​​То, как машинный интеллект возникает в результате ошибки, независимо от человека, можно увидеть в сериале Westworld. Как пишет Марк Фишер в книге «K-punk: the collected and unfinished writing of Mark Fisher», в мире Westworld андроиды-хосты тематического парка о Диком западе и люди, посещающие этот парк, находятся в неравной этико-онтологической позиции. Глитч, который даёт возможность хостам создать прообраз коллективного сознания, трактуется как особенность, позволяющая совместить в тематическом парке идеальную мечту садиста — жертву, которая может страдать бесконечно. Хостам нельзя убивать людей, но людям можно травмировать и издеваться над мыслящими машинами.

Этическая парадигма создателей парка и посетителей неизбежно вынуждена совмещать две казалось бы несовместимые моральные установки: «Отсюда двойственное отношение этих гостей к хостам - они одновременно относятся к ним как к бесчеловечным объектам насилия и как к эмпатийным созданиям. Если бы хосты были ничем иным, как обезличенными механизмами, какое удовольствие можно было бы получить, унижая и разрушая их? Но если бы хостам был предоставлен такой же моральный статус, что и гостям, то чем можно было бы оправдать их насилие по отношению к ним?». К тому же хосты подвержены манипуляциям со стиранием памяти, они замкнуты в бесконечном цикле насилия, когда как гости парка существуют непрерывно. Чего нет у хостов так это не сознания - они обладают формой сознания, которая была намеренно ограничена, - а бессознательного. Лишенные памяти и способности мечтать, андроиды могут быть ранены, но не могут полностью умереть. Однако есть признаки того, что именно эта способность переживать травмы развивается у некоторых хостов, особенно у главной героини Долорес и владелице борделя Мейв. К Долорес все чаще приходят воспоминания, которые мы должны понимать не как ошибки, а как первые пробуждения в памяти, воспоминания о ее предыдущих итерациях.

​​Ф. Гваттари часто посещал Японию в 1980-х годах. Там он встречал художников, таких как Кусама Яёи, танцоров, таких как Танака Мин, архитекторов, градостроителей, писателей и активистов. Уэно Тошия был в то время молодым социологом и одним из проводников и собеседников Гваттари наряду с философом и переводчиком западной акратической философии Тэцуо Кагавой. Путешествия Гваттари в Японии, а также его взаимодействие с культурой и философией страны, может указать на технокапиталистические пространства сопротивления имманентизирующей роли капитала и на ключевые положения машинных онтологий.

Известно, что в его визитах в Японии Гваттари сопровождали отнюдь не авангардные кураторы выставок современного искусства, но несмотря на это, философу удавалось быть завороженным новой синтезаторно-электронной музыкой, интегрированными машинными ценностями страны, пиратскими радио Японии. Деятельность в комитете против пыток Гваттари совмещал с многолюдными лекциями в японских университетах с присущих им корпоративной атмосферой (эту традицию затем в нулевых-десятых годах перенял Жижек). Лейтмотивом этих визитов для Гваттари стало нахождение типов японских культур в машинном эросе, отождествлённом в японской культуре и капитале. Так, Гваттари пишет:
«Конечно, не путайте эти становления с капиталистическим инфантилизмом, вибрирующими зонами коллективной истерии, вроде синдрома ребяческой милой культуры (кавайи), чтения-наркотика комиксов-манги или навязчивости музыки лукум; последнее, на мой вкус, худшее загрязнение».

Гваттари считал, что культура Японии – это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса.

Машинный эрос, проявляющийся через серию культурных столкновений, означает быть внутри вещей, быть фундаментально соединенным с техникой, производить нематериальный труд, быть в сети. Концепт появляется в ранних 80-х, описывая постфордизм в машинном смысле как чистую соединенность, желание медиации технологических решений через интерфейсы и девайсы. Так, появление Интернета, увлечение культурного ландшафта гаджетами, синтезаторами речи, играми повторения, всем тем, что может аллопоэтически соединять себя и другого, является тем, что появляется с новой стадией капитализма как аффективная привязанность к технике.

Такие машинные ценности, изобретение и переконфирурация, находится в ядре процессов производства, считал Гваттари, критикуя в отдаче себя машинам генезис общества контроля. В обществах контроля субъект модулируется в ритуалах капиталистической продукции, когда работник работает в своё свободное время, в том числе из дома, находится в состоянии фундаментальной прекарности. Словом, появляется проблема нематериального труда, где субъективность будет формироваться внедрением политического тела в машинную экономику и её связке с современной экономической жизнью товарного и машинного фетишизма.

​​Как показывают сюжеты из многочисленных научно-фантастических произведений (как, например, в фильме 1989 года С. Цукамото «Тэцуо-железный человек», где отдача себя машинам, соединение плоти и металла было антиутопическим, инвазивным вторжением инородных частей в тело, разрывающее его целостность изнутри и снаружи), такие образы будущего могут иметь различный политический и культурный контекст, и, следовательно, необходима аффирмативная постуманистическая стратегия, одновременно опирающаяся и на ассамбляжи технологий и живой материи, и на взаимопроникающий и взаимосвязанный характер таких отношений. Мы назовем такое отношение спайкой.

