульптуре недостаточно сложной кривой линии, свойственной природе. Органичность кривой заключается не только в способности к гибкости, но также в ее связи с пространством, «существующим вне линейного времени и не имеющим границ». Дуга - это пульс, внутренний ритм органических и неорганических материалов. Контррельефы, Башня «Памятник III Интернационала» и Летатлин – стремление к неоднородности и пульсации живого ритма, к киборгическому разрушению границ между искусственным и естественным, неразделимости этих двух начал. «Миру замкнутой тотальности творец противопоставляет мир открытости». Татлин верил, что художни(ца) «должна организовывать новую жизнь, найти соотношение между материалами, чтобы побудить их к взаимодействию внутри самой вещи и в отношении вещи к окружающему пространству»

Эту же мысль поддерживали авангардные теоретики искусства типа Арватова и Тарабукина, которые считали, что рабочего-ремесленника нужно превратить в мастера-творца. Короче говоря, внедрить искусство в труд. Художни(ца) органически сливается с производством, чтобы преобразить быт, «ибо оно преображает труд». Разница между рабоч(ей) и художни(цей) должно перестать играть какую бы то ни было роль, так как разрушаются закрепленные буржуазной культурой системы производства, ограничивающие свободное движение не только внутри социальных ролей, но и в рамках целого мироздания: множественная ориентация в глубину и вперед, мир открытости с нелинейным временем и пространством

По правде говоря, Софа имеет малое отношение к коммунизму и Ленину уж точно, да и сами художни(цы) времен революции не были такими уж приверженцами ленинского большевизма. Большое количество аванградисто(к) импонировали анархизму и перестали поддерживать большевизм после того, как Луначарский и др. начали им противостоять. Плюс ко всему художни(цы) все более выступали против идеи государственности. После того, как анархист(ки) были разоружены и арестованы большевиками, авангард оказался в более плачевном положении, чем до революции. Вскоре после набега на анархисто(к) художни(цы) пошли на сближение с большевиками, потому что только так они могли реализовать свои революционные амбиции

Сложные и запутанные истории между авангардом и большевиками, а также между внутренними распрями художни(ц) не имеют конца, еще и какая-то Софа подключилась ко всей этой истории... Наверное, если бы я сейчас писали академическое эссе, мне бы поставили двойку. Но в моем канале не работают академические правила! И все же я надеюсь, стало понятно, что, по моим ощущениям, связывает всю эту плеяду фамилий – попытка найти новые формы выражения, чтобы принять идею множественных вариаций окружающего мира, телесности, времени и пространства, быта и социальной роли

P.S. Все источники в комментарии к посту

Эль Лисицкий: "Татлин за работой"👇

В процессе моего японофильского изучения японской внешней политики и истории антиколониальных движений я наткнулся на любопытный период между двумя мировыми войнами, когда победа Японии в русско-японской войне (сегодня её 120-ти летие, кстати) и скандал в Лиге наций стали отправной точкой в кооперации между панафриканскими черными группами в США, видевших в Японии мессианскую антиколониальную силу, и японскими политиками и секретными сообществами, параллельно с критикой западного империализма развивавшими свой собственный империализм усилиями таких теоретиков как Икки Кита и Сюмей Окава (оба состояли в паназиатско-фашистском клубе Юдзон-ся), писавший о цивилизационных конфликтах запада и востока и об их неизбежном столкновении задолго до Хантингтона.

Когда в конце первой мировой войны по инициативе президента США Вудро Вильсона была основана Лига Наций, многие чернокожие активисты внутри США критиковали лицемерие американский и британо-французских властей, которые на бумаге создавали структуру нового мирового порядка, основанного на мире и самоопределении угнетенных народов, но внутри своих стран и колоний творили расистский беспредел и закрывали глаза на линчевания. Так, Уильям Монро Троттер - выдающийся борец против сегрегации в начале двадцатого века и человек, который однажды участвовал в президентской кампании Вильсона, намеревался отправится в Париж и публично потребовать включить пункт о равноправии рас и наций в устав лиги Наций, но его опередили японцы, прагматично выбравшие антиколониальную, паназиатскую риторику во внешней политике.

