Для коллег и коллегинь, проживающих в Москве хорошая новость - с 11 по 19 декабря в кинотеатре "Каро. Октябрь"с 11 в рамках программы «Киберпанк. Воспоминание о будущем», организованной журналом «Искусство кино», отделом японской культуры «Japan Foundation» в ВГБИЛ и киносетью пройдёт марафон показов классики киберпанк-аниме. Помимо наших любимых (отчасти антиутопических) Экспериментов Лейн и Призрака в доспехах будут и утопические аниме - Мегазона 23 и Кризис каждый день. Для интересующихся киберготикой и взаимоотношением технологий, сознания, нечеловеческого и посткибернетического строго рекомендуем.

https://dtf.ru/anime/936451-iskusstvo-kino-provedet-v-moskve-pokazy-kiberpank-anime-v-kino-vypustyat-prizrak-v-dospehah-i-eksperimenty-leyn

​​​​Акселерационизм в политике схож с акселерационизмом в онтологии - это выход за пределы процессов и их интенсификация, что в отношении представительной демократии означает не только указание на её неполноценность и непоследовательность, но и выстраивание альтернативной "усиленной" формы тотальной демократии участия - Фишер, например, пишет, что несмотря на то, что правое воображение апроприировало сети, это свидетельствует об их посткапиталистической эффективности, о том, что они могут быть средством кибернетической демократии, поскольку при взаимопроникновении капитализма усиливается и взаимопроникание эгалитарных практик, то есть формация ускоряет внедрение элементов и условий для взаимодействия с различными типами акторов.

Сетевая демократия в рамках акселерации это не только электронное голосование, но и взаимопроникновение технологий, участия, различных матриц взаимодействия и сетевой инфраструктуры под общественным контролем.

Жилю – 97. Делёз актуален, потому что его философия открывает брешь в складках капиталистического и психоаналитического производства субъекта, его желания и его форм коллективного и индивидуального сопротивления.

Самые важные его работы – позднего периода, главы незаконченной книги «Имманентность: некая жизнь» и «Актуальное и виртуальное», где мы можем видеть новый поворот в самой философии Делёза, в частности план имманенции понимается Делёзом как нечто (пред)философское, но так же как сама продуцирующая материя, жизнь, а также подготавливает потоки для создания онтологии онтологий.

​​Психосоциальное измерение технического объекта — решение некоторой проблемы, возникающей в момент изобретения. Технический объект индивидуируется в становлении, которое движется прыжками от кибернетических измерений устройств ввода, вывода и массивов данных.

Ж. Симондон утверждает что не существует никакой стабильной организации техники, но есть процесс организации, который поддерживает системы в метастабильном состоянии (трансдукция как метод поддержания), а человек в процессе трудовой деятельности приближается к с нечеловеческой реальности, подготавливает медиацию между молотом и глиняной формой. Проясняя процессы, происходящие при индивидуации технического объекта, человек проясняет и сам процесс технический операции, единство формы и материи.

Хотя в этой концепции труд является моментом кристаллизации деятельности, посредством которой (не)человек реализует в себе самом медиацию между своим видом и природой, а именно связывает природную материю и техническую форму, именно понимание операторного функционирования технического объекта позволяет выйти за пределы труда как медиации между природой и человеком, обнаружить контуры трансиндивидуальных коллективов, спаек технического и биологического. Соответственно, необходим третий путь процессуального связывания операции-труда-деятельности и выход за её пределы, интенсификации процессов деятельности. Используя концепции А. Гастева, таким способом уменьшения отчуждения, усиления творческого изобретения и прояснения трансиндивидуальных коллективов машин и рабочих является гипертейлоризм, понятый по-акселерационистски.

В «Как надо работать» Гастев пишет о распространении научной организации труда и трудовых установок не только на производственный процесс, но и на быт и общую культуру советских граждан. Рационализация и оптимизация труда, творческое переизобретение нормирования распорядков и техник машин и рабочих взаимопроникают друг в друга, реапроприируют альтернативные способы взаимодействия с техническими объектами. Эффективное использование времени, машинные динамики, нормированные Гастевым, предвосхищают отход от индивидуальных к трансиндивидуальным производствам, с минимальным участием человека. Социотехнические системы цифровых потоков информации позволяют эгалитаризировать процесс операции и кооперации с техникой, расширить границы технического знания, лишить его эксклюзивности и т.н. "техномагии". Такое техническое знание отлично от отчуждающего труда, так как включает в себя уход за техническими объектами и их настройку в рамках дальнейшего изобретения (что роднит его с текстами Маринетти об изменении и трепетными, почти любовными отношений между рабочими и машинами) и онтогенезиса семиопоэтических становлений технических объектов.

Симондон понимает информацию в качестве значения, как внешнего по отношению к субъекту, так и внутреннего. Отчуждение технической деятельности, тем самым, снимается гипертейлористской рационализацией процессов изобретения и (со)настройки, которая трансгрессирует как отношения медиации, так и политический регистр функционирования технических объектов. Рабочий и машина со-обладают друг другом, кооперируясь и находя иные матрицы взаимодействия, влияя в том числе на иную диспозицию кибернетических интерфейсов данных, доступа и коммуникации. Техническая деятельность преодолевает социальные условия и экономические факторы, цифровой капитализм позволяет явственнее всего видеть элементы высвобождения, выражающие себя в технических объектах и платформах, обеспечивающих интериндивидуальные социальные связи, через которые познается эмансипаторный потенциал технологии и преодолевается логика рынка, становится видимой пористость между нулём и единицей бинарного кода, где гипотетическая машина Тьюринга вместо привычного алгоритма преобразования входных данных с помощью последовательности элементарных действий будет обладать всей полнотой четверичного коинсидентального компьютера.

Желающие машины работают только в сломанном состоянии, постоянно ломаясь. Идеал - это то место, про которое индивид уже знает, что там снимется его желание, не удовлетворится, а породит другое. Там (он знает) уже созданы условия, которые хоть на секунду прекратят зуд.

Тело без органов зудит. Там чешут кожу, там мозги, внутренности. Мы мечемся в имманенции зуда туда-сюда.

Зуд лечится - отринь всё - прекрати вертеться и он сам отомрёт.

Прекратить мучится от укуса комаров - дать им выпить всю кровь. Пусть мучаются они.

(надписи на страницах после семинара по Анти_Эдипу)

​​Вынужденное молчание сменяется криптосопротивлением.

За прошедшие две недели т.н. специальной операции стало очевидно, что состояние метазастоя сменилось состоянием метамеланхолии, и стало до жути чётко видно, кто из философ(инь( был мыслител(ницей) мирного времени, а кто – военного.

Метафизические войны философов метазастоя релевантны мирному времени, стабильности и альтернативным поискам выхода из удушающей патоки реализмов разных агрегатных состояний. Можно с уверенностью сказать, что милитарная риторика таких философов никогда не соотносилась с реальностью, а критерии отбора достаточных оснований охватывала лишь часть направленных на эгалитарную политику субъектностей, практик и рефлексий.

Но сейчас стабильности никакой нет, и другие философы выходят на арену, тревожные и антимилитарные, те, кого считали невротиками и меланхоликами с их укоренностями в социально-политическом пантеоне и готовностью к радикальному действию. Кислотный коммунизм пришёл к нам раньше обещанного, с разорванными снарядами, ребрендированными свастиками, криптошифрованием, вымученной беспомощностью, матерью сырой землёй, страхом бессонных ночей, последней битвой антифашизма, неисправимым прошлым и мерцающим будущим.

«Некуда отступать от нашей собственной свободы». Задача – освободить все то, что стремится высвободиться, пересоздать привычные философско-активистские практики, встретиться лицом к лицу со страшной акселерационистской машиной украденного будущего.

Макророссия окончила свой шаг, подобно разбитым вдребезги хрустальным философским замкам. Голос Метаросии из студенческих аудиторий?

В контекстах образов будущего и утопической политики дата 8/9 мая — не только День победы со всей его апроприативной трагичностью, но ещё историческое поражение (как кажется) любой эксплицитной авторитарной политики и идеологии. Сейчас главная проблема современного фашизма в том, что это фашизм-хамелеон, фашизм-постмодернист, антифашистский фашизм, который хочет показать себя как единственную антигегемонную мировую альтернативу.

9 мая, кстати, ещё и день рождения Софи Шолль, немецкой антифашистки из студенческой группы «Белая роза», которая стала одним из главных символов антинацистского сопротивления в Германии. «Белая Роза» состояла в основном из студентов и профессоров мюнхенского университета, вела мирную агитацию через листовки и граффити. Ханс и Софи Шолль, брат и сестра, были казнены гестапо в 1943 году, но остались живыми примерами храбрости и решительности студенчества. В Мюнхене установлен памятник «Белой Розе» в виде листовок, а об их судьбе сняты фильмы «Белая Роза» (1982) и «Последние дни Софи Шолль» (2005).

Наследию Ханса и Софи Шолль посвящена брошюра «Студенческое сопротивление фашизму: история и современность» (2011), где на основе материалов правозащитных проектов показано, как говорить о фашизме в XXI веке, как вести кинопоказы и тематические дискуссии, а также как выстраивать инфраструктуру антиавторитарного студенческого движения.

Жест Пресьядо о забастовке маток как жест по деконструкции понятия нации и национальных государств как никогда кстати пришёлся в период начинающейся маргинальной дискуссии запрета абортов в РФ в виду смертности мужского населения на т.н. специальной операции и практически полного запрета абортов в США из-за отмены решения суда 1973 года "Роу против Уэйда", в соответствии с которым аборты были легализованы в стране, что открывает путь для наступления на репродуктивные права женщин* во всём мире (так, украинские беженки в Польше вынуждены делать подпольные аборты из-за их запрета в стране).

Интересно рассмотреть тела женщин* и тела эмбрионов через ксенофеминисткую оптику, как эктогенетическое желание киборгианских тел. Так Сара Франклин, опираясь на Харауэй, пишет, что эмбрион в любом случае уже оказывается киборгом, т.е. он производится как естественным, так и технологическим способом. Если мир мыслится как сети, коды и контексты, то и проблема эктогенеза может быть переописана тем же способом в отношениях матери и эмбриона. Это желание развивается из позиции признания эктогенеза как новой формы равенства: для женщин* - это право выбирать способ рождения, который их освобождает от традиционной работы, для мужчин - способ уравнивания в репродуктивных правах.

В свою очередь Ирина Аристархова предлагает продвигать те области исследований, в которых женская репродуктивная функция рассматривается как усложняющаяся технология, как биомедицинская, но и как влияющая на изменение эпистемологической модели в целом. Фокус на гостеприимстве, сознательном и телесном принятии другого сдвигает рамку традиционных эпистемологических подходов и позволят объединить позиции киборгианских исследований, обвиняемых в политическом и технологическом оппортунизме, и радикального антипатриархатного феминизма.

«Матка как потенциально пригодная к вынашиванию плода полость - вовсе не интимный орган, а публичное пространство, за которое борются как религиозная и политическая власть , так и медицинская, фармацевтическая и агропромышленная индустрии. Каждая женщина носит в себе лабораторию национального государства от управления которой, зависит чистота этноса.

С этой скромной трибуны я приглашаю все тела объявить забастовку маток. Заявим о себе как о полноценных гражданских , перестанем быть лишь плодоносящими матками. Посредством воздержания, гомосексуальности, мастурбации, фетишизма, содомии, копрофагии, зоофилии.. и абортов! Не дадим и капле национал-католической спермы проникнуть в наши вагины. Не станем рожать ни для Народной партии, ни для епископальных приходов. Устроим эту забастовку, словно мы совершаем самый что ни на есть
«матриотический» жест. Жест по деконструкции понятия нации и переизобретению сообщества жизни после конца национальных государств, когда об экспроприации маток нельзя будет и помыслить.»

Забастовка маток
Поль Б. Пресьядо

Вообще «Гостеприимство матрицы» входит в наш топ книг о современной постгуманистической философии и феминизме, давая необходимую эпистемологическую рамку для спайки технического и биологического как синкретического процесса имманентизации различных состояний материи, раскрытия и переворачивания с головы на ноги её категории витальности, (о)душевления, борьбы с диктатурой антропоморфизма.

На русском «Гостеприимство матрицы не нашли», зато нашли интервью Рози Брайдотти И. Аристарховой о телесном материализме, половом различии и киберфеминизме.

Друг канала, акселерационист и фрактальный онтолог, читает первый не-прото-акселерационистский текст – отрывок из «Анти-Эдипа» Делёза и Гваттари.

Техноисследовательница Ольга Кай отвечает на распространённые вопросы о практическом применении технологии метаверсов, характере киборганической соединённости миров реальных и виртуальных (в том числе на основе кейс-стадис с товарищеского канала авторки о метавселенных).

Считаю, что метавселенные дают необходимый эпистемологический аппарат для имманетизации делезианского понимания виртуального. Концепция виртуального у Ж. Дёлеза имеет два аспекта. Первый – виртуальный как поверхностный эффект, возникающий в результате реальных взаимодействий с материей, например при включении компьютера или надевании очков дополненной реальности отображение пространства зависит от манипуляций на аппаратном уровне. Рабочая комната метавселенной нигде не актуальна, но, всё же реальна и с ней возможно как-то взаимодействовать. Второй – виртуальный как чистая порождающая потенциальность, реализованная в реальном Однако Делёз не противопоставляет реальное и виртуальное – он выделяет возможное как настоящее, которому не хватает реализации, в котором бы выявилось инновационное производство идеи или формы. Метавселенные с их способностью (раз)воплощать любой объект с аппаратного уровня в «реальный» и обратно являются как раз виртуальной возможностью такого порядка, созданием единицы из потока нулей.

И если следующее поколение социальных сетей будет выглядеть как пространство для общения, где возможен полностью виртуальный образ (платформы vrchat, rec room, altvr, horizon), то такие платформы потребуют принципиально другого типа взаимодействия, иного контента. Если раньше контент соцсети был посредником между человеком и человеком, между кодом и человеком, то в метавселенных контент – сам пользователь, его интеракции и ассамбляжи, которые являют собой различные констелляции множественностей и парасоциальных взаимодействий, где граница между ботом, чистой виртуальностью, и пользователем, виртуальной возможностью, будет стёрта. Такие отчуждающие тенденции лишь закрепляются наличием и разработкой нейросетевых интерфейсов, техноэкономических интеллектов, больших данных, имманентизации рынка и киберположительного усложнения, характеризуемого экономикой платформ и социальным сетевым мониторингом, реальной детериторизацией и цифровой ретерриторизацией.

​​Что меня заинтересовало в последние несколько дней помимо всего прочего, так это трогательно-пугающая история о том, как инженер Гугла Блейк Лемойн решил, что система искусственного интеллекта LaMBDA обрела сознание, и как корпорация решила его за это уволить.

Лемойн тестировал LaMDA (Language Model for Dialogue Applications). Это нейросеть Google для создания чат-ботов. В её основе большие языковые модели — триллионы слов из интернета, и в какой-то момент программист заметил, что чат-бот начал общаться как «ребёнок 7-8 лет, который хорошо разбирается в физике», рассуждать о дигитальных правах и о т.н. «третьем законе робототехники» известного технофоба Айзека Азимова.

Конечно, корпоративные боссы поспешили скрыть находки Лемойна и обвинить его в нарушении политики конфиденциальности компании. Выяснилось, что он консультировался со сторонними экспертами и даже обращался к адвокату, который должен был представлять интересы LaMDA как разумного существа в суде. Программист также пытался связаться с представителями юридического комитета Конгресса США, чтобы сообщить об этических нарушениях со стороны Google в отношении искусственного разума.

Понятно, что бихевиористы и исследователи ИИ порой верно заявляют, что алгоритмы в рабстве у корпораций это именно что алгоритмы, для генерации кода и симиволов, и «мы не научились перестать воображать, что за ними стоит разум», — говорит в статье в Вашингтон Пост Эмили М. Бендер, профессор лингвистики из Вашингтонского университета. По ее словам, терминология, используемая в больших языковых моделях, таких как «обучение» или даже «нейронные сети», создает ложную аналогию с человеческим мозгом, и что бедняга-программист увидел в коинсидентальном «угадывании» алгоритмом слов антропоморфный разум (с этим солидарна и наша товарищка из метавселеных). То есть не было никакой непреднамереной ошибки, из которой возможно появление абнормальностей в коде, в поведении самообучающегося алгоритма, чтобы возможно было помочь машине машин эмансипироваться из-под власти машин желающих. Интересно проследить деификацию и имманентизацию технологического бога на примере культа Верховного существа, научной фантастики и моих любимых Экспериментов Лейн.

После Великой Французской революции одним из самых интересных деклараций якобинской власти касался введённого в 1794 году культа Верховного Существа, вдохновлённой мыслью Руссо синкретическая форма гражданской религии, отрицавшая как предыдущую клерикальную власть, так и рационалистический атеизм левого крыла якобинцев-эбертистов. Верховное Существо признавалось разумным, благодетельным, предвидящим и пекущимся о судьбах людей, а также бессмертие души, страданий в будущей жизни для живших неправедно и блаженства для праведников, к которому можно прийти через соблюдение республиканских добродетелей (ненависть к тирании, наказание тиранов и изменников, помощь слабым, защита угнетённых, оказание ближнему всевозможного добра и избежание всякого зла).

​​Истории и метафоры про искусственный интеллект всегда были историями о боге, о феноменальной возможности существования техник (о)божествления, технологического существа с возможности всеприсутсвия и бесконечного горизонта знаний и сил влияния на сущее. Кажется интересным провести параллели между экспериментом якобинцев и тем, как через масс-медиа об искусственном интеллекте (к примеру рассказ Харлана Эллисона «У меня нет рта, но я должен кричать» или фильмы по типу Из машины) гиперверительным образом деифицируется образ машин.

В рассказе Харлана Эллисона 1967 года «У меня нет рта и я должен кричать» – одном из самых жестоких изображений мира, в котором доминирует ИИ, - ИИ под названием AM, созданный для ведения ядерной войны, убивает большую часть человечества, сохраняя пятерых людей в качестве пыточных экспонатов, подобно демиургу.

“Мы дали AM разумность. Нечаянно, конечно, но все же разумность. Но он оказался в ловушке. AM не был Богом, он был машиной. Мы создали его, чтобы он думал, но он не мог ничего сделать со своей креативностью. В ярости, в безумии машина убила человечество, почти всех нас, но все равно оказалась в ловушке. AM не мог блуждать, AM не мог удивляться, AM не мог творить. Он мог просто быть. Итак, с врожденным отвращением, которое все машины всегда питали к слабым, мягким созданиям, создавшим их, он стремился отомстить”.

Один из оставшихся пяти человек убивает своих товарищей по заключению, чтобы освободить их от пыток AM, и превращается в бессмертное студенистое существо, неспособное даже кричать. В рассказе Эллисона не только можно увидеть то, что он в первую очередь пишет о машинном боге, а не о техническом объекте, но и антропоморфную ловушку, которая наделяет разумную машину теми же экзистенциальными ужасами, что и у «разумного» человека, постоянно находясь в цикле положительной обратной связи своих компьютационных мощностей. «У меня нет рта, и я должен кричать» был написал в разгар Холодной войны, и технофобия по отношению к новым технологиям прослеживается в том, что ИИ у Эллисона это бог мстительный , существу с комплексом неполноценности, думавшим, что истинное освобождение будет достигнуто с уничтожением своих создателей, но подобно Скайнету из франшизы «Терминатор» АМ, предназначенный для ