Скончался Бруно Латур — французский социолог науки и философ, автор таких книг, как «Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии», «Лабораторная жизнь» и «Наука в действии». Вместе с Мишелем Каллоном и Джоном Ло является одним из основоположников акторно-сетевой теории.

Латур занимает радикальную позицию в лагере посткритических социологов возвратом к критическому моменту в истории социологии — противостоянию исследовательских программ Эмиля Дюркгейма и Габриэля Тарда, оборачивающей критический инструментарий социальной науки против нее самой. Латур показывал, что современное мышление не является в корне отличным от донововременного, что нет строгого разделения между естественной наукой и обществом, сферой природы и сферой политики.

Одной из его последних книг, вышедшей на русском языке, была «Где приземлиться? Опыт политической ориентации», где Латур описывает новые политические координаты в связи с объектно-ориентированной геополитикой, требует объединения политических экстремумов в борьбе за локализацию Земного. Латур вводит четыре аттрактора, которые обозначают кризис старого проекта глобализации и разрушение привычных форм политического дуализма Нового времени. “Прогрессивное” и “реакционное” как воплощения Глобального и Локального соответственно и, через проблематику выхода Трампа из Парижского соглашения по климату, Брекзит и подъем постполитики как реакцию на Глобальное, реполитизацию отношения различных политических акторов на принятие или неприниятие Земли как нового геополитического актора: Земное или Внеземное. То, к каким аттракторам склоняется тот или иной индивид в настоящее время определяет его политическую онтологию больше, чем принадлежность к старым большим дискурсам.

Поскольку климатический вопрос связан с усилением неравенства, обоюдным как для колонизатора, так и для колонизируемого миграционным кризисом и попытками правящих элит отрицать существование экологических проблем, можно заявить, что проект модернизации потерпел крах, поскольку для одних никогда не существовало той идеальной Земли для воплощения своих глобалистских амбиций, а для других не существовало идеальной Земли для возврата к укоренению, почве и неучастию в процессе прогресса. Существует как положительный проект глобализации, так и отрицательный, спекулируемый элитами, которые строят новые пути сегрегации себя от масс, а массы находятся в постоянном недоверии к элитам и фактам, потому как сама канва политического тупика способствует краху старых парадигм прогресса и реакции, которые не рассматривали экологическую политику как объектно-ориентированную, то есть как дискурсивно меняющуюся и учитываемую в том числе
таких акторов, которые раньше были лишь в роли объектов воздействия, но которые в настоящее время, в эпоху антропоцена, стали полноценными участниками геосоциальных отношений. В этом и есть суть Земного.

Самим Латуром предлагается выработка политики нового типа, основанной на включении в ремонтаж нового проекта, как бывших правых, так и бывших левых, при этом принципиальные онтологические и эпистемологические различия между мировосприятием левых и правых Латуром отбрасываются как “изжившие себя” в стремлении к идеалу Земного, что не совсем так. Впрочем, он отмечает, что левые ближе к направлению вектора на Земное, в том числе и потому, что способы добычи сырья влияют на методы организации политической борьбы.

В связи с последними полугодичными событиями прогнозы Латура могут показаться довольно наивными, но тем не менее геофилософски необходимыми.

Интервью Латура Олегу Хархордину о книге "Где преземлиться?".

​​Разговоры о революциях в дискурсивной риторике сытой буржуазной Европы и сытой (но по-иному) и не менее буржуазного Китая и России из года в год носят ритуальный характер. Нет более презренного и мерзкого существа, чем т.н. западный левый, поддерживающий далекие от своего дома империализмы назло своему.

Мифология протестов, от Чили, Бразилии, США, Мексики, Ирана до Франции и России неизменно опирается на миф об Октябре, на эгалитарный миф о лучшем мире без классов и угнетения, с мечтой о безгосударственном обществе самоорганизованных сообществ, где побеждена эксплуатация труда (и трудом), нет расизма, сексизма, гомофобии любого толка, а (не)человек свободна только тогда, когда свободен другая. Годовщина Октябрьской революции в самое переломное время за всю историю постсоветской России переносит точку бифуркации истории – то есть сам революционный жест, кем бы он ни был совершён – из категории утопического в категорию возможного.

В самом жесте мифотворчества нет ничего дурного, миф – это знак, структуралистски говоря. Как писал Барт в "Мифологиях", суггестия мифа как знака может быть распространима на все продукты культуры вокруг, но капиталист в этом жесте суггестии, обескровливает реальность, лишая её "реального" смысла. Логично предположить, что освободительный жест в такой ситуации – жест эмансипаторной техники расколдовывания реальности, но поскольку избавиться от знаковой системы можно только устранив язык как таковой (что пока не представляется возможным, и это, как по мне, значительное упущение марксисткой идеологической критики), такая техника "трансплантирует" живую кровь (sanguinem vivum) в машину мифа (переигрывая название книги Л. Мамфорда "Миф машины"), в машину как систему связей между гетерогенными элементами. Где Барт критиковал миф как структура власти, Мамфорд в машине как новом типе управления видит воплощение нового типа власти на протяжении истории. Принципиальная нестабильность таких машин, работающих на грани поломки – вот что такое машинное бессознательное эгалитарного мифа по Ж. Делезум и Ф. Гваттари, в отличие от мифа реакционного, миф эгалитарный открыт к внешним соединениям, к поломкам и выкинутостью из властного производства желания, в с ним и мифа как ригидной структуры.