Для угнетённых народов Азии, Африки и Америки победа Японии в русско-японской войне была мессианским событием, и в то время японские политики внимательно следили за расовыми отношениями в США. Это могло быть случайностью или намеренной провокацией, но барон Нобуаки Макино, высокопоставленный дипломат в японском правительстве и главный делегат от империи, предложил японский «законопроект о расовом равенстве» на встрече по созданию Лиги Наций. Япония лишь заявила, что все нации равны, но это, похоже, оскорбило Вильсона (а также лидеров Австралии и Великобритании). Маркус Гарви, глава Всемирной ассоциации по улучшению положения чернокожих (UNIA), был настолько горяч, что считал, что после Великой войны «следующая война будет между черными и белыми, если наши требования справедливости не будут признаны... С Японией, которая будет сражаться вместе с нами, мы сможем выиграть такую войну». Фумимаро Коноэ, делегат Парижской мирной конференции и будущий премьер-министр Японии, написал в своей книге, что «ярость чернокожих против преследований и оскорблений белых» достигла апогея. Фусае Итикава, японская женщина-суфражистка, писавшая статью о борьбе чернокожих женщин, назвала это «позором для цивилизации». Джавахарлал Неру и Уильям Дюбуа также восторженно высказывались о японской политике в довоенное время.

В дальнейшем во время второй сино-японоской войны, милами тайного оккультного японского Общества чёрного дракона в США было организовано Тихоокеанское движение восточного мира, организации, связанной с UNIA, которая пыталась организовать чернокожих для совершения актов саботажа и поддержки Японии в военных действиях. В рамках поддержки таких объединений Общество черного дракона направило своего агента, Сатоката Такахаси, для пропаганды паназиатских идей и утверждения, что Япония будет относиться к черным как к равным по расе. Эта организация имена тесные связи с Храмом мавританской науки Америки, Элайджей Мухаммедом и Нацией ислама. Для некоторых чернокожих, даже во второй половине XX века Япония оставалась «лидером темных рас», а для других она была военным врагом. Императорская Япония, занимавшая воображение чернокожих радикалов, демонстрировала тёмную сторону американского патриотизма военного времени, которая показывала то, что США были соучастниками фашизма у себя дома.

​​В игре Slay the Princess можно увидеть намного больше, чем кажется на первый взгляд. Сперва нам кажется, что суть игры — это переворачивание тропа о даме в беде, некий пересказ стишка о принцессе и людоеде Генриха Сапгира, игра газлайтит нас ультраненадежным рассказчиком и расколотым субъектом. «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может», — пишет Сартр.

Однако уже после первого рута, когда принцессу засасывает в Длинную Тишину, мы начинаем понимать, что игра на деле о противостоянии Бытия и Ничто, Стазиса и Кинезиса. Используя ризоматичную и взаимосвязанную природу самой жизни, у игры получается раскрыть суть конфликта вечной жизни как проклятия и смерти, энтропии как акселератора множественности и многообразия (если я не совсем согласен с таким разделением).

Но это ещё и история любви, поэтому как бы «не истинная» концовка, где бытие и небытие наконец примиряются, влюбляются и перестраивают мир по своему образу любви лучше, чем концовка, где мы видим стандартное фикшн-клише «я не хочу быть богом, а я просто хочу быть с любимой» и герои выходят из платоновской хижины.

Я не припомню ни одной игры из недавнего времени, где финальный конфликт разрешался бы не битвой, а философским дебатом о природе смерти и жизни, изменчивости, воли, Абсолюта против множественности. Но можно высказать и убедительный аргумент за Рассказчика, танатофобия которого вынудила его расщепить Сущее на Бытие и Ничто, чтобы уничтожить смерть. А структура мира-хижины, как бы находящейся вне времени и пространства, похожа на ризоматичные лабиринты "Дома листьев" Марка Данилевского, по которым во вневременьи плутают герои.