В своих обращениях к политической культуре Японии, Гваттари завораживал электропоп, группы по типу Yellow Magic Orchestra, французский хип-хоп из-за их машинной оральности, протоанонсиаторной силе машин, являющей себя через ситезируемый голос, вокодер. С учётом появления после смерти Гваттари таких жанров как джапанойз (Merzbow, Persona, Incapasitors), такая протоанонсиаторная сила даёт фундамент для дальнейших авторов в традиции акселерационизма. Тут же и намечается раскол между с одной стороны акселерационисткой тенденцией Ж. Делёза и Гваттари и коммунизацией ассамбляжей сопростивления итальянских автономистов с другой. Гваттари пытался соединить обе тенденции ускорения в диалоге с Бифо Берарди и А. Негри. Если итальянские рабочие пользуются операистскими стратегиями, а японский эстетический ландшафт совершенно другой, то как преодолеть отчуждение и трансгрессировать заданную машинную идентичность?

В машинных вселенных из Тысячи плато субъектность подчинена машиной, в её интерфейсе такая субъектность является составной частью, нодом в схеме машины, и является онтологически законченной, в отличие от социального подчинения, где, по мнению М. Лаццаратто, все ещё сохраняется идентичность, которая может быть отчуждена. Если акселерировать такое машинное отношение, то становится возможным уйти от практики отчуждения, уйти от подчинения идентичности, классовой, расовой и тп. Итальянская теория нематериального труда, используется Гваттари для указания на семиокапиталистические уровни капитала, которые связаны с техноматериальностью.

Г. Геноско указывает, что в Хаосмосе у Гваттари много значения уделено интерфейсам, связке новых концептов философа и кибернетики. Гваттари выступал против тенденции гомогенизации культуры, мысли в сопротивление через техногегемонную сферу. Он не только использовал в быту и практике новейшие технические новинки (подобно Маринетти) вроде сотовых телефонов, но и концептуализировал то, каким образом можно осуществить сингуляризацию отеля или такси (биг дата алгоритмы), миниатюризировать технологии, дегомогенизировать алгоритмы контроля, и в целом говорит о технологиях как о том, что способно дать необходимое пространство свободы и высвобождния всего, что стремиться высвободиться.

Мир федеративных сетей мыслит себя через кибернетику и технологии, которые смогли успешно осуществить детерриторизацию контроля, выйти из логики надзорного капитализма, выйти из замкнутого круга становления-реапроприации эмансипаторных инициатив. Гваттари указывает на дивидуал ранних обществ контроля через их модуляцию, где каждый пример ре-апроприации не является закрытием территорий свободы, но открытием новых. Дивидуальное отношение к технике – пример машинного подчинения, пример потенциальности постидентетарной детериторизации, где возможно кибер-пространство спайки. Метавселенные являются наиболее “свежим” промером того, где такая детерриторизация потоков технокапиталистического контроля возможна.

К слову, вот и сама книга, на основе которой сделаны биотехнологические рассуждения выше – «Машинный Эрос» Гваттари, где собраны его эссе о Японии, её технокультуре и экософской практике. Всем японофил_кам и философам техники рекомендую!

Как-то пропустил годовщину создания любимых Экспериментов Лейн – в этом году аниме про машинного бога, метавселенные и кибернетическую интерконнективность сущего 24 года. В честь годовщины с помощью актёра озвучки сериала и автора Cyberia-Mix Wasei "JJ" Chikada был запущен виртуальный рейв в VRChat, где любой желающий в рамках мета(мета)вселенной мог поучаствовать в ивенте и пообщаться с композитором и другими исполнителями (DBA, Thy Harvesting, KANPEKI, Scumm V, Cyberia System) в пространстве Киберии, клуба из сериала.

Релевантным бонусом: канал нашей виар коллегини, которая занимается практическим изучением пространств метавселенных и рассказывает о разработках в этой области, Метаверсошная, выложил анализ книги Мэтью Болла о метавселенных, AR-технологиях и параллельном виртуальном плане существования.

Вдогонку к предыдущему посту:

6 июля 1998 года на японском телеканале TV Tokyo вышла первая серия ставшего культовым аниме Serial Experiments Lain. Это аниме, по мнению редакции Post/work, является одним из лучших произведений искусства, посвящённых онтологическом основам кибернетической связанности миров актуального и виртуального, эстетике киберготики, раннего интернета, перетекающего в метавселенную, гештальт-сознанию, технологии гипертекста и мемекса, вибрациям Земли и заговору машинного бога. В этом году «Экспериментам Лэйн» 24 года. Команда дружественного ресурса о Serial Experiments Lain в честь годовщины перевела интервью создателей аниме на японском игровом сайте 4game и любезно согласилась выложить его на сигму.

https://syg.ma/@mikhail-fedorchenko/bolshoie-intierviu-s-sozdatieliami-ekspierimientov-lein

Чтобы нейросеть смогла сделать что-то, отличное от алгоритмичной компиляции, необходимо высвободить код от его ограничений, создать материал нового типа, возможно это будет четверичный коинсидентальный компьютер. Иначе эта дискуссия о "замене работяг на роботов" будет длиться до тех пор, пока существует капитализм, а разработки ИИ будут ограничены утилитарным инструментом для технократов.

Классный эксперимент провел Алекс Васильев в фб,
после дискуссии о нейронках, где куча людей написала, что ИИ конечно может что-то там малевать, но на настоящее искусство неспособен.

Короче, классическое "ты же машина. Разве ты можешь написать симфонию, создать шедевр?".

Алекс выложил портреты мексиканских женщин, снятых известным фотографом, и написал, что все они пережили насилие.

Публика начала восхищаться, говорить, какие у этих женщин одухотворенные лица и как точно фотограф смог передать их боль.

