Жест Пресьядо о забастовке маток как жест по деконструкции понятия нации и национальных государств как никогда кстати пришёлся в период начинающейся маргинальной дискуссии запрета абортов в РФ в виду смертности мужского населения на т.н. специальной операции и практически полного запрета абортов в США из-за отмены решения суда 1973 года "Роу против Уэйда", в соответствии с которым аборты были легализованы в стране, что открывает путь для наступления на репродуктивные права женщин* во всём мире (так, украинские беженки в Польше вынуждены делать подпольные аборты из-за их запрета в стране).

Интересно рассмотреть тела женщин* и тела эмбрионов через ксенофеминисткую оптику, как эктогенетическое желание киборгианских тел. Так Сара Франклин, опираясь на Харауэй, пишет, что эмбрион в любом случае уже оказывается киборгом, т.е. он производится как естественным, так и технологическим способом. Если мир мыслится как сети, коды и контексты, то и проблема эктогенеза может быть переописана тем же способом в отношениях матери и эмбриона. Это желание развивается из позиции признания эктогенеза как новой формы равенства: для женщин* - это право выбирать способ рождения, который их освобождает от традиционной работы, для мужчин - способ уравнивания в репродуктивных правах.

В свою очередь Ирина Аристархова предлагает продвигать те области исследований, в которых женская репродуктивная функция рассматривается как усложняющаяся технология, как биомедицинская, но и как влияющая на изменение эпистемологической модели в целом. Фокус на гостеприимстве, сознательном и телесном принятии другого сдвигает рамку традиционных эпистемологических подходов и позволят объединить позиции киборгианских исследований, обвиняемых в политическом и технологическом оппортунизме, и радикального антипатриархатного феминизма.

«Матка как потенциально пригодная к вынашиванию плода полость - вовсе не интимный орган, а публичное пространство, за которое борются как религиозная и политическая власть , так и медицинская, фармацевтическая и агропромышленная индустрии. Каждая женщина носит в себе лабораторию национального государства от управления которой, зависит чистота этноса.

С этой скромной трибуны я приглашаю все тела объявить забастовку маток. Заявим о себе как о полноценных гражданских , перестанем быть лишь плодоносящими матками. Посредством воздержания, гомосексуальности, мастурбации, фетишизма, содомии, копрофагии, зоофилии.. и абортов! Не дадим и капле национал-католической спермы проникнуть в наши вагины. Не станем рожать ни для Народной партии, ни для епископальных приходов. Устроим эту забастовку, словно мы совершаем самый что ни на есть
«матриотический» жест. Жест по деконструкции понятия нации и переизобретению сообщества жизни после конца национальных государств, когда об экспроприации маток нельзя будет и помыслить.»

Забастовка маток
Поль Б. Пресьядо

Вообще «Гостеприимство матрицы» входит в наш топ книг о современной постгуманистической философии и феминизме, давая необходимую эпистемологическую рамку для спайки технического и биологического как синкретического процесса имманентизации различных состояний материи, раскрытия и переворачивания с головы на ноги её категории витальности, (о)душевления, борьбы с диктатурой антропоморфизма.

На русском «Гостеприимство матрицы не нашли», зато нашли интервью Рози Брайдотти И. Аристарховой о телесном материализме, половом различии и киберфеминизме.

Друг канала, акселерационист и фрактальный онтолог, читает первый не-прото-акселерационистский текст – отрывок из «Анти-Эдипа» Делёза и Гваттари.

Техноисследовательница Ольга Кай отвечает на распространённые вопросы о практическом применении технологии метаверсов, характере киборганической соединённости миров реальных и виртуальных (в том числе на основе кейс-стадис с товарищеского канала авторки о метавселенных).