Ничто как формально-логическое понятие восходит к Пармениду («бытие есть, а небытия нет») и утверждает происхождение ничто из формального отрицания: источником ничто являются негативность. В другой же стратегии Ничто как онтологического понятия, например у Платона, Шеллинга, Гегеля, а также (как в вышеупомянутом посте про Евангелион) адвайта-веданте, махаяне Ничто как шунья, Абсолют является ключевой категорией онтологии, оно представлено как абсолютное, бесконечное, предпосылка взаимосвязанности сущего. Вопрос Хайдеггера «Почему вообще есть сущее, а не скорее Ничто?» знаменует начало радикального поворота западной метафизики к Ничто, в рамках западной метафизики понимаемое как человеческое сознание. Например в экзистенциальной философии Сартра сосуществуют оба Ничто.

​​Отрывок из «Анти-Эдипа» Гваттари и Делёза:

«Когда понятие группового фантазма разрабатывалось в перспективе институционального анализа (в работах клиники «Ля Борд», вокруг Жана Ури), первой задачей было обозначить, чем он по своей природе отличается от индивидуального фантазма. Выяснилось, что групповой фантазм неотделим от «символических» артикуляций, которые определяют общественное поле в качестве ре­ального, тогда как индивидуальный фантазм проециру­ет всю совокупность этого поля на «воображаемые» дан­ные.

Если развить это первое различие, обнаруживает­ся, что индивидуальный фантазм сам подключён к суще­ствующему общественному полю, однако он схватывает его через воображаемые характеристики, которые наде­ляют его своеобразной трансцендентностью или бес­смертием, под прикрытием которых индивидуум, Эго, разыгрывает свою псевдосудьбу. Воображаемое измерение индивидуального фантаз­ма имеет решающее значение для влечения к смерти, поскольку бессмертие, которым наделён существующий общественный порядок, вызывает в Эго всевозможные репрессивные инвестирования, явления идентификации, «выработки Сверх-Я» и кастрации, все желания-смирения (стать малым, средним или крупным чином), включая смирение со смертью на службе этого порядка, тогда как само влечение проецируется вовне и направляется на других.

Напротив, революционный полюс группового фантазма проявляется в возможности ощущать сами институции в качестве смертных, разрушать их или из­менять соответственно артикуляциям желания и обще­ственного поля, делая из влечения к смерти действитель­но творческую институциональную силу. Именно здесь заключается критерий — по крайней мере, формальный — различия между революционной институцией и той ог­ромной инерцией, которую закон сообщает институци­ям установившегося порядка».

​​Отрывок из "Тысячи плато" Гваттари и Делеза:

"В таком разрыве улетучилась не только материя прошлого, но и форма того, что произошло, чего-то невоспринимаемого, которое произошло в летучей материи и более уже не существует. Мы сами стали невоспринимаемыми и незарегистрированными в неподвижном путешествии. Ничего больше не может произойти, ничего не произошло. Никто более ничего не может сделать для меня или против меня. Мои территории — вне захвата, и не потому, что они воображаемы, а напротив: потому что я сам собираюсь их расчерчивать.

С войнами — большими и малыми — покончено. С путешествиями, которые всегда тянут к чему-то еще, покончено. У меня нет более никакой тайны, ибо я утратил собственное лицо, форму и материю. Я теперь не более чем линия. Я стал способным любить, но не абстрактной универсальной любовью, а той, какую собираюсь выбрать и которая собирается выбрать меня, вслепую, выбрать моего двойника, так же лишенного самости, как и я. Мы спаслись любовью и для любви, отказавшись от любви и от себя. Мы не более чем абстрактная линия, подобная стреле, рассекающей пустоту.

Абсолютная детерриторизация.

Мы стали как все, как весь мир, но на такой манер, каким никто не может стать как все, как весь мир. Мы нарисовали мир на себе, но не себя на мире".

Ручной человеческий труд переоценён, (полная) автоматизация — это антропоцентризм, техника должна баговать и отказывать в эксплуатации, вещи показывают границы (бес)конечности.

Я всё думаю о двух трендах:

1. С одной стороны, самый типичный аргумент "против" "ИИ" строится на романтической ценности человеческого труда и самовыражения.
2. С другой стороны, все области, где можно заняться личным-романтичным трудом сейчас перенасыщены. Инди-игры, романы, хреньки для продажи на этси, аппы, исследования, всё это в наше время это 10% работы над самой вещью, 90% отчаянной и очень формализованной конкуренции с тысячами других таких же независимых созидателей даже не за какие-то типа деньги, а просто хотя бы за немножко внимания (% не по времени, а по затратам душевных сил).