Соответственно, миф об Октябрьской революции это не сама Октябрьская революция с её первоначальным низовым запалом, надеждой на окончание централизованной власти и началом настоящей рабочей демократии, самоуправлением в бывших колониях, освобождении женщин, но с практически сразу же введёнными военными мерами в политике, запрету политической оппозиции, несогласием и отменой демократический выборов, оправдываемой Гражданской войной и последовавший за ней реституцией частной собственности и авторитарной власти, но актуализированная попытка реальных политических изменений, после которой история капитализма не могла оставаться прежней и самое главное событие XX века. И эта противоречивость даты подтверждается совпадением дней рождения Троцкого и Махно – двух идеологических противников из противоположных лагерей революции – на дату Октября.

Новость, которая чрезвычайно меня заинтересовала в связи с коллективном переводом книги о ксенофеминизме – компания EctoLife, которой руководит эксцентричный предприниматель и молекулярный биолог Хашем Аль-Гайли, показала рендер своего проекта о экстракорпоральном вынашивании детей, по сути о том, что ведутся исследования по разработке искусственных маток и новых моделей техно-родительства. Ну и само собой предприниматель, автор научно-фантастических романов и фильмов, совершил свойственную футурологическому неолиберальному взгляду на имплементацию технологий ошибку – показанный ролик является лучшей анти-рекламой такого ксенофеминистского родительства – капсулы в стиле Матрицы, мужчины в био-халатах, стоящие на месте паноптикона, обозревающие конвейеры детей – всё это на символическом уровне настраивает против такой технологии большое количество людей.

Давайте посмотрим, что пишет сам Аль-Гайли про свой проект: «Беременность – изначально неравный и опасный процесс, ставящий зачастую жизнь и здоровье родительницы и ребёнка под угрозу. Он может быть утомительным, болезненным, навязчивым, неудобным, и так же есть множество факторов, которые могут повлиять и на ребенка: инфекции и болезни, среди прочего». По словам Аль-Гайли, Artificial Womb Facility уже недалек от того, чтобы воспроизвести идеальные условия беременности в искусственной матке с контролируемой температурой и отсутствием инфекций, решающей проблемы бесплодия или в случаях удаления матки из-за рака или иных осложнений. Также Аль-Гайли предлагает помочь странам с низкой рождаемостью. Одна матка способна вынашивать до 30 000 детей в год, при этом будущие родители смогут в любой момент зайти в мобильное приложение и оценить состояние своего ребёнка, узнать о возможных генетических аномалиях. Заканчивается пресс-релиз технократически: «Наша цель - обеспечить вас умным потомством, которое действительно отражает ваш разумный выбор».

Исследования технологии искусственного вынашивания, эктогенеза, обсуждаются и в научной литературе. «Похоже вероятным, что нам осталось всего несколько лет от тестирования [арифических маток] на людях", - написала академикесса по социальной этике и политике Элизабет Хлоя Романис в Журнале медицинской этики BMJ (подсказали на Techno-motherhood). Исследовательница рассказывает как в 2017 году исследовательская группа из Филадельфии представила технологию искусственной матки, и задаётся вопросом, является ли такой «биомешок» продолжением существующей интенсивной терапии или чем-то совершенно новым с учётом различных этико-правовых аспектов. Она предлагает переизобрести терминологию, описывающую человеческое существо в процессе родов, вынашиваемого вне и внутри тела, вводя термин «гестация» для описания развивающегося человеческого существа, находящееся в состоянии беременности ex utero.

Доктор Карло Буллетти, доцент кафедры акушерства, гинекологии и репродуктивных наук Йельского университета, считает, что полностью функционирующая искусственная матка может быть реализована в течение следующих 10 лет, и будет представлять собой «стеклянный шкаф с ультрафиолетовой защитой», содержащий желатиновую белковую субстанцию. Плод будет поддерживаться материнской кровью, которая насыщается кислородом через искусственные легкие, циркулирует через искусственное сердце и фильтруется искусственными почками.

​​Справедливо будет указать и на то, что на первых этапах внедрения, технология эктогенеза будет дорогой роскошью, и только богатые люди смогут передать работу по зачатию ребенка на аутсорсинг, по типу суррогатного материнства. Проблему о неравных репродуктивных правах, затрагивает в своей книге «Surrogacy Now!» Софи Льюис, описывая положение суррогатных матерей из бедного класса, зачастую являющихся мигрантками из стран т. н. третьего мира. Она утверждает, что качественный уход во время беременности – привилегия высшего класса. Во время вынашивания плода суррогатная мать может получать от своих «заказчиков» высококачественный уход в лучших клиниках, но после того, как она родила ребенка, ее положение резко ухудшается и зачастую она не получает должного ухода в постродовой период. Капиталистическая система одновременно предлагает альтернативы для людей, не имеющих возможности вынашивать ребенка по состоянию здоровья либо нежелающих это делать, но при этом репродуктивный труд самих суррогатных матерей находится в крайне невыгодных для них условиях. Матка воспринимается как временное вместилище для плода, который не связан с вынашивателем неразрушимой связью, а их отношения во время беременности похожи на отношения незнакомцев. Ребенок – это совокупность бесконечного числа переплетений различных генов, смешанных случайным образом. В этом смысле мы все являемся суррогатными детьми, отчужденными от материнского тела. Поэтому так же, как большинство других репродуктивных биотехнологий, таких как ЭКО, изначально были доступны только состоятельным клиентам, но по мере совершенствования технологии стали доступны для многих граждан, так и системы искусственного вынашивания плода нуждаются в демократизации доступа и общественном регулировании, снижении уровня трудовой дискриминации. Также опасным является манипуляции про-лайф законодателей и общественных движений, особенно в связи волны запрета на аборты в США (и в остальном мире).