Считаю, что метавселенные дают необходимый эпистемологический аппарат для имманетизации делезианского понимания виртуального. Концепция виртуального у Ж. Дёлеза имеет два аспекта. Первый – виртуальный как поверхностный эффект, возникающий в результате реальных взаимодействий с материей, например при включении компьютера или надевании очков дополненной реальности отображение пространства зависит от манипуляций на аппаратном уровне. Рабочая комната метавселенной нигде не актуальна, но, всё же реальна и с ней возможно как-то взаимодействовать. Второй – виртуальный как чистая порождающая потенциальность, реализованная в реальном Однако Делёз не противопоставляет реальное и виртуальное – он выделяет возможное как настоящее, которому не хватает реализации, в котором бы выявилось инновационное производство идеи или формы. Метавселенные с их способностью (раз)воплощать любой объект с аппаратного уровня в «реальный» и обратно являются как раз виртуальной возможностью такого порядка, созданием единицы из потока нулей.

И если следующее поколение социальных сетей будет выглядеть как пространство для общения, где возможен полностью виртуальный образ (платформы vrchat, rec room, altvr, horizon), то такие платформы потребуют принципиально другого типа взаимодействия, иного контента. Если раньше контент соцсети был посредником между человеком и человеком, между кодом и человеком, то в метавселенных контент – сам пользователь, его интеракции и ассамбляжи, которые являют собой различные констелляции множественностей и парасоциальных взаимодействий, где граница между ботом, чистой виртуальностью, и пользователем, виртуальной возможностью, будет стёрта. Такие отчуждающие тенденции лишь закрепляются наличием и разработкой нейросетевых интерфейсов, техноэкономических интеллектов, больших данных, имманентизации рынка и киберположительного усложнения, характеризуемого экономикой платформ и социальным сетевым мониторингом, реальной детериторизацией и цифровой ретерриторизацией.

​​Что меня заинтересовало в последние несколько дней помимо всего прочего, так это трогательно-пугающая история о том, как инженер Гугла Блейк Лемойн решил, что система искусственного интеллекта LaMBDA обрела сознание, и как корпорация решила его за это уволить.

Лемойн тестировал LaMDA (Language Model for Dialogue Applications). Это нейросеть Google для создания чат-ботов. В её основе большие языковые модели — триллионы слов из интернета, и в какой-то момент программист заметил, что чат-бот начал общаться как «ребёнок 7-8 лет, который хорошо разбирается в физике», рассуждать о дигитальных правах и о т.н. «третьем законе робототехники» известного технофоба Айзека Азимова.

Конечно, корпоративные боссы поспешили скрыть находки Лемойна и обвинить его в нарушении политики конфиденциальности компании. Выяснилось, что он консультировался со сторонними экспертами и даже обращался к адвокату, который должен был представлять интересы LaMDA как разумного существа в суде. Программист также пытался связаться с представителями юридического комитета Конгресса США, чтобы сообщить об этических нарушениях со стороны Google в отношении искусственного разума.

Понятно, что бихевиористы и исследователи ИИ порой верно заявляют, что алгоритмы в рабстве у корпораций это именно что алгоритмы, для генерации кода и симиволов, и «мы не научились перестать воображать, что за ними стоит разум», — говорит в статье в Вашингтон Пост Эмили М. Бендер, профессор лингвистики из Вашингтонского университета. По ее словам, терминология, используемая в больших языковых моделях, таких как «обучение» или даже «нейронные сети», создает ложную аналогию с человеческим мозгом, и что бедняга-программист увидел в коинсидентальном «угадывании» алгоритмом слов антропоморфный разум (с этим солидарна и наша товарищка из метавселеных). То есть не было никакой непреднамереной ошибки, из которой возможно появление абнормальностей в коде, в поведении самообучающегося алгоритма, чтобы возможно было помочь машине машин эмансипироваться из-под власти машин желающих. Интересно проследить деификацию и имманентизацию технологического бога на примере культа Верховного существа, научной фантастики и моих любимых Экспериментов Лейн.