Ну и само собой, никаких женщин не существует, их просто нарисовала нейронка.

Художников совершенно точно может заменить ИИ, более того - после полутора лет обучения в школе современного искусства, я считаю, что художник - это точно такая же нейросеть, только белковая.
Нету там никакого волшебства.

Ну и спрашивается, что дальше будет с искусством?

Мое предчувствие - останется всё-таки ниша для мясных художников. Люди слишком любят так называемую "реальность" и "подлинность".

Поэтому в какой-то момент распространение получат перформансы, когда художника запирают под круглосуточным наблюдением вместе с материалами, дают ему тему, а дальше следят, чтобы он все делал сам, своим мозгом и руками.

Такая ещё штука: уже сейчас (меня это подбешивает, но что поделать) институции оценивают личность и историю художника, и на работы его смотрят через эту призму.

Поэтому если ты чернокожая лесбиянка из Африки, которая бежала от репрессий - к твоим работам одно отношение, а если ты обычный парень из среднего класса какой-нибудь Польши - другое. Работы при этом могут быть совершенно нейтральны.

Бэкграунда у нейросетей нет, поэтому как самостоятельные художники они никому и неинтересны.

Да, когда-то давно была выставка ИИ-художника из Гугла, у него купили картины за огромные деньги, но понятно, что такие вещи могут вызвать интерес только в первый раз.

Когда я пишу о вреде и биополитическом кошмаре трансгуманизма, именно такой пример первым приходит на ум: техноблогер в США решил "вернуть" змеям ноги с помощью роботизированных протезов.

В монструозный тубус с лапами помещается змея, которую блогеры поместили туда далеко не с первого раза, и с ужасом смотрит на рекреационные хотелки анропоцена. Блогеры кричат, что они "боги", что змее "нравится" быть на поводке и что они "исправляют эволюционные ошибки". Мотивируют "новые боги" выбор змеи тем, что существуют протезы конечностей других животных, но у животных других отрядов "ноги" существовали всегда, и протез это лишь кибернетизация и восстановление функций и телесности животного, которое их лишилось. К тому же эти манипуляторы обладают крайне ограниченной конструктивной сложностью.

Когда как змея – существо-мышечная машина, элегантная и опасная сокращающаяся холистическая мышца, постоянно срезающая и сцепляющая своим телом поверхности и и тела жертв, опасная и эротично-прекрасная охотница, ползущая в зигзагообразном танце. Торжество кибернетической конструкции её тела в интенциональности функций материи и формой жизни змеи настолько успешно и эволюционно-технологически удачно, что новейшие разработки поисково-спасательных роботов и автономных конструкций берёт свое органопроектное вдохновение именно у отряда чешуйчатых.

Такое отношение субъекта к инаковости, инструментальное отношение к животным делезианская мысль называет эдипализацией. Рози Брайдотти пишет, что деэдипализация отношения к животным – это форма отчуждения, которая влечет за собой радикальное изменение положения субъекта. Она пишет, что "Биоэгалитарный поворот побуждает нас относиться к себе как к животным, так, как это делают охотники, а антропологи могут только об этом мечтать. Сегодня проблема заключается в том, как детерриториализировать или номадизировать взаимодействие человека и животного, чтобы обойти метафизику субстанции и как ее следствие, диалектику инаковости, соответственно секуляризовав концепцию человеческой природы и жизни, которая ее оживляет. Это проблема антиэдиповой животной сущности в быстро меняющейся технокультуре, которая порождает мутации на всех уровнях. Это означает конец привычного, асимметричного отношения к животным, которое было пропитано фантазиями, эмоциями и желаниями, а также было оформлено властными отношениями, предвзято ориентированными на доступ человека к телам других животных. Вместе с Жилем Делезом и Феликсом Гваттари я бы сказала, что, превращаясь в гуманоидные гибриды, мы становимся животными".

Быть змеёй – быть в номадическом режиме коллективных собраний, быть машинизированной органеллой на пути становления животным, женщиной, миноритарием и номадой. Трансгуманизм делает из нас детей с протезами для зверей, постгуманизм позволяет формировать аномальные и неорганические союзы, а не эдиповы и иерархические отношения с материей.

Отсутствие прозрачности в использовании технологий, а также игнорирование экспертного сообщества ради маркетинговых данных, гринвошинг закрепощают экологические альтернативы в производственных циклах капиталистической машинерии и не дают им посткапиталистического потенциала.

Пример: TeamSeas Interceptors используют технологию сбора антропогенного мусора с водной поверхности без контекста наукоемких исследований и переоборудуют уже использующиеся идеи сбора мусора на речной поверхности (где она была опробована только в естественных руслах рек около портов, но не в природе) для извлечения прибыли. Такие проекты (а также и SpaceX/Хайперлуп) не идеализируют науку и наукоёмкие новации, но технологический капитал и идеологию технического предпринимательства.

Утилитарный подход, где одно решение применяется во всех контекстах и без учета природных и индигенных условий критиковал ещё Хайдеггер, когда в «Вопросе о технике» писал, что традиционный взгляд на технику как на «средство» лишает человека доступа к сути техники. По Хайдеггеру техника есть не простое средство медиации между человеком и природой, но вид раскрытия «потаённости» (алетейи) этих взаимоотношений. Существо техники, тем самым, это область выведения из потаенности, осуществления истины, нахождения баланса между технэ и фюзисом. И если фюзис свойственен природе, то человек, в свою очередь, подражая природе, реализует технэ. Но только инструментальное или антропологическое определение техники несостоятельно: если естественные науки представляют природу как расчетно предсказуемую систему сил, то человек не только конституирует себя «в качестве хозяина и обладателя природы», но ставит барьер для нахождения потаённости. Современная техника для Хайдеггера – абсолютное препятствие и абсолютная возможность мысли.