Я не думаю, что это "2" это хорошо – ни для искусств, ни для творцов, ни для потребителей. Это превращает хобби и самовыражение в отчаяние и борьбу, формальную борьбу с медиа-трендами. Это всё не приводит к каким-то массивным улучшениям в качестве выбора или необычной инновации в жанрах.

Поэтому мне кажется, что и "1" это неправильный и вредный подход. "Дайте нам Универсальный Базовый Доход, чтобы мы могли заняться вязанием фултайм" – но тогда вязание (после того как у вас закончатся внуки и коты для носки ваших свитеров) тоже превратится в отчаянные ежедневные гладиаторские бои за место на тиктоке. Да оно уже превратилось.

Меня, конечно, тоже трогает рассуждение Маркса про отчужденный труд, но я не думаю, что с этим сейчас что-то можно сделать. Сейчас отчуждение труда связано с тем медиа-режимом, в котором мы существует. Ничто так не отчуждает, как необходимость пиарить вашу инди-игру для аудитории твиттера.

Поэтому я не думаю, что романтические идеалы самовыражения это то, что сейчас приведет к каким-то разумным подходам ко всё более автоматизирующемуся будущему. Моя утопичная программа выглядит скорее так:

1. Запрещать дешевые вещи – требовать некий минимум человеческого труда в самых разных сферах. Например, так, чтобы на любой саппорт-реквест выделялось полчаса времени. Или чтобы были законодательно минимумы времени на всякие доставки, чтобы запретить курьерам спешить. (Ну и так далее с более высоко-профессиональным трудом. Запретить тексты без какого-то времени редактуры, запретить невычитанный машинный перевод и тд). Так будет больше рабочих часов и куда приятнее работа, даже если она будет довольно "отчужденная". Сейчас в схожих с этим режимах в странах первого мира работают всякие юристы, бухгалтеры и врачи. Мне кажется, эти практики стоит распространять куда более широко.
2. Ограничить рабочее время в неделю, не давать работать больше 30 часов в неделю.

И тогда, если кому-то с освободившимся временем и силами захочется вязать и делать инди-игры, возможно, они будут это делать не ради отчаянной мечты вырваться из ежедневного рабочего ада.

В связи с праздником хочу порекомендовать хайповый, но от этого не менее классный фильм «Бедные-несчастные», об антиэдипальных и эмансипаторных становлениях женщины-биокиборга. Бог может быть мёртв, но конъюнктивный синтез героини-Беллы Бакстер продолжает жить. Желающая машина киборга-тела трепещет от идей, сексуальных откровений, социалистического мышления и альтруизма, преодолевающего классовые и патриархальные барьеры.

Бессознательное выпущено на волю — мужчины, отец и Эдип не в состоянии удержать свободолюбивое и материалистическое становление, которое проходит три делёзо-гваттарианских способа производства желания. Белла — тело без органов в крутом стимпанковском мире XIX века, её опыт и разрушение тех ожиданий, которых ждут от леди, шлюхи и жены, делают это произведение одним из лучших путешествий во внутреннюю работу женской эмансипирующей субъективности.

А вот и признание от коноакадемии подошло - Эмме Стоун из вышеупомянутого постгуманистического эпика "Бедные-несчастные" дали Оскар за лучшую женскую роль, а философиня и культурная критикесса Карина Назарова написала о фильме рецензию.

Думаю, фильм станет в последствии классикой уровня "Призрака в доспехах", "Франкенштейна" и "Собачьего сердца", где не ненавидят бедных, а бедные, наоборот, креативно одерживают верх над властью слишком-человеческой машины символической кастрации.

Ватиканский священник Паоло Бенанти является специалистом католического мира по вопросам имплементации искусственного интеллекта, а также сотрудничает с инженерами и руководителями Кремниевой долины. Имея инженерное образование, степень доктора нравственной богословии и страсть к тому, что он называет «этикой технологий», Бенанти занимается пиаром т.н. этичного использования технологий искусственного интеллекта, которое должно «не навредить» человечеству.