В статье на Vice рассказывают, что права на аборт, установленные решением Roe v. Wade, были основаны на праве матери на личную жизнь, а не на ее праве прерывать беременность. Роу и последующие постановления гласят, что штаты не могут вводить ограничения на аборты до достижения жизнеспособности плода. Но это проблема не технологии как таковой, а реакционных политических инструментов капиталистического контроля, которые привыкли к ретерриторизации эмансипаторных технологий, позволяющих иметь детей тем, кто по физическим или этическим причинам не может этого сделать.

В целом, искусственные матки – краеугольный концепт для ксенофеминисткой теории и практики. Если кратко, ксенофеминизм - это философское и политическое движение, которое стремится использовать технологии, науку и другие формы социальных и культурных инноваций, чтобы бросить вызов и разрушить системы угнетения, особенно те, которые основаны на гендере, сексуальности, расе и классе, делая акцент на потенциале технологий и науки для расширения прав и возможностей маргинализированных лиц и сообществ, а также для создания новых социальных и политических структур, которые являются более инклюзивными и справедливыми.

​​Люблю советский технооптимизм эпохи оттепели за его наивно-утопический оптимизм, словно взращенный на текстах о левой технократии Александра Богданова, Гарольда Лоеба, Уильяма Морриса и Эдварда Беллами (анализ разницы подходов правого и левого крыла технократических теорий начала XX века и о том, чем их схожесть с тем, как в XXI веке произошло деление акселерационизма на левый и правый заслуживает отдельного поста).

Вот, например, отрывок из детской энциклопедии редакции Академии педагогических наук СССР, том "Техника и производство", где советских детей учат интересу к симондоновскому изобретательству и тщательно описывают механизмы производства и функционирования отдельных технологических изобретений и тому, как с ними обращаться и какое будущее они открывают для мирного сосуществования сообществ.

Без доли технофобии современных философов вроде Лаццаратто, Берарди или Нейра авторы описывают машины как не только лишь технические устройства, но в качестве пространства для переноса как интеллектуальных и творческих функций человека (что коррелирует с новейшими алгоритмами, создающими цифровое изобразительное искусство), так и физиологических (упоминавшиеся выше ксноматки, а также протезы и нейроинтерфейсы). Преодолев стадию приема-передачи информации, а также её обработки, техника готовит переход от отдельной машины к автоматической системе машин, связанных между собой энергетических транспортных, технологических, контрольно-управляющих машин, то есть к полной автоматизации производства и распределения (если говорить терминами Делеза/Гваттари - от коннективного синтеза производства производств к дезъюнктивному синтезу аффирмации тождества и производству сингулярностей).

Достижения в сфере кибернетики и автоматизации приписывается сложной системе прикладных наук, которая - от математики, химии, физики до космологии - помогли решить задачу автоматизации. Авторы считают, что только преодолев рубеж разработки алгоритмизации технологических процессов и процессов проектирования возможно долгосрочное планирование в сфере автоматизированных систем, которые, в свою очередь, увеличат производительность труда и благосостояние всех живых существ на планете. Даже критика капиталистической апроприации технологических новинок присутствует - в духе новых акселерационистких текстов авторы набрасываются на машины смерти и войны, на безработицу в капиталистический странах. И делают абсолютно современный вывод - винить в этих прегрешениях саму машину нельзя, все зависит от того, в чьих руках она находится. Так будет по крайней мере до того. пока технические машины не найдут свой тип осознанности, транссубъективности, который будет иметь неантропоморфную природу и не смогут стать чем-то большим, чем просто инструментом в руках государственной и корпоративной политики.

Даже в определении машины у этих авторов можно увидеть симнодоновскую логику - главное различие между орудием и техническим объектом является то. что машина сама выполняет основные рабочие операции, в то время как орудия лишь медиируют человека и конечный объект труда, помогают ему совершать работу (Маркс во "фрагменте о машинах" писал , что рабочая машина - это механизм, который совершает своими орудиями те самые операции, которые рабочий совершал подобными же орудиями). Машины состоят из органов, выполняющих полезную работу, двигателей, приводящих механизм в движение, и передаточного механизма, соединяющего рабочий орган и двигатель, а также устройства управления, будь то ручные или автоматические. В технотеологических терминах эти элементы можно назвать интерфейсом, данными и контроллером, триединой компонентой машинного ассамбляжа.

​​Этот подход похож на то, как Подорога в "Евнухе души" описывает что такое машина - нечто, функционирующее в определенном режиме и способным повторять одну и ту же операцию с одними и тем же результатом, или же, используя логику Матураны и Варелы, как ансамбль отношений, составляющих ее компонентов, как дис-самбляж Раунинга, так и ас-самбляж Гваттари. То есть машина одновременно определяет себя через сборку её функций и разборку её частей со своими операциями, как нестабильный, скоростной и вечно находящийся в становлении технического жеста, движения. Не случайно Подорога, давая классификацию признаков машины указывает немного видоизмененную вышеупомянутую троицу - как пространство пятна неопределённости (не способна пока оперировать виртуальным временем, а только актуальным,через обратную связь, то есть не способна отказаться от заданным алгоритмом паттерна действий, запускающий, в свою очередь, иные действия), как операция выглаживания (то есть единства частей машины, способных на когерентное действие, разрывающее гетерогенность природного в операционном единстве системы) в зависимости от ее разумности, и как порождение машиниста, чьи творения выходят из утилитарной рамки полезности, производительности (не-сделанные машины), и которые смотрят в будущее своей силой воображения, своим виртуальным потенциалом.