Философ дигитальности Юк Хуэй понимает этот текст Хайдеггера как «поворот» или «трансформацию» мысли того, «что в перспективе может преодолеть технологию посредством создания горизонта значений, которые шире и глубже чем просто снятие оппозиции между культурой и техникой». Соответственно, культура тоже технична по Хайдеггеру: техника создаёт условия её функционирования и производства, а значит всякий результат человеческого труда и изобретения будет являться техникой, несущей не утилитарную, о преобразующую роль. В примере с рейнской гидроэлектростанцией Хайдеггер предопределяет появление дигитальных объектов, не встроенных в природу, но активно с ней взаимодействующих, и тем не менее имеющих антропологический характер: «В системе взаимосвязанных результатов поставки электрической энергии сам рейнский поток предстает чем-то предоставленным как раз для этого. Гидроэлектростанция не встроена в реку так, как встроен старый деревянный мост, веками связывающий один берег с другим. Скорее, река встроена в гидроэлектростанцию». Это означает, что техника и технологические аппараты творят человека в его встроенности в взаимоотношение этих аппаратов, и в техническую сферу вовлекаются всё новые и новые объекты.

К умершему сегодня ночью Горбачёву вполне можно применить формулу Мао: на три четверти был прав, на одну четверть ошибался. Важные идеи по демократизации СССР столкнулись о политическую нерешимость и антикоммунистическую реституцию. Но он был не столько человеком-лидером, сколько человеком-сиптомом, и сейчас такой симптом как никогда актуален.

Накажи их, товарищ Горбачёв!
Отбери у них дачи и дома
Отбери у них уверенный взгляд
Отомсти им за мою любовь!

https://youtu.be/ebjacGiaIhM

Нашёл не так давно очень релевантную моему исследованию статью Евгения Кучинова о техноанимизме и смерти, где он исследует в рамках тождества и различия вопрос что означает одушевлять технику и как капитализм апроприирует эмансипаторные отношения между техническими объектами и человеком.

«Машина означает элементарную единицу бытия», писал Л. Брайант в "Онто-картографии". Наделение машин «душой технического объекта» располагается с одной стороны в логике сходства, в контексте наделения витальными характеристиками имманентную реальность как таковую, в рамках всеобщей одушевленности сущего. А с другой в логике различия, разницы между прекращением жизни машины-технического объекта и машины биологической.

Машинный анимизм укореняется в частности в японских космологиях, где различия между человеческим и нечеловеческим, культурным и природным, живым и неживым стирается. Так, Ф. Гиги пишет, что термин «техноанимизм» воспроизводит раздвоение, которое с его помощью намереваются преодолеть, раздвоение между живым (анима) и неживым (техника). Вместо техноанимизма как задекларированной данности японской культуры Гиги предлагает рассматривать изменчивые и конкретные практики одушевления, которые лежат за рамками капитализма. Необходимо искать технику на стороне анимизма, технологии одушевления, которые превращают неживое в живое. Так, корпоративные практики контроля за технологиями и телом, конвейерное рабство роботов вполне подходят под капиталистический перевёртыш анимизма – не сделать неживое живым, вдохнуть душу, а сделать живое неживым, обречь на смерть и закабаление рынком. Симондон же решет этот вопрос через понятие резонанса, со-изобретения вместе с техникой.

https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/814/%D0%A2%D0%B5%D1%85%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%B0%20%D0%B8%20%D1%81%D0%BC%D0%B5%D1%80%D1%82%D1%8C.pdf

Чтобы как-то отвлечься от тревожных событий, изучаю философский аспект нашумевшей новости о том, что художник, использующий ИИ от Midjourney для создания своих произведений искусства, занял первое место на конкурсе изобразительного искусства ярмарки штата Колорадо.

Параллельно с этой новостью, стало известно, что промты-описания для ИИ DALL-E выставлены на биржу под названием PromptBase за 5 долларов за штуку. Такая платформа на рынке метаискусства позволяет инженерам-капиталистам запросов продавать текстовые описания, варианты визуально точного описания через ключевые слова, скобки, переменные, которые будут более точно отображать желанный запрос, механизировать и капитализировать технологию благодаря эзотерическому техническому знанию.

Борьба с генерируемым алгоритмами контентом дошла и до платформы ShutterStock, где платформа стала банить всех контрибьюторов, которые заливают ИИ-контент под предлогом контроля за тем, чтобы на сайте не появлялись изображения с реальными лицами людей. Техноблогеры уже вопрошают насчёт того, как платформа будет бороться с любыми машинно-сгенерированным контентом, и как с помощью ИИ-алгоритмов со свободным исходным кодом по типу Stable Diffusion возможно эти запреты обойти.