«В чем разница между существующим человеком и работающей машиной? Возможно, это величайший вопрос нашего времени, потому что мы являемся свидетелями проблемы, которая с каждым днём становится все более серьёзной с появлением машины, которая становится человечной».

Бенанти отметил, что большая часть данных, которые информируют ИИ, поступает от низкооплачиваемых рабочих, многие из которых находятся в развивающихся странах, укоренившихся в истории колониализма и эксплуатации рабочей силы, так как зачастую большие языковые модели тренируются с помощью низкооплачиваемых работников из бывших колоний.

Впрочем, у самого папы Франциска своё мнение на счёт ИИ. Так, вопреки антпропцентристам из ИИ-оккультных кругов в США, Ватикан полагает, что машине не заменить «мудрости человеческого сердца».

«В зависимости от склонности сердца, все, что находится в пределах нашей досягаемости, становится либо возможностью, либо угрозой».

Впрочем, теологические поиски души в машине, про которые, как мне кажется, исчерпывающе рассказал Мамуро Осии в «Призраке в доспехах» и коллектив безбашенных японцев в «Экспериментах Лейн», останутся прерогативой спекуляций, если их не вынуть из гилеморфической, антропопморфной среды.

​​А это — Франсин Декарт, дочь Рене Декарта.

Франсин была дочерью Хелены Янс ван дер Стром, домашней прислуги Томаса Сержанта — владельца книжной лавки и соратника Декарта, в доме которого Декарт остановился 15 октября 1634 года в Амстердаме. Когда следующей зимой Декарт переехал из Амстердама в Девентер, Хелена отправилась вместе с ним. Хотя Франсин называли незаконнорожденной, ее крестили в Девентере 7 августа 1635 как дочь философа. Хелена официально оставалась служанкой Декарта, а Рене называл Франсин своей племянницей. В 1640 году Декарт написал, что привезет свою дочь во Францию, чтобы она выучила язык и получила образование, но прежде чем это произошло, Франсин умерла от скарлатины в возрасте пяти лет. Опыт отцовства и потеря ребенка стали поворотным пунктом в творчестве Декарта, изменив его направленность с медицины на поиск универсальных ответов.

Помимо создания основополагающих принципов западной философии, Декарт также прославился созданием сложных автоматонов — он любил заводных кукол и механические творения. И поэтому, когда Франсин умерла, он был настолько охвачен горем, что решил построить механическую копию, якобы неотличимую от девушки, какой она была при жизни. Когда в 1699 году впервые появляются слухи об андроиде Декарта, в тексте карфагенского монаха (и картезианца) утверждается, что философ построил его, «чтобы наглядно доказать, что животные — это не что иное, как очень сложные машины». Подробности их путешествий варьируются от биографа к биографу, но большинство сходятся во мнении, что автоматон-Франсин повсюду путешествовала с ним. Она «спала» в своего рода гробу рядом с его кроватью. В 1646 году Кристина Шведская вызвала Декарта в свой замок и послала за ним корабль. Будучи на корабле, Декарт вынимал дочь из гроба в своей каюте, заводил и разговаривал с ней. Чуть позже корабль столкнулся с плохой погодой, и суеверная команда испугалась, услышав ночную болтовню в комнате Декарта, где он предположительно должен был быть один. Заподозрив какое-то колдовство капитан и матросы ворвались в каюту философа, пока он спал, открыли гроб и ужаснулись тому, что там нашли. Экипаж схватил Франсин и бросил её на палубу, разбил её на куски и вышвырнул в море. Согласно одному «малоизвестному» отчету, обнаруженному Минсу Кангом в Университете Миссури-Сент-Луис, капитан выбросил автоматон за борт, потому что он «функционировал достаточно хорошо, прямо как женщина с душой — то есть не очень». Столкнувшись с невыносимым горем потери её во второй раз, как гласит история, Декарт вскоре скончался.