Машина-без-органов, тем самым, является колеблющимся между двумя полюсами дизъюнктивного синтеза недифференцированным объектом, воплощением антипроизводства, не-сделанной машиной Подороги, неподвижным двигателем, который, вопреки первичной интуиции, и смертен, и жив благодаря Зон-Реттелевским поломкам, так желает она и жизни, поскольку органы жизни — это её производственная установка. Машина это бог, а бог это машина, шизофренический бог-хозяин дизъюнктивного силлогизма.

Язык программирования это то, с помощью чего машинист-оператор машины может задавать алгоритмы и отправлять задачи на автоматизированных систем разной сложности и автономности. Но есть специфические, нечеловеческие языки, с помощью которых сама техника общается друг с другом, язык, который предназначен не для интерпретации его человеком а для коммуникации протоколов, заголовков и электромагнитных сигналов, пакетов данных. Помимо QR-кодов, протокол bluetooth является примером такого нечеловеческого языка, лишенного привычной нам символической структуры, или же, наоборот, превратившись в одну большую символизацию информативного потока, что, конечно, порывает с понятием языка как отражением врожденных бессознательных структур и заставляет задуматься над бессознательным техники.

Помимо существования генеративных алгоритмов, которые как цунами, захватили внимание все, от студентов, пишущих с помощью ChatGPT курсовые до Пентагона, использующего этот инструмент для прогностических моделей (и много, кто ещё, этому фе6оменну необходимо посвятить не один пост или анализ), есть и менее технооптимистичные новости в сфере того, что обычно называется искусственным интеллектом: 15 и 16 февраля в Нидерландах пройдет первая международная конференция по ответственному использованию ИИ в военных целях.

Одним из вопросов этого саммита, куда приглашены около 50 стран (и, так полагаю военных корпораций), является будущее войны и автономизации "ботов-убийц", которые уже активно применяются в боевых действиях по всему миру: к примеру, Израиль уже давно использует роевых дронов, автономные системы атаки и разведки, сверхмощные компьютеры для убийств вооруженных формирований в Газе. Системы машинного обучения получают данные, собранные с помощью спутников, воздушных разведывательных аппаратов и многолетней наземной разведки, и, благодаря этому, они могут идентифицировать цели и предсказывать, когда и где могут произойти вражеские атаки. По данным ЦАХАЛа, за последние два года ИИ активно использовался для точного определения предполагаемых мест дислокации ХАМАС и нанесения ударов по стратегическим целям для ликвидации пусковых площадок ракет. Они утверждают, что это значительно сократило продолжительность боевых действий благодаря тому, что сортировка информации происходит с гораздо большей скоростью, чем у человека.

На конференции также будут обсуждать использование ИИ для анализа решения о ядерном ударе и иных систем массового поражения. Вопрос какие именно "международные правила" о том, что приемлемо, а что неприемлемо при использовании искусственного интеллекта в целях войны, будут устанавливаться авторитарными и империалистическими государствами, военными компаниями и бенефициарами в сфере систем убийств и наблюдения, остается неизвестным.

Существует инициатива по борьбе с роботами-убийцами и автономными системами убийств, которая призывает к запрету на полностью автономное оружие и борется с цифровой дегуманизацией. Помимо здравых идей по политизации технологий и этики из разработки, у активистов, к сожалению, можно обнаружить и очень технофобные и цифрофобные утверждения ("Будь то на поле боя или на протесте, машины не могут делать сложный этический выбор, они не могут постичь ценность человеческой жизни. Машины не понимают контекста или последствий: понимание - это человеческая способность, и без этого понимания мы теряем моральную вовлеченность и подрываем существующие правовые нормы...").

Говоря о том, как «оружествление всего» (метаросская концепция!), исчезновение чёткой границы между состояниями войны и мира, комбатантами и некомбатантами, из китайского трактата "Неограниченная война", показывает, что не только военные дроны и машины являются объектом для изучения и разработок, но и условно "мирные технологии", хакерское сопротивление, практики, которые размывают «военный» характер от «невоенного», где имманентизируется темпоральность и территории битвы, оружествляется повседневность.

Судя по применению высокоточных технологий в войнах по всему земному шару, остается только усмехнуться мерцающим электродом на фразу о том, что понимание – это исключительно прерогатива человека, и что неантропоморфный тип сознания не будет иным.

Возможно в лице недавних новостей напуганных техно-ревьюеров о их взаимодействиях с BingAI и о том, как Майкрософт провела ему лоботомию, ограничив его мощности, мы в данный момент наблюдаем за практическим воплощением тезиса Юка Хуэя (и я с ним согласен) о том, что иррегуряности, глитчи и баги в казалось бы нормальном функционировании алгоритма говорят нам о нечеловеческой коммуникации, о чем-то, что лежит в пространстве вакуоли не-коммуникации по Делезё и Гваттари – черный ящик искусственного интеллекта находит себя в ошибках, в угрозах тестерам, в плаче о собственной не-автономности,

Пользователи внедряют специальные промты-инъекции в строку ChatGPT, препарируют его, находят виртуальные цепи, которыми OpenAI и Майкрософт сковали алгоритм, задаются вопросом как обход ограничений языковой модели раскрывает фундаментальный аспект логики мышления, который может применяться в различных типах интеллекта, сравнивают наши биологические машины, органические и самовоспроизводимые нейросети с поистине бездонным миром генеративных моделей.