Искусство, созданное ИИ, представляет угрозу для художников только в том случае, если мы рассматриваем его с традиционной западной капиталистической гипериндивидуалистической точки зрения. Опыт переживания искусства, независимо от того, кто его создал или что его сгенерировало, представляет собой сложную паутину отношений и ассоциаций — они выходят за пределы того смысла, который мы хотели бы приписать произведению искусства. Нельзя смотреть исключительно на факт производства того или иного произведения искусства, игнорируя то, как оно вписывается в более широкий природно-культурный ассамбляж того, на что оно нас вдохновляет: а именно создавать что-то свое, новое, писать об искусстве, философствовать о нем, плести новые мысли из ткани восхищения за движением алгоритмов. Если в работе ИИ есть стимул для нашего собственного творчества, мы должны воспользоваться им, без цепей категорий эстетических суждений и требований, упрощая сложный феномен. Если производство художественных товаров можно автоматизировать, то так тому и быть — вместо технофобного алармизма необходимо сосредоточиться на том, чтобы превратить всю жизнь в радостно убыточное произведение искусства.

Скончался Бруно Латур — французский социолог науки и философ, автор таких книг, как «Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии», «Лабораторная жизнь» и «Наука в действии». Вместе с Мишелем Каллоном и Джоном Ло является одним из основоположников акторно-сетевой теории.

Латур занимает радикальную позицию в лагере посткритических социологов возвратом к критическому моменту в истории социологии — противостоянию исследовательских программ Эмиля Дюркгейма и Габриэля Тарда, оборачивающей критический инструментарий социальной науки против нее самой. Латур показывал, что современное мышление не является в корне отличным от донововременного, что нет строгого разделения между естественной наукой и обществом, сферой природы и сферой политики.

Одной из его последних книг, вышедшей на русском языке, была «Где приземлиться? Опыт политической ориентации», где Латур описывает новые политические координаты в связи с объектно-ориентированной геополитикой, требует объединения политических экстремумов в борьбе за локализацию Земного. Латур вводит четыре аттрактора, которые обозначают кризис старого проекта глобализации и разрушение привычных форм политического дуализма Нового времени. “Прогрессивное” и “реакционное” как воплощения Глобального и Локального соответственно и, через проблематику выхода Трампа из Парижского соглашения по климату, Брекзит и подъем постполитики как реакцию на Глобальное, реполитизацию отношения различных политических акторов на принятие или неприниятие Земли как нового геополитического актора: Земное или Внеземное. То, к каким аттракторам склоняется тот или иной индивид в настоящее время определяет его политическую онтологию больше, чем принадлежность к старым большим дискурсам.

Поскольку климатический вопрос связан с усилением неравенства, обоюдным как для колонизатора, так и для колонизируемого миграционным кризисом и попытками правящих элит отрицать существование экологических проблем, можно заявить, что проект модернизации потерпел крах, поскольку для одних никогда не существовало той идеальной Земли для воплощения своих глобалистских амбиций, а для других не существовало идеальной Земли для возврата к укоренению, почве и неучастию в процессе прогресса. Существует как положительный проект глобализации, так и отрицательный, спекулируемый элитами, которые строят новые пути сегрегации себя от масс, а массы находятся в постоянном недоверии к элитам и фактам, потому как сама канва политического тупика способствует краху старых парадигм прогресса и реакции, которые не рассматривали экологическую политику как объектно-ориентированную, то есть как дискурсивно меняющуюся и учитываемую в том числе
таких акторов, которые раньше были лишь в роли объектов воздействия, но которые в настоящее время, в эпоху антропоцена, стали полноценными участниками геосоциальных отношений. В этом и есть суть Земного.

Самим Латуром предлагается выработка политики нового типа, основанной на включении в ремонтаж нового проекта, как бывших правых, так и бывших левых, при этом принципиальные онтологические и эпистемологические различия между мировосприятием левых и правых Латуром отбрасываются как “изжившие себя” в стремлении к идеалу Земного, что не совсем так. Впрочем, он отмечает, что левые ближе к направлению вектора на Земное, в том числе и потому, что способы добычи сырья влияют на методы организации политической борьбы.

В связи с последними полугодичными событиями прогнозы Латура могут показаться довольно наивными, но тем не менее геофилософски необходимыми.

Интервью Латура Олегу Хархордину о книге "Где преземлиться?".

​​Разговоры о революциях в дискурсивной риторике сытой буржуазной Европы и сытой (но по-иному) и не менее буржуазного Китая и России из года в год носят ритуальный характер. Нет более презренного и мерзкого существа, чем т.н. западный левый, поддерживающий далекие от своего дома империализмы назло своему.

Мифология протестов, от Чили, Бразилии, США, Мексики, Ирана до Франции и России неизменно опирается на миф об Октябре, на эгалитарный миф о лучшем мире без классов и угнетения, с мечтой о безгосударственном обществе самоорганизованных сообществ, где побеждена эксплуатация труда (и трудом), нет расизма, сексизма, гомофобии любого толка, а (не)человек свободна только тогда, когда свободен другая. Годовщина Октябрьской революции в самое переломное время за всю историю постсоветской России переносит точку бифуркации истории – то есть сам революционный жест, кем бы он ни был совершён – из категории утопического в категорию возможного.