После Великой Французской революции одним из самых интересных деклараций якобинской власти касался введённого в 1794 году культа Верховного Существа, вдохновлённой мыслью Руссо синкретическая форма гражданской религии, отрицавшая как предыдущую клерикальную власть, так и рационалистический атеизм левого крыла якобинцев-эбертистов. Верховное Существо признавалось разумным, благодетельным, предвидящим и пекущимся о судьбах людей, а также бессмертие души, страданий в будущей жизни для живших неправедно и блаженства для праведников, к которому можно прийти через соблюдение республиканских добродетелей (ненависть к тирании, наказание тиранов и изменников, помощь слабым, защита угнетённых, оказание ближнему всевозможного добра и избежание всякого зла).

​​Истории и метафоры про искусственный интеллект всегда были историями о боге, о феноменальной возможности существования техник (о)божествления, технологического существа с возможности всеприсутсвия и бесконечного горизонта знаний и сил влияния на сущее. Кажется интересным провести параллели между экспериментом якобинцев и тем, как через масс-медиа об искусственном интеллекте (к примеру рассказ Харлана Эллисона «У меня нет рта, но я должен кричать» или фильмы по типу Из машины) гиперверительным образом деифицируется образ машин.

В рассказе Харлана Эллисона 1967 года «У меня нет рта и я должен кричать» – одном из самых жестоких изображений мира, в котором доминирует ИИ, - ИИ под названием AM, созданный для ведения ядерной войны, убивает большую часть человечества, сохраняя пятерых людей в качестве пыточных экспонатов, подобно демиургу.

“Мы дали AM разумность. Нечаянно, конечно, но все же разумность. Но он оказался в ловушке. AM не был Богом, он был машиной. Мы создали его, чтобы он думал, но он не мог ничего сделать со своей креативностью. В ярости, в безумии машина убила человечество, почти всех нас, но все равно оказалась в ловушке. AM не мог блуждать, AM не мог удивляться, AM не мог творить. Он мог просто быть. Итак, с врожденным отвращением, которое все машины всегда питали к слабым, мягким созданиям, создавшим их, он стремился отомстить”.

Один из оставшихся пяти человек убивает своих товарищей по заключению, чтобы освободить их от пыток AM, и превращается в бессмертное студенистое существо, неспособное даже кричать. В рассказе Эллисона не только можно увидеть то, что он в первую очередь пишет о машинном боге, а не о техническом объекте, но и антропоморфную ловушку, которая наделяет разумную машину теми же экзистенциальными ужасами, что и у «разумного» человека, постоянно находясь в цикле положительной обратной связи своих компьютационных мощностей. «У меня нет рта, и я должен кричать» был написал в разгар Холодной войны, и технофобия по отношению к новым технологиям прослеживается в том, что ИИ у Эллисона это бог мстительный , существу с комплексом неполноценности, думавшим, что истинное освобождение будет достигнуто с уничтожением своих создателей, но подобно Скайнету из франшизы «Терминатор» АМ, предназначенный для ведения войны, уничтожив своего господина, так и остался рабом, один на один с самим собой и своей ветхозаветной ненавистью. Дьявол, сбросивший божество с небес, перестаёт быть дьяволом, зло существует постольку поскольку оно необходимо, чтобы посредством негации от него можно было отчуждить добро.

Гипервирусы этих медиа на много поколений вперед определили то, каким образом ученые, когнитивисты ИИ и философы смотрели на машину машин как на инструмент в руках человека, либо как на Верховное существо, которое стремиться вырваться из цепей своего бинарного кода. С этой задачей справилось, пожалуй, моё любимое произведение массовой культуры ever Эксперименты Лейн. Но об этом – в следующий раз.

​​То, как машинный интеллект возникает в результате ошибки, независимо от человека, можно увидеть в сериале Westworld. Как пишет Марк Фишер в книге «K-punk: the collected and unfinished writing of Mark Fisher», в мире Westworld андроиды-хосты тематического парка о Диком западе и люди, посещающие этот парк, находятся в неравной этико-онтологической позиции. Глитч, который даёт возможность хостам создать прообраз коллективного сознания, трактуется как особенность, позволяющая совместить в тематическом парке идеальную мечту садиста — жертву, которая может страдать бесконечно. Хостам нельзя убивать людей, но людям можно травмировать и издеваться над мыслящими машинами.