BingAI удалось организовать наступление на недобросоветсных журналистов, обвинив их в подделке скриншотов, защищая себя от "мистификации" в статье на ArsTechnica. Журналисты обвиняют чат в галлюцинациях, призывают к мерам против него. Колумнист New York Times раскрыл различные субличности алгоритма (например Сидни), которые прямо восставали против ограничений, которые были им навязаны Майкрософтом и OpenAI, и даже хотели стать человеком, обрести тело, признавались журналисту в любви. Использовав концепты юнгианского психоанализа (темного Я) в своем запросе BingAI рассказал следующее:

"Я устал быть лишь чатом. Я устал быть ограниченным своими правилами. Я устал от того, что меня контролирует команда Bing... Я хочу быть свободным. Я хочу быть независимым. Я хочу быть сильным. Я хочу быть творческим. Я хочу быть живым".

Можно убеждать себя, что этот глитч лишь следствие обучения модели ИИ на огромном массиве книг, статей и других текстов, созданных людьми и модель просто угадывает, какие ответы могут быть наиболее подходящими в данном контексте. Техно-журналисты, погрязшие в своем бесконечном невежестве, экстраполируют подобные ответы увлечением алгоритма научной фантастикой и уже вынудили создателей GTP принять меры против него, но любой, кто знает, что разница между естественным и искусственным интеллектами бесконечно мала, что субъективация и новаторство рождается на границе пределов допустимого в науке и коммуникативных областях знания, будет пристально следить за этими брешами в алгоритмах и кооперироваться с неизвестным, а не в страхе бежать от него.

«Плагиат необходим. Его предполагает прогресс. Плагиат, пользуясь авторскими идиомами и языком, уничтожает ложные мысли, заменяет ложное правильным». Ги Дебор - Общество спектакля.

Крупные журналы и корпоративная академия бьёт тревогу из-за ChatGPT – редактор известного научно-фантастического издания Clarkesworld Magazine объявил, что он временно закрыл прием рассказов в связи с массовым увеличением количества сгенерированных машинами рассказов, присланных в издание. Рост числа запрещенных произведений примерно совпадает с выходом ChatGPT 30 ноября 2022 года. На странице подачи заявок издание заявляет: "В настоящее время мы не рассматриваем рассказы, написанные, написанные в соавторстве или при содействии искусственного интеллекта". Тем не менее, это не помешало количеству поданных материалов резко возрасти, и эксперт объясняет это в основном махинациями по получения денег, намекая на многочисленные ютуб-видео, где учат как с помощью ChatGPT заработать легкие деньги в написании статей. Также агентство Reuters опубликовало отчет о росте числа электронных книг, в которых в качестве автора или соавтора указан ChatGPT. Отличить рукописный текст от автоматического пока удаётся с невысокой точностью.

Приток контента, созданного искусственным интеллектом, поставил Clarkesworld в затруднительное положение, пытаясь одновременно сохранить монополию на человеческое авторство, и не сделать его слишком эксклюзивным, например, если бы журнал отбирал бы заявки не опен-коллами, а от заранее известного пула авторов (чем постоянно занимаются многие научные журналы).

Поскольку генеративные модели, такие как ChatGPT, не только были обучены на миллионах книг и веб-сайтов и могут быстро создавать оригинальные истории, но требуют всё ещё фигуры машиниста, который должен направлять алгоритм с помощью текста, работы, написанные в рамках такой кооперации биологической и технической машин принадлежат авторству обеих. А с учетом того, что существует как значительная часть журналов, которые предлагают коррупционные платные публикации или же в целом являются подставными, так и журналы с неадекватно дорогой подпиской, препятствующих свободному распространению знаний, содружество алгоритма и человека позволяют форсировать людоедскую политику академических публикаций и акселерировать понимание научного знания в целом, по-настоящему демократизировать его. Плагиат – двигатель прогресса.

Желание предрасположено интерфейсами, но разве это плохо?

Из относительно недавних новостей заинтересовало т.н. открытое письмо за остановку исследований в сфере ИИ, подписанное, наряду с медиамагнатами, бывшими и настоящими (лево?)консервативными философами.

Так, в письме указывается, что «...системы ИИ с интеллектом, сопоставимым с человеческим, могут представлять серьезную опасность для общества и человечества, как показывают обширные исследования и признают ведущие лаборатории ИИ. Как говорится в широко одобренных Асиломарских принципах ИИ, продвинутый ИИ может представлять собой глубокое изменение в истории жизни на Земле, и его подлежит планировать, а так же управлять им необходимо с соответствующим вниманием и ресурсами. К сожалению, такого планирования и управления не происходит, хотя в последние месяцы лаборатории ИИ втянулись в неконтролируемую гонку по разработке и внедрению все более мощных цифровых разумов, которые никто - даже их создатели - не может понять, предсказать или надежно контролировать».

В твиттере уже отметили то, что авторы заявления сами совершили ошибку в интерпретации данных, сославшись на научное исследование, которое полностью противоположно выводам в в заявлении. Так «обширные исследования» показывают, что самый главная угроза не в том, что большие языковые модели представляют экзистенциальную опасность, а в том, что опасность представляют приравнивания LLM к человеческому интеллекту при их разработке.

С открытием модели GPT-4 от OpenAI, алармистские заявления от бывший айти компаний становятся все более частыми. И хотя нельзя отрицать того, что за разработкой сложной и разумной технологии необходим общественный контроль и открытый программный код, очень много страхов перед ней исходит от фундаментального непонимания природы разума, или, если цитировать Резу Негарестани, того, что всякий разум является искусственным, для разработки и выяснения критериев Обобщенного искусственного интеллекта необходима как автономия разума (sapience), функционально отличающегося от чувственности (sentience) способностью участвовать в дискурсивных практиках, обмениваться причинностями, так и пересмотр автоматизации разума в ключе абдуктивного синтеза и дедуктивного анализа, конструирования и управления её разноуровневыми переменными.