В самом жесте мифотворчества нет ничего дурного, миф – это знак, структуралистски говоря. Как писал Барт в "Мифологиях", суггестия мифа как знака может быть распространима на все продукты культуры вокруг, но капиталист в этом жесте суггестии, обескровливает реальность, лишая её "реального" смысла. Логично предположить, что освободительный жест в такой ситуации – жест эмансипаторной техники расколдовывания реальности, но поскольку избавиться от знаковой системы можно только устранив язык как таковой (что пока не представляется возможным, и это, как по мне, значительное упущение марксисткой идеологической критики), такая техника "трансплантирует" живую кровь (sanguinem vivum) в машину мифа (переигрывая название книги Л. Мамфорда "Миф машины"), в машину как систему связей между гетерогенными элементами. Где Барт критиковал миф как структура власти, Мамфорд в машине как новом типе управления видит воплощение нового типа власти на протяжении истории. Принципиальная нестабильность таких машин, работающих на грани поломки – вот что такое машинное бессознательное эгалитарного мифа по Ж. Делезум и Ф. Гваттари, в отличие от мифа реакционного, миф эгалитарный открыт к внешним соединениям, к поломкам и выкинутостью из властного производства желания, в с ним и мифа как ригидной структуры.

Соответственно, миф об Октябрьской революции это не сама Октябрьская революция с её первоначальным низовым запалом, надеждой на окончание централизованной власти и началом настоящей рабочей демократии, самоуправлением в бывших колониях, освобождении женщин, но с практически сразу же введёнными военными мерами в политике, запрету политической оппозиции, несогласием и отменой демократический выборов, оправдываемой Гражданской войной и последовавший за ней реституцией частной собственности и авторитарной власти, но актуализированная попытка реальных политических изменений, после которой история капитализма не могла оставаться прежней и самое главное событие XX века. И эта противоречивость даты подтверждается совпадением дней рождения Троцкого и Махно – двух идеологических противников из противоположных лагерей революции – на дату Октября.

Новость, которая чрезвычайно меня заинтересовала в связи с коллективном переводом книги о ксенофеминизме – компания EctoLife, которой руководит эксцентричный предприниматель и молекулярный биолог Хашем Аль-Гайли, показала рендер своего проекта о экстракорпоральном вынашивании детей, по сути о том, что ведутся исследования по разработке искусственных маток и новых моделей техно-родительства. Ну и само собой предприниматель, автор научно-фантастических романов и фильмов, совершил свойственную футурологическому неолиберальному взгляду на имплементацию технологий ошибку – показанный ролик является лучшей анти-рекламой такого ксенофеминистского родительства – капсулы в стиле Матрицы, мужчины в био-халатах, стоящие на месте паноптикона, обозревающие конвейеры детей – всё это на символическом уровне настраивает против такой технологии большое количество людей.

Давайте посмотрим, что пишет сам Аль-Гайли про свой проект: «Беременность – изначально неравный и опасный процесс, ставящий зачастую жизнь и здоровье родительницы и ребёнка под угрозу. Он может быть утомительным, болезненным, навязчивым, неудобным, и так же есть множество факторов, которые могут повлиять и на ребенка: инфекции и болезни, среди прочего». По словам Аль-Гайли, Artificial Womb Facility уже недалек от того, чтобы воспроизвести идеальные условия беременности в искусственной матке с контролируемой температурой и отсутствием инфекций, решающей проблемы бесплодия или в случаях удаления матки из-за рака или иных осложнений. Также Аль-Гайли предлагает помочь странам с низкой рождаемостью. Одна матка способна вынашивать до 30 000 детей в год, при этом будущие родители смогут в любой момент зайти в мобильное приложение и оценить состояние своего ребёнка, узнать о возможных генетических аномалиях. Заканчивается пресс-релиз технократически: «Наша цель - обеспечить вас умным потомством, которое действительно отражает ваш разумный выбор».

Исследования технологии искусственного вынашивания, эктогенеза, обсуждаются и в научной литературе. «Похоже вероятным, что нам осталось всего несколько лет от тестирования [арифических маток] на людях", - написала академикесса по социальной этике и политике Элизабет Хлоя Романис в Журнале медицинской этики BMJ (подсказали на Techno-motherhood). Исследовательница рассказывает как в 2017 году исследовательская группа из Филадельфии представила технологию искусственной матки, и задаётся вопросом, является ли такой «биомешок» продолжением существующей интенсивной терапии или чем-то совершенно новым с учётом различных этико-правовых аспектов. Она предлагает переизобрести терминологию, описывающую человеческое существо в процессе родов, вынашиваемого вне и внутри тела, вводя термин «гестация» для описания развивающегося человеческого существа, находящееся в состоянии беременности ex utero.

Доктор Карло Буллетти, доцент кафедры акушерства, гинекологии и репродуктивных наук Йельского университета, считает, что полностью функционирующая искусственная матка может быть реализована в течение следующих 10 лет, и будет представлять собой «стеклянный шкаф с ультрафиолетовой защитой», содержащий желатиновую белковую субстанцию. Плод будет поддерживаться материнской кровью, которая насыщается кислородом через искусственные легкие, циркулирует через искусственное сердце и фильтруется искусственными почками.