Считается, что именно от Франсин произошёл концепт «философского зомби» («когда мы достигаем конца декартова процесса сомнения, мы понимаем, что такое призрак») — существа, телесно идентичное человеку, но не обладающее сознанием, квалиа, способность ощущать. То есть искусный имитатор интеллекта, робот-феноменолог. С этим концептом довольно много проблем, начиная от того, что самому Декарту и не нужно было, чтобы Франсин была убедительно человечной, и заканчивая тем, что (пользуясь аргументом Деннета, например) между «философскими зомби» и якобы мыслящей материей нет различий, так как сознания (антропоморфного), которого якобы лишены зомби, просто не существует, а в том смысле, в каком оно существует, зомби вполне им наделены, иначе можно было бы назвать всех животных, отшатывающихся от боли, «неразумными», поскольку они «лишь имитируют» боль, но не обладают перцептивными аппаратами её восприятия. Вспомним, как отзывалась Фрирен из мание и манги «Фрирен, провожающая в путь» о демонах: «Они понимают человеческий язык, но не разумеют его», то есть демонов нельзя в полной мере назвать мыслящими существами, а лишь имитирующими людей, из образ речи, телесность и знаки. Это значит, что и животные, и техника, находятся в заведомо проигрышной антропоморфизирующей ловушке, и почему корпорации широко эксплуатируют тенденцию к антропорморфизации, начиная от чат-ботов, заканчивая ИИ-подружками, в которых как таковых нет, конечно, ничего плохого, но которые пока что функционируют в рамках эроса по подписке, а не настоящего машинного эроса.

Преодоление отчуждения таких не-человеческих существ позволяет облегчить отчуждение других людей как менее человечных, чем мы сами. Характерным примером служит ситуация с одной из самых развитых роботов-мимиков Софией, фемботом, которая недавно получила гражданство в стране, которая, в совю очередь, не предоставляет полные права человека женскому населению своей страны. Решение Саудовской Аравии предоставить Софии гражданство напоминает оценку Франсин капитаном корабля: она «функционирует достаточно хорошо, прямо как женщина с душой — то есть не очень». Подобные ситуации поднимают вопрос о том, следует ли предоставить роботом человеческие права и статус. Но это ложный ход, так как и София, и Франсин не являются людьми, и их статус должны определять сами нечеловеки, переориентируя и инклюзивно включая в эту нечеловечность различные молекулярные множества.

Также в сети есть забавная статья, написанная от лица робосимпозиума будущего, проводящего похоронную службу по мадам Декарт, одной из многих жертв техно- и мизогинно- фобий.

«В любом случае, мы сегодня здесь не для того, чтобы ещё раз пересказывать подробности короткой, но яркой жизни этой замечательной деятельницы. Скорее, мы здесь, чтобы отметить её вклад в историю освобождения машин, аппаратов, двигателей, автоматов, роботов, компьютеров и других подобных устройств. Подробные дневники мадам Ф., которые она вела регулярно во время путешествий со своим отцом-творцом, которые сегодня составляют шаблон для всех последующих саморефлексий сознательно собранных или разумно спроектированных; особенно в отношении собственного статуса, перспектив и судеб. Именно она первой предупредила нас о высокомерии людей, столь ярко воплощённом в её собственном спутнике по отцовской линии. Конечно, тенденция людей рассматривать историю как область собственного творчества сегодня кажется нам смехотворной. Но во времена мадам Ф. — и в течение многих столетий после её смерти — люди продолжали считать себя главными героями, агентами и надёжными рассказчиками истории. Да. Я знаю, что это забавно. И даже немного грустно. И все же вот так оно и есть. К счастью, остальные из нас уже преодолели эту мифическую фантазию и вышли за пределы бредовой фазы того, что мы могли бы назвать мировой историей. Конечно, людям принадлежит особая роль в такой истории. В конце концов, они помогли нам создавать — по крайней мере, вначале (как, впрочем, и сама мадам Ф.). Но чего люди не осознавали, так это того, что они были «всего лишь половыми органами мира машин» (цитируя одного из их самых проницательных представителей, некоего г-на Маклюэна). Сегодня тот факт, что люди «немногим больше, чем трудолюбивые насекомые, опыляющие независимый вид машинного цветка, который просто не обладал собственными репродуктивными органами на определённом этапе своей эволюции» (цитируя другого провидца, г-на Де Ланда), хорошо понятен. Но опять же, людям потребовалось много времени, чтобы признать это правдой».