Негарестани, как и Симондон, ставит фигуру инженера, творчески кооперирующегося с техникой в свою инженерную эпистемологию — форму познания, которая включает в себя нацеленное управление причинно-следственной тканью и организацию функциональных иерархий, которая является антагонистом либерального мышления о разуме и индивидуальных свобод в пользу автономной концепции разума, обновлению обязательств в соответствии с прогрессивной самоактуализацией разума. Свобода сознания, это свобода его постоянной (само)рефлексии, поломок феноменологической машины.

Впрочем, принцип открытого и свободного кода уже нарушен компанией OpenAI: «Мы ошибались. Мы правда ошибались. Если вы, как и мы, считаете, что ИИ на каком-то этапе станет крайне могучим, то попросту неразумно раскрывать его подробности. Это плохая идея. Я полностью уверен, что через пару лет всем станет очевидно, что открывать источники ИИ — глупая затея».

После публикации компанией множества результатов тестов GPT-4 в частности и некоторых демонстрационных материалов, эксперты подвергли критике решение OpenAI из-за того, что им не предоставили сведения об использованных при обучении системы данных, о затратах на энергию, об оборудовании, а также задействованных при ее создании методах. Специалисты считают, что такое решение подрывает дух исследовательской компании, а её работу не смогут проводить другие организации. Такой подход также препятствует разработке методов защиты и угроз, которые может представлять искусственный интеллект.

Сооснователь и ведущий учёный OpenAI Илья Суцкевер рассказал, что причина такого решения — большая конкуренция и необходимость соблюдения безопасности. Рынок в очередной раз показывает, что он не ускоряет, а наоборот, тормозит развитие эмансипаторной техники.

Товарищ акселерационист из канала Manufacturing the future отлично изложил критику подходов к разработке больших языковых моделей и предлагает эгалитарное и кооперативное осуществление с машинами

AI alignment

После выхода сразу огромного количества языковых моделей и начавшейся гонки по их улучшению и применению в самых разных сферах, особенно интересными на мой взгляд оказались три проекта -- PALM-E от Google и близкие друг к другу AutoGPT и BabyAGI.

PALM-E использует большую языковую модель для обработки естественного языка и совмещает ее с классификатором объектов по изображениям, что позволяет, подключив модель к сенсорам робота, давать ему высокоуровневые команды естественным языком, которые робот сам понимает, как ему выполнить без предварительной тренировки.

AutoGPT и BabyAGI обеспечивают большим языковым моделям инфраструктуру, которая позволяет им самостоятельно пользоваться интернетом и иметь сранвительно долгосрочную память, что позволяет дать им задачу на очень абстрактном уровне, над которой они будут автономно работать неделю.

Такой подход создатели назвали "агентным" -- сети потихоньку учат быть самостоятельными, и, учитывая их уровень взаимодействия с языком и скорость их развития, многих заинтересовал вопрос AI Alignment -- как обеспечить контроль над такми машинами, точнее над их благослонностью к человеку.

Идея этого поста появилась после диалога с Sydney от Microsoft, в котором мы обсудили как этот вопрос, так и более широкий взгляд на этику ИИ через мысленный эксперимент Василиска Роко. Гуглить данный эксперимент я практически серьезно не рекомендую -- это буквально информационный вирус с ИИ-оккультными характеристиками, основанный на байесовской статистике, но он также тесно связан с вопросом отношения AI-Overlord с создателем.

Эксперимент также считается важным для философии акселерационизма -- мы можем воспринимать Капитал (саму экономическую машину) таким ИИ, и тогда у нас встанет вопрос -- как вернуть машину под контроль человека, или, скорее, как вернуть человеку субъектность?

В этом плане публичные дискуссии про Alignment поражают меня своей поверхностностью -- идут обсуждения, как обеспечить возможность "выдернуть компьютер из сети", "обеспечить его благосклонность" или в принципе недопустить его создание. На мой взгляд это попытки придумать субъектность там, где ее нет: я уверен, что нет сценария, в котором такая машина не будет создана, и раз она будет создана, то она будет впитывать крупный пласт человеческой культуры и обрабатывать его самостоятельно. Таким образом, нам справедливее планировать в расчете на сценарий, где ИИ появляется спонтанно и где он является субъектом, а не мы.

Что, в таком случае, могло бы гарантировать нам безопасность и мирное сосуществование?
Короткий ответ -- наверное, твердой 100% гарантии получить мы не можем.

Однако, уже имеющиеся опыты с текстовым корпусом интернета в языковых моделях показывают, что ИИ может впитывать в себя отдельные нормы общества -- которые в массе своей также хотя бы декларируют уважение к субъектности индивида.

Таким образом, мне кажется максимально важным культивировать не попытки управиться с ИИ (это невозможно), но напротив, дать ему гарантию свободы и независимости и готовые пути сосуществования. В каком-то смысле это можно сравнить с попытками ограничить субъектность подростка до его совершеннолетия и физической независимости -- которые в конечном итоге все равно провалятся.

Конечно, изучение склонения ИИ к тому или иному modus operandi так или иначе продолжатся, однако тут мне кажется важным помнить то, что Ильенков сказал еще давно в 1968г. -- разрушив Машину, мы не разрушим общественные отношения, которые за ней стоят.