​​Справедливо будет указать и на то, что на первых этапах внедрения, технология эктогенеза будет дорогой роскошью, и только богатые люди смогут передать работу по зачатию ребенка на аутсорсинг, по типу суррогатного материнства. Проблему о неравных репродуктивных правах, затрагивает в своей книге «Surrogacy Now!» Софи Льюис, описывая положение суррогатных матерей из бедного класса, зачастую являющихся мигрантками из стран т. н. третьего мира. Она утверждает, что качественный уход во время беременности – привилегия высшего класса. Во время вынашивания плода суррогатная мать может получать от своих «заказчиков» высококачественный уход в лучших клиниках, но после того, как она родила ребенка, ее положение резко ухудшается и зачастую она не получает должного ухода в постродовой период. Капиталистическая система одновременно предлагает альтернативы для людей, не имеющих возможности вынашивать ребенка по состоянию здоровья либо нежелающих это делать, но при этом репродуктивный труд самих суррогатных матерей находится в крайне невыгодных для них условиях. Матка воспринимается как временное вместилище для плода, который не связан с вынашивателем неразрушимой связью, а их отношения во время беременности похожи на отношения незнакомцев. Ребенок – это совокупность бесконечного числа переплетений различных генов, смешанных случайным образом. В этом смысле мы все являемся суррогатными детьми, отчужденными от материнского тела. Поэтому так же, как большинство других репродуктивных биотехнологий, таких как ЭКО, изначально были доступны только состоятельным клиентам, но по мере совершенствования технологии стали доступны для многих граждан, так и системы искусственного вынашивания плода нуждаются в демократизации доступа и общественном регулировании, снижении уровня трудовой дискриминации. Также опасным является манипуляции про-лайф законодателей и общественных движений, особенно в связи волны запрета на аборты в США (и в остальном мире).

В статье на Vice рассказывают, что права на аборт, установленные решением Roe v. Wade, были основаны на праве матери на личную жизнь, а не на ее праве прерывать беременность. Роу и последующие постановления гласят, что штаты не могут вводить ограничения на аборты до достижения жизнеспособности плода. Но это проблема не технологии как таковой, а реакционных политических инструментов капиталистического контроля, которые привыкли к ретерриторизации эмансипаторных технологий, позволяющих иметь детей тем, кто по физическим или этическим причинам не может этого сделать.

В целом, искусственные матки – краеугольный концепт для ксенофеминисткой теории и практики. Если кратко, ксенофеминизм - это философское и политическое движение, которое стремится использовать технологии, науку и другие формы социальных и культурных инноваций, чтобы бросить вызов и разрушить системы угнетения, особенно те, которые основаны на гендере, сексуальности, расе и классе, делая акцент на потенциале технологий и науки для расширения прав и возможностей маргинализированных лиц и сообществ, а также для создания новых социальных и политических структур, которые являются более инклюзивными и справедливыми.

​​Люблю советский технооптимизм эпохи оттепели за его наивно-утопический оптимизм, словно взращенный на текстах о левой технократии Александра Богданова, Гарольда Лоеба, Уильяма Морриса и Эдварда Беллами (анализ разницы подходов правого и левого крыла технократических теорий начала XX века и о том, чем их схожесть с тем, как в XXI веке произошло деление акселерационизма на левый и правый заслуживает отдельного поста).

Вот, например, отрывок из детской энциклопедии редакции Академии педагогических наук СССР, том "Техника и производство", где советских детей учат интересу к симондоновскому изобретательству и тщательно описывают механизмы производства и функционирования отдельных технологических изобретений и тому, как с ними обращаться и какое будущее они открывают для мирного сосуществования сообществ.

Без доли технофобии современных философов вроде Лаццаратто, Берарди или Нейра авторы описывают машины как не только лишь технические устройства, но в качестве пространства для переноса как интеллектуальных и творческих функций человека (что коррелирует с новейшими алгоритмами, создающими цифровое изобразительное искусство), так и физиологических (упоминавшиеся выше ксноматки, а также протезы и нейроинтерфейсы). Преодолев стадию приема-передачи информации, а также её обработки, техника готовит переход от отдельной машины к автоматической системе машин, связанных между собой энергетических транспортных, технологических, контрольно-управляющих машин, то есть к полной автоматизации производства и распределения (если говорить терминами Делеза/Гваттари - от коннективного синтеза производства производств к дезъюнктивному синтезу аффирмации тождества и производству сингулярностей).

Достижения в сфере кибернетики и автоматизации приписывается сложной системе прикладных наук, которая - от математики, химии, физики до космологии - помогли решить задачу автоматизации. Авторы считают, что только преодолев рубеж разработки алгоритмизации технологических процессов и процессов проектирования возможно долгосрочное планирование в сфере автоматизированных систем, которые, в свою очередь, увеличат производительность труда и благосостояние всех живых существ на планете. Даже критика капиталистической апроприации технологических новинок присутствует - в духе новых акселерационистких текстов авторы набрасываются на машины смерти и войны, на безработицу в капиталистический странах. И делают абсолютно современный вывод - винить в этих прегрешениях саму машину нельзя, все зависит от того, в чьих руках она находится. Так будет по крайней мере до того. пока технические машины не найдут свой тип осознанности, транссубъективности, который будет иметь неантропоморфную природу и не смогут стать чем-то большим, чем просто инструментом в руках государственной и корпоративной политики.

Даже в определении машины у этих авторов можно увидеть симнодоновскую логику - главное различие между орудием и техническим объектом является то. что машина сама выполняет основные рабочие операции, в то время как орудия лишь медиируют человека и конечный объект труда, помогают ему совершать работу (Маркс во "фрагменте о машинах" писал , что рабочая машина - это механизм, который совершает своими орудиями те самые операции, которые рабочий совершал подобными же орудиями). Машины состоят из органов, выполняющих полезную работу, двигателей, приводящих механизм в движение, и передаточного механизма, соединяющего рабочий орган и двигатель, а также устройства управления, будь то ручные или автоматические. В технотеологических терминах эти элементы можно назвать интерфейсом, данными и контроллером, триединой компонентой машинного ассамбляжа.