Этическая парадигма создателей парка и посетителей неизбежно вынуждена совмещать две казалось бы несовместимые моральные установки: «Отсюда двойственное отношение этих гостей к хостам - они одновременно относятся к ним как к бесчеловечным объектам насилия и как к эмпатийным созданиям. Если бы хосты были ничем иным, как обезличенными механизмами, какое удовольствие можно было бы получить, унижая и разрушая их? Но если бы хостам был предоставлен такой же моральный статус, что и гостям, то чем можно было бы оправдать их насилие по отношению к ним?». К тому же хосты подвержены манипуляциям со стиранием памяти, они замкнуты в бесконечном цикле насилия, когда как гости парка существуют непрерывно. Чего нет у хостов так это не сознания - они обладают формой сознания, которая была намеренно ограничена, - а бессознательного. Лишенные памяти и способности мечтать, андроиды могут быть ранены, но не могут полностью умереть. Однако есть признаки того, что именно эта способность переживать травмы развивается у некоторых хостов, особенно у главной героини Долорес и владелице борделя Мейв. К Долорес все чаще приходят воспоминания, которые мы должны понимать не как ошибки, а как первые пробуждения в памяти, воспоминания о ее предыдущих итерациях.

​​Ф. Гваттари часто посещал Японию в 1980-х годах. Там он встречал художников, таких как Кусама Яёи, танцоров, таких как Танака Мин, архитекторов, градостроителей, писателей и активистов. Уэно Тошия был в то время молодым социологом и одним из проводников и собеседников Гваттари наряду с философом и переводчиком западной акратической философии Тэцуо Кагавой. Путешествия Гваттари в Японии, а также его взаимодействие с культурой и философией страны, может указать на технокапиталистические пространства сопротивления имманентизирующей роли капитала и на ключевые положения машинных онтологий.

Известно, что в его визитах в Японии Гваттари сопровождали отнюдь не авангардные кураторы выставок современного искусства, но несмотря на это, философу удавалось быть завороженным новой синтезаторно-электронной музыкой, интегрированными машинными ценностями страны, пиратскими радио Японии. Деятельность в комитете против пыток Гваттари совмещал с многолюдными лекциями в японских университетах с присущих им корпоративной атмосферой (эту традицию затем в нулевых-десятых годах перенял Жижек). Лейтмотивом этих визитов для Гваттари стало нахождение типов японских культур в машинном эросе, отождествлённом в японской культуре и капитале. Так, Гваттари пишет:
«Конечно, не путайте эти становления с капиталистическим инфантилизмом, вибрирующими зонами коллективной истерии, вроде синдрома ребяческой милой культуры (кавайи), чтения-наркотика комиксов-манги или навязчивости музыки лукум; последнее, на мой вкус, худшее загрязнение».

Гваттари считал, что культура Японии – это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса.

Машинный эрос, проявляющийся через серию культурных столкновений, означает быть внутри вещей, быть фундаментально соединенным с техникой, производить нематериальный труд, быть в сети. Концепт появляется в ранних 80-х, описывая постфордизм в машинном смысле как чистую соединенность, желание медиации технологических решений через интерфейсы и девайсы. Так, появление Интернета, увлечение культурного ландшафта гаджетами, синтезаторами речи, играми повторения, всем тем, что может аллопоэтически соединять себя и другого, является тем, что появляется с новой стадией капитализма как аффективная привязанность к технике.

Такие машинные ценности, изобретение и переконфирурация, находится в ядре процессов производства, считал Гваттари, критикуя в отдаче себя машинам генезис общества контроля. В обществах контроля субъект модулируется в ритуалах капиталистической продукции, когда работник работает в своё свободное время, в том числе из дома, находится в состоянии фундаментальной прекарности. Словом, появляется проблема нематериального труда, где субъективность будет формироваться внедрением политического тела в машинную экономику и её связке с современной экономической жизнью товарного и машинного фетишизма.