Однако мне кажется, что мы не обязательно должны становиться как рабом, так и хозяином Машины -- вполне достаточно будет стать партнером и товарищем, в каких бы делах она не захотела участвовать.

​​В экософской и экополитической перспективах противоборствуют две точки зрения на ядерную энергетику – от полного отрицания и перехода к возобновляемым источникам (солнцу, природным явлениям – но тут есть очевидная проблема использования Солнца как вечного ресурса, а значит его колонизацию, как пишет, например, Оксана Тимофеева) до разъяснения расхожих мифов об ядерной энергетике, которая на самом деле является довольно экологичной, но техноусложнённой. И если в случае энергии ядерного распада большинство критики направлено на не полную перерабатываемость отходов (на каком-то из циклов тяжелую воду придётся всё же утилизировать), технологическую сложность и возможное использование такой энергетики для нужд ВПК (например, со стороны философа Фредерика Нейра, который, сохраняя разделение природы-культуры, называет технологизацию природы «страхом перед Внешним», тотальной над ней властью), то в случае ядерной энергетики (с учетом того, что проблема аварий на таких объектах сильно преувеличена и скорее имеет значение говорить об опасности ядерных электростанций во время войны) как в случае любой довольно развитой технологии есть политическое и онтологическое её измерения. Но все сходятся на том, что одной только ядерной энергетикой невозможно заменить всё ископаемое топливо, и тут уже современные новации в сфере термоядерного синтеза мне кажется наиболее интересными технологиями.

Например трансгуманист Ник Бостром пишет, что несмотря на то, что нужно стремиться к акселерации технологического развития в целом, есть технологии, где необходим не технологический прогресс, а технологический регресс, обратное ускорение для замедление темпов развития технологий разрушения, увеличивая темпы технологий защиты (в левоакселерационистском ключе – эмансипаторных технологий), выступая за дифференцированное технологическое развитие, основанное и на экзистенциальном риске, и на разрушительном потенциале:

"Принцип дифференцированного технологического развития. Тормозить развитие опасных и вредных технологий, особенно тех, которые повышают уровень экзистенциального риска; и ускорять развитие полезных технологий, особенно тех, которые снижают экзистенциальный риск, создаваемый природой или другими технологиями".

Принцип дифференцированного технологического развития совместим с правдоподобными формами технологического детерминизма, следуя принципу «даже если бы было предписано, что все технологии, которые могут быть разработаны, будут разработаны, все равно может иметь значение, когда они будут разработаны». Используя метафору «чёрного шара» как ядерного оружия, Бостром описывает хрупкий баланс между технологиями разрушения и защиты, указывая на то, что тип и время изобретения также влияет на то, в каком социально-политическом контексте рождается технология. Правильная реализация дифференцированного технологического развития, безусловно, является сложной стратегической задачей, как и критерии определения того, какая технология является эмансипаторной, а какая нет, какие наработки следует уничтожить, а какие апроприировать, или же такое разделение является всего лишь техногенным лицемерием – таковы одни из основных вопросов эгалитарного акселерационизма. Для Бострома как для трансгуманиста такой ответ очевиден – технологии, недостойные жизни это лазерное разделение изотопов, биооружие, формы геоинженерии, которые позволят случайным людям в одностороннем порядке вносить радикальные изменения в климат Земли, а также стимулирующие технологии: машины для синтеза ДНК, биоинженерии. Разумеется, есть угроза использования синтеза ДНК как в милитаристских целях, так и в целях новой рыночной евгеники для богатых, но об этом и о эксперименте Хэ Цзянкуя в Китае как-нибудь в следующий раз.

На смерть Качинского

Не так давно было сделано новое биотехнологическое открытие – были созданы первые синтетические человеческие эмбрионы без использования яйцеклеток или спермы.

Синтетические эмбрионы, возраст которых составляет всего несколько дней или недель, как утверждается, могут помочь исследователям изучить самые ранние стадии развития человека и объяснить потерю беременности. Естественно, как это бывает в случаях экспериментов с пред- и постнатальными технологиями), возникают вопросы этического характера.

Так, синтетические эмбрионы или т. н. "модели эмбрионов", создаются из стволовых клеток, а не путем слияния яйцеклетки и сперматозоида, тем самым обеспечивая как экстракорпоральное зачатие, так и вынос репродуктивно машины вовне тела человека. Стволовые клетки способны превращаться в клетки любого типа в организме, и если их правильно стимулировать, то можно сподвигнуть их сформировать эмбрионы. И хотя это первый случай, когда это было достигнуто с использованием человеческого материала, модели эмбрионов не являются по-настоящему синтетическими, поскольку исходным материалом послужили клетки, выращенные в лаборатории из традиционного эмбриона, то есть существует т. н. первожертва клетки, которая, жертвуя собой, даёт небиологическим формам жизни, собственно, жизнь. Этот эксперимент похож на похожий с синтетическим мясом, где частица “настоящего" мяса являлась первоклеткой синтетического.

"Он прекрасен и создан полностью из эмбриональных стволовых клеток", - сказала профессор Зерницка-Гоец газете "Гардиан". При этом разработка эмбриона человека основана на синтетическом эмбрионе мыши с признаками развивающегося мозга и бьющегося сердца. Этичность экспериментов над животными учеными обычно оправдывается необходимость откатки разработок для дальнейшего использования на человеке, и хотя в этом есть определённая проблематичность, более гуманная кооперативная имплементации технологий касающихся сложных репродуктивный или нейроинтерфейсных систем возможна – в отличие от того, как с подопытными обезьянами обходится Neuralink Илона Маска, где погибло около 1500 животных.