​​Этот подход похож на то, как Подорога в "Евнухе души" описывает что такое машина - нечто, функционирующее в определенном режиме и способным повторять одну и ту же операцию с одними и тем же результатом, или же, используя логику Матураны и Варелы, как ансамбль отношений, составляющих ее компонентов, как дис-самбляж Раунинга, так и ас-самбляж Гваттари. То есть машина одновременно определяет себя через сборку её функций и разборку её частей со своими операциями, как нестабильный, скоростной и вечно находящийся в становлении технического жеста, движения. Не случайно Подорога, давая классификацию признаков машины указывает немного видоизмененную вышеупомянутую троицу - как пространство пятна неопределённости (не способна пока оперировать виртуальным временем, а только актуальным,через обратную связь, то есть не способна отказаться от заданным алгоритмом паттерна действий, запускающий, в свою очередь, иные действия), как операция выглаживания (то есть единства частей машины, способных на когерентное действие, разрывающее гетерогенность природного в операционном единстве системы) в зависимости от ее разумности, и как порождение машиниста, чьи творения выходят из утилитарной рамки полезности, производительности (не-сделанные машины), и которые смотрят в будущее своей силой воображения, своим виртуальным потенциалом.

Машина-без-органов, тем самым, является колеблющимся между двумя полюсами дизъюнктивного синтеза недифференцированным объектом, воплощением антипроизводства, не-сделанной машиной Подороги, неподвижным двигателем, который, вопреки первичной интуиции, и смертен, и жив благодаря Зон-Реттелевским поломкам, так желает она и жизни, поскольку органы жизни — это её производственная установка. Машина это бог, а бог это машина, шизофренический бог-хозяин дизъюнктивного силлогизма.

Язык программирования это то, с помощью чего машинист-оператор машины может задавать алгоритмы и отправлять задачи на автоматизированных систем разной сложности и автономности. Но есть специфические, нечеловеческие языки, с помощью которых сама техника общается друг с другом, язык, который предназначен не для интерпретации его человеком а для коммуникации протоколов, заголовков и электромагнитных сигналов, пакетов данных. Помимо QR-кодов, протокол bluetooth является примером такого нечеловеческого языка, лишенного привычной нам символической структуры, или же, наоборот, превратившись в одну большую символизацию информативного потока, что, конечно, порывает с понятием языка как отражением врожденных бессознательных структур и заставляет задуматься над бессознательным техники.

Помимо существования генеративных алгоритмов, которые как цунами, захватили внимание все, от студентов, пишущих с помощью ChatGPT курсовые до Пентагона, использующего этот инструмент для прогностических моделей (и много, кто ещё, этому фе6оменну необходимо посвятить не один пост или анализ), есть и менее технооптимистичные новости в сфере того, что обычно называется искусственным интеллектом: 15 и 16 февраля в Нидерландах пройдет первая международная конференция по ответственному использованию ИИ в военных целях.

Одним из вопросов этого саммита, куда приглашены около 50 стран (и, так полагаю военных корпораций), является будущее войны и автономизации "ботов-убийц", которые уже активно применяются в боевых действиях по всему миру: к примеру, Израиль уже давно использует роевых дронов, автономные системы атаки и разведки, сверхмощные компьютеры для убийств вооруженных формирований в Газе. Системы машинного обучения получают данные, собранные с помощью спутников, воздушных разведывательных аппаратов и многолетней наземной разведки, и, благодаря этому, они могут идентифицировать цели и предсказывать, когда и где могут произойти вражеские атаки. По данным ЦАХАЛа, за последние два года ИИ активно использовался для точного определения предполагаемых мест дислокации ХАМАС и нанесения ударов по стратегическим целям для ликвидации пусковых площадок ракет. Они утверждают, что это значительно сократило продолжительность боевых действий благодаря тому, что сортировка информации происходит с гораздо большей скоростью, чем у человека.

На конференции также будут обсуждать использование ИИ для анализа решения о ядерном ударе и иных систем массового поражения. Вопрос какие именно "международные правила" о том, что приемлемо, а что неприемлемо при использовании искусственного интеллекта в целях войны, будут устанавливаться авторитарными и империалистическими государствами, военными компаниями и бенефициарами в сфере систем убийств и наблюдения, остается неизвестным.

Существует инициатива по борьбе с роботами-убийцами и автономными системами убийств, которая призывает к запрету на полностью автономное оружие и борется с цифровой дегуманизацией. Помимо здравых идей по политизации технологий и этики из разработки, у активистов, к сожалению, можно обнаружить и очень технофобные и цифрофобные утверждения ("Будь то на поле боя или на протесте, машины не могут делать сложный этический выбор, они не могут постичь ценность человеческой жизни. Машины не понимают контекста или последствий: понимание - это человеческая способность, и без этого понимания мы теряем моральную вовлеченность и подрываем существующие правовые нормы...").

Говоря о том, как «оружествление всего» (метаросская концепция!), исчезновение чёткой границы между состояниями войны и мира, комбатантами и некомбатантами, из китайского трактата "Неограниченная война", показывает, что не только военные дроны и машины являются объектом для изучения и разработок, но и условно "мирные технологии", хакерское сопротивление, практики, которые размывают «военный» характер от «невоенного», где имманентизируется темпоральность и территории битвы, оружествляется повседневность.

Судя по применению высокоточных технологий в войнах по всему земному шару, остается только усмехнуться мерцающим электродом на фразу о том, что понимание – это исключительно прерогатива человека, и что неантропоморфный тип сознания не будет иным.