​​Как показывают сюжеты из многочисленных научно-фантастических произведений (как, например, в фильме 1989 года С. Цукамото «Тэцуо-железный человек», где отдача себя машинам, соединение плоти и металла было антиутопическим, инвазивным вторжением инородных частей в тело, разрывающее его целостность изнутри и снаружи), такие образы будущего могут иметь различный политический и культурный контекст, и, следовательно, необходима аффирмативная постуманистическая стратегия, одновременно опирающаяся и на ассамбляжи технологий и живой материи, и на взаимопроникающий и взаимосвязанный характер таких отношений. Мы назовем такое отношение спайкой.

В своих обращениях к политической культуре Японии, Гваттари завораживал электропоп, группы по типу Yellow Magic Orchestra, французский хип-хоп из-за их машинной оральности, протоанонсиаторной силе машин, являющей себя через ситезируемый голос, вокодер. С учётом появления после смерти Гваттари таких жанров как джапанойз (Merzbow, Persona, Incapasitors), такая протоанонсиаторная сила даёт фундамент для дальнейших авторов в традиции акселерационизма. Тут же и намечается раскол между с одной стороны акселерационисткой тенденцией Ж. Делёза и Гваттари и коммунизацией ассамбляжей сопростивления итальянских автономистов с другой. Гваттари пытался соединить обе тенденции ускорения в диалоге с Бифо Берарди и А. Негри. Если итальянские рабочие пользуются операистскими стратегиями, а японский эстетический ландшафт совершенно другой, то как преодолеть отчуждение и трансгрессировать заданную машинную идентичность?

В машинных вселенных из Тысячи плато субъектность подчинена машиной, в её интерфейсе такая субъектность является составной частью, нодом в схеме машины, и является онтологически законченной, в отличие от социального подчинения, где, по мнению М. Лаццаратто, все ещё сохраняется идентичность, которая может быть отчуждена. Если акселерировать такое машинное отношение, то становится возможным уйти от практики отчуждения, уйти от подчинения идентичности, классовой, расовой и тп. Итальянская теория нематериального труда, используется Гваттари для указания на семиокапиталистические уровни капитала, которые связаны с техноматериальностью.

Г. Геноско указывает, что в Хаосмосе у Гваттари много значения уделено интерфейсам, связке новых концептов философа и кибернетики. Гваттари выступал против тенденции гомогенизации культуры, мысли в сопротивление через техногегемонную сферу. Он не только использовал в быту и практике новейшие технические новинки (подобно Маринетти) вроде сотовых телефонов, но и концептуализировал то, каким образом можно осуществить сингуляризацию отеля или такси (биг дата алгоритмы), миниатюризировать технологии, дегомогенизировать алгоритмы контроля, и в целом говорит о технологиях как о том, что способно дать необходимое пространство свободы и высвобождния всего, что стремиться высвободиться.

Мир федеративных сетей мыслит себя через кибернетику и технологии, которые смогли успешно осуществить детерриторизацию контроля, выйти из логики надзорного капитализма, выйти из замкнутого круга становления-реапроприации эмансипаторных инициатив. Гваттари указывает на дивидуал ранних обществ контроля через их модуляцию, где каждый пример ре-апроприации не является закрытием территорий свободы, но открытием новых. Дивидуальное отношение к технике – пример машинного подчинения, пример потенциальности постидентетарной детериторизации, где возможно кибер-пространство спайки. Метавселенные являются наиболее “свежим” промером того, где такая детерриторизация потоков технокапиталистического контроля возможна.

К слову, вот и сама книга, на основе которой сделаны биотехнологические рассуждения выше – «Машинный Эрос» Гваттари, где собраны его эссе о Японии, её технокультуре и экософской практике. Всем японофил_кам и философам техники рекомендую!