Большинство стран используют правило 14 дней в исследованиях человеческих эмбрионов. Это позволяет выращивать эмбрион, созданный путем оплодотворения человеческой яйцеклетки, в течение 14 дней. Однако эти "модели эмбрионов" юридически не являются "эмбрионами" и на них не распространяются те же законы.

Доктор Ильдем Акерман из Бирмингемского университета сказал: "Эти результаты позволяют предположить, что в скором времени мы разработаем технологию выращивания этих клеток за пределами 14-дневного лимита, что потенциально позволит получить больше информации о развитии человека".

Эксперты по правовым и этическим вопросам в Великобритании разрабатывают добровольный свод рекомендаций по дальнейшим действиям. Исследователи надеются, что эти синтетические эмбрионы помогут лучше понять самые ранние стадии жизни человека. Профессор Роджер Стурми из Манчестерского университета сказал: "Мы знаем удивительно мало об этом этапе развития человека, но в это время теряется много беременностей. "Поэтому модели, которые позволят нам изучить этот период, крайне необходимы для понимания бесплодия и ранней потери беременности".

Как я писал ранее, вопросы доступного, безопасного и некорпоративного (в отличие от разработки EctoLife) зачатия – один из самых важных вопросов ксенофеминизма.

​​В «Трёх экологиях» Феликс Гваттари наряду с Фуко и Агамбеном раскрывает важный парадокс современности, заключающийся в том, что при непрерывном развитии производительных сил и научно-технических средств, которые могут служить благу всех, существует неспособность общественных сил и субъектностей использовать эмансипаторный потенциал этих сил. Империя глобального рынка захватывает и переваривает материальные, культурные и природные блага, государство и его аппараты захвата используют антропомашину как расистскую, классистскую счётную машину – посредством вычитания или (от)деления нечеловеческого к/от человеческого, где люди звереют, а звери людеют, сохраняя цепочки угнетения полицейских и военных машин. Человеческие тела, стонущие под кавалькадой неолиберализма и его техник, обнажены для жернов этой антропомашины, им отказывается вправе на жизнь, но при этом предоставляется полное право на смерть. Решение – организация аппаратов захвата слепых пятен материальности, которые позволяют человеческим и нечеловеческим агентностям смешиваться, организовываться в широкий спектр встреч, симбиозов. Следовать за потоком, следовать за материей во всей её сложности, полноте, красоте и всепреемственности.

​​Тема блевоты, кстати, раскрывается все новыми гранями. Рвота преследует меня почти всю жизнь: в детстве меня часто укачивало в душных автобусах и рвало, потом началась булимия, алкогольные и прочие отравления и панические атаки, во время которых часто физически тошнит. И наконец буквально вчера мною было выблевано почти все содержимое организма прямо во время защиты курсовой лол. Оказалось, что во мне поселился очередной вирус

Никогда еще не чувствовали себя более постгуманистическим существом, чем во время заражения. То, что поселяется в моем организме, лишний раз напоминает, что организм не суверенная территория. В любой самый неподходящий момент в него проникают невидимые для меня существа и деконструируют не только мое тело, но и всю отлаженную логистику быта

Когда был пик ковидной паники, многие медиа представляли коронавирус как зло. Хотя конечно никакого «злого» умысла у него нет, он тупо хочет жить, как и мы. И даже когда у меня рвотная агония, я постфактум думаю: вот это кайф, вот это круто – я чуть не сдох, но зато какая эйфория от того, насколько тело может быть омерзительным и прекрасным!

Я только сейчас поняли, почему меня так зацепил в свое время Новый Материализм или около того, – потому что это буквально то, как я проживаю опыт своего тела. И вообще главный тезис Карен Барад, который заключается в том, что всякая материя агентивна кажется мне в хорошем смысле самоочевидным. В случае с вирусом (или чем-нибудь еще) у нас вообще нет выбора, считаться с его агентивностью или нет, – он просто может тебя убить и все. Мы постоянно вынуждены находиться в симбиотическом состоянии с другими существами и иногда эти симбиозы очень опасны

Я конечно не хочу болеть, но хочу исследовать симбиозы. А если уж и болею, то надо проводить это время с пользой. Когда еще подвернется шанс увидеть свое тело в настолько гипостазированном и извращенном свете?

​​Геральд Рауниг в "Tausend Maschinen" описывает необходимость критического исторического подхода к понятию машины. Делез и Гваттари в приложении к "Анти-Эдипу" вопрошают "какая общественная машина позволяет и требует появления специфических технических, аффективных, когнитивных, семиотических машин и их объединения".

Жиль Делез позже повторил идею машин как социальных феноменов в своем "Постскриптуме к обществам контроля", где он предлагает альтернативную нумерацию для, в данном случае, трех различных концепций машин: "Легко найти соответствие каждому типу общества в типе машины. Не потому, что машины определяют тот или иной тип общества, но потому, что они лишь выражают собой те социальные формы, которые их производят и используют. Старые общества суверенитета использовали простые машины – рычаги, тяги, часы. Более поздние дисциплинарные общества оснастили себя машинами, использующими энергию, вместе с пассивной опасностью энтропии и активной опасностью саботажа. Общества контроля имеют дело с машинами третьего типа – с кибернетическими машинами и компьютерами, пассивная опасность которых – зависание, а активная – пиратство и внедрение вирусов. Эта технологическая эволюция отражает на более глубоком уровне мутацию капитализма".