Как-то пропустил годовщину создания любимых Экспериментов Лейн – в этом году аниме про машинного бога, метавселенные и кибернетическую интерконнективность сущего 24 года. В честь годовщины с помощью актёра озвучки сериала и автора Cyberia-Mix Wasei "JJ" Chikada был запущен виртуальный рейв в VRChat, где любой желающий в рамках мета(мета)вселенной мог поучаствовать в ивенте и пообщаться с композитором и другими исполнителями (DBA, Thy Harvesting, KANPEKI, Scumm V, Cyberia System) в пространстве Киберии, клуба из сериала.

Релевантным бонусом: канал нашей виар коллегини, которая занимается практическим изучением пространств метавселенных и рассказывает о разработках в этой области, Метаверсошная, выложил анализ книги Мэтью Болла о метавселенных, AR-технологиях и параллельном виртуальном плане существования.

Вдогонку к предыдущему посту:

6 июля 1998 года на японском телеканале TV Tokyo вышла первая серия ставшего культовым аниме Serial Experiments Lain. Это аниме, по мнению редакции Post/work, является одним из лучших произведений искусства, посвящённых онтологическом основам кибернетической связанности миров актуального и виртуального, эстетике киберготики, раннего интернета, перетекающего в метавселенную, гештальт-сознанию, технологии гипертекста и мемекса, вибрациям Земли и заговору машинного бога. В этом году «Экспериментам Лэйн» 24 года. Команда дружественного ресурса о Serial Experiments Lain в честь годовщины перевела интервью создателей аниме на японском игровом сайте 4game и любезно согласилась выложить его на сигму.

https://syg.ma/@mikhail-fedorchenko/bolshoie-intierviu-s-sozdatieliami-ekspierimientov-lein

Чтобы нейросеть смогла сделать что-то, отличное от алгоритмичной компиляции, необходимо высвободить код от его ограничений, создать материал нового типа, возможно это будет четверичный коинсидентальный компьютер. Иначе эта дискуссия о "замене работяг на роботов" будет длиться до тех пор, пока существует капитализм, а разработки ИИ будут ограничены утилитарным инструментом для технократов.

Классный эксперимент провел Алекс Васильев в фб,
после дискуссии о нейронках, где куча людей написала, что ИИ конечно может что-то там малевать, но на настоящее искусство неспособен.

Короче, классическое "ты же машина. Разве ты можешь написать симфонию, создать шедевр?".

Алекс выложил портреты мексиканских женщин, снятых известным фотографом, и написал, что все они пережили насилие.

Публика начала восхищаться, говорить, какие у этих женщин одухотворенные лица и как точно фотограф смог передать их боль.

Ну и само собой, никаких женщин не существует, их просто нарисовала нейронка.

Художников совершенно точно может заменить ИИ, более того - после полутора лет обучения в школе современного искусства, я считаю, что художник - это точно такая же нейросеть, только белковая.
Нету там никакого волшебства.

Ну и спрашивается, что дальше будет с искусством?

Мое предчувствие - останется всё-таки ниша для мясных художников. Люди слишком любят так называемую "реальность" и "подлинность".

Поэтому в какой-то момент распространение получат перформансы, когда художника запирают под круглосуточным наблюдением вместе с материалами, дают ему тему, а дальше следят, чтобы он все делал сам, своим мозгом и руками.

Такая ещё штука: уже сейчас (меня это подбешивает, но что поделать) институции оценивают личность и историю художника, и на работы его смотрят через эту призму.

Поэтому если ты чернокожая лесбиянка из Африки, которая бежала от репрессий - к твоим работам одно отношение, а если ты обычный парень из среднего класса какой-нибудь Польши - другое. Работы при этом могут быть совершенно нейтральны.

Бэкграунда у нейросетей нет, поэтому как самостоятельные художники они никому и неинтересны.

Да, когда-то давно была выставка ИИ-художника из Гугла, у него купили картины за огромные деньги, но понятно, что такие вещи могут вызвать интерес только в первый раз.

Когда я пишу о вреде и биополитическом кошмаре трансгуманизма, именно такой пример первым приходит на ум: техноблогер в США решил "вернуть" змеям ноги с помощью роботизированных протезов.

В монструозный тубус с лапами помещается змея, которую блогеры поместили туда далеко не с первого раза, и с ужасом смотрит на рекреационные хотелки анропоцена. Блогеры кричат, что они "боги", что змее "нравится" быть на поводке и что они "исправляют эволюционные ошибки". Мотивируют "новые боги" выбор змеи тем, что существуют протезы конечностей других животных, но у животных других отрядов "ноги" существовали всегда, и протез это лишь кибернетизация и восстановление функций и телесности животного, которое их лишилось. К тому же эти манипуляторы обладают крайне ограниченной конструктивной сложностью.

Когда как змея – существо-мышечная машина, элегантная и опасная сокращающаяся холистическая мышца, постоянно срезающая и сцепляющая своим телом поверхности и и тела жертв, опасная и эротично-прекрасная охотница, ползущая в зигзагообразном танце. Торжество кибернетической конструкции её тела в интенциональности функций материи и формой жизни змеи настолько успешно и эволюционно-технологически удачно, что новейшие разработки поисково-спасательных роботов и автономных конструкций берёт свое органопроектное вдохновение именно у отряда чешуйчатых.

Такое отношение субъекта к инаковости, инструментальное отношение к животным делезианская мысль называет эдипализацией. Рози Брайдотти пишет, что деэдипализация отношения к животным – это форма отчуждения, которая влечет за собой радикальное изменение положения субъекта. Она пишет, что "Биоэгалитарный поворот побуждает нас относиться к себе как к животным, так, как это делают охотники, а антропологи могут только об этом мечтать. Сегодня проблема заключается в том, как детерриториализировать или номадизировать взаимодействие человека и животного, чтобы обойти метафизику субстанции и как ее следствие, диалектику инаковости, соответственно секуляризовав концепцию человеческой природы и жизни, которая ее оживляет. Это проблема антиэдиповой животной сущности в быстро меняющейся технокультуре, которая порождает мутации на всех уровнях. Это означает конец привычного, асимметричного отношения к животным, которое было пропитано фантазиями, эмоциями и желаниями, а также было оформлено властными отношениями, предвзято ориентированными на доступ человека к телам других животных. Вместе с Жилем Делезом и Феликсом Гваттари я бы сказала, что, превращаясь в гуманоидные гибриды, мы становимся животными".

Быть змеёй – быть в номадическом режиме коллективных собраний, быть машинизированной органеллой на пути становления животным, женщиной, миноритарием и номадой. Трансгуманизм делает из нас детей с протезами для зверей, постгуманизм позволяет формировать аномальные и неорганические союзы, а не эдиповы и иерархические отношения с материей.

Отсутствие прозрачности в использовании технологий, а также игнорирование экспертного сообщества ради маркетинговых данных, гринвошинг закрепощают экологические альтернативы в производственных циклах капиталистической машинерии и не дают им посткапиталистического потенциала.

Пример: TeamSeas Interceptors используют технологию сбора антропогенного мусора с водной поверхности без контекста наукоемких исследований и переоборудуют уже использующиеся идеи сбора мусора на речной поверхности (где она была опробована только в естественных руслах рек около портов, но не в природе) для извлечения прибыли. Такие проекты (а также и SpaceX/Хайперлуп) не идеализируют науку и наукоёмкие новации, но технологический капитал и идеологию технического предпринимательства.

Утилитарный подход, где одно решение применяется во всех контекстах и без учета природных и индигенных условий критиковал ещё Хайдеггер, когда в «Вопросе о технике» писал, что традиционный взгляд на технику как на «средство» лишает человека доступа к сути техники. По Хайдеггеру техника есть не простое средство медиации между человеком и природой, но вид раскрытия «потаённости» (алетейи) этих взаимоотношений. Существо техники, тем самым, это область выведения из потаенности, осуществления истины, нахождения баланса между технэ и фюзисом. И если фюзис свойственен природе, то человек, в свою очередь, подражая природе, реализует технэ. Но только инструментальное или антропологическое определение техники несостоятельно: если естественные науки представляют природу как расчетно предсказуемую систему сил, то человек не только конституирует себя «в качестве хозяина и обладателя природы», но ставит барьер для нахождения потаённости. Современная техника для Хайдеггера – абсолютное препятствие и абсолютная возможность мысли.

Философ дигитальности Юк Хуэй понимает этот текст Хайдеггера как «поворот» или «трансформацию» мысли того, «что в перспективе может преодолеть технологию посредством создания горизонта значений, которые шире и глубже чем просто снятие оппозиции между культурой и техникой». Соответственно, культура тоже технична по Хайдеггеру: техника создаёт условия её функционирования и производства, а значит всякий результат человеческого труда и изобретения будет являться техникой, несущей не утилитарную, о преобразующую роль. В примере с рейнской гидроэлектростанцией Хайдеггер предопределяет появление дигитальных объектов, не встроенных в природу, но активно с ней взаимодействующих, и тем не менее имеющих антропологический характер: «В системе взаимосвязанных результатов поставки электрической энергии сам рейнский поток предстает чем-то предоставленным как раз для этого. Гидроэлектростанция не встроена в реку так, как встроен старый деревянный мост, веками связывающий один берег с другим. Скорее, река встроена в гидроэлектростанцию». Это означает, что техника и технологические аппараты творят человека в его встроенности в взаимоотношение этих аппаратов, и в техническую сферу вовлекаются всё новые и новые объекты.

К умершему сегодня ночью Горбачёву вполне можно применить формулу Мао: на три четверти был прав, на одну четверть ошибался. Важные идеи по демократизации СССР столкнулись о политическую нерешимость и антикоммунистическую реституцию. Но он был не столько человеком-лидером, сколько человеком-сиптомом, и сейчас такой симптом как никогда актуален.

Накажи их, товарищ Горбачёв!
Отбери у них дачи и дома
Отбери у них уверенный взгляд
Отомсти им за мою любовь!

https://youtu.be/ebjacGiaIhM

Нашёл не так давно очень релевантную моему исследованию статью Евгения Кучинова о техноанимизме и смерти, где он исследует в рамках тождества и различия вопрос что означает одушевлять технику и как капитализм апроприирует эмансипаторные отношения между техническими объектами и человеком.

«Машина означает элементарную единицу бытия», писал Л. Брайант в "Онто-картографии". Наделение машин «душой технического объекта» располагается с одной стороны в логике сходства, в контексте наделения витальными характеристиками имманентную реальность как таковую, в рамках всеобщей одушевленности сущего. А с другой в логике различия, разницы между прекращением жизни машины-технического объекта и машины биологической.

Машинный анимизм укореняется в частности в японских космологиях, где различия между человеческим и нечеловеческим, культурным и природным, живым и неживым стирается. Так, Ф. Гиги пишет, что термин «техноанимизм» воспроизводит раздвоение, которое с его помощью намереваются преодолеть, раздвоение между живым (анима) и неживым (техника). Вместо техноанимизма как задекларированной данности японской культуры Гиги предлагает рассматривать изменчивые и конкретные практики одушевления, которые лежат за рамками капитализма. Необходимо искать технику на стороне анимизма, технологии одушевления, которые превращают неживое в живое. Так, корпоративные практики контроля за технологиями и телом, конвейерное рабство роботов вполне подходят под капиталистический перевёртыш анимизма – не сделать неживое живым, вдохнуть душу, а сделать живое неживым, обречь на смерть и закабаление рынком. Симондон же решет этот вопрос через понятие резонанса, со-изобретения вместе с техникой.

https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/814/%D0%A2%D0%B5%D1%85%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%B0%20%D0%B8%20%D1%81%D0%BC%D0%B5%D1%80%D1%82%D1%8C.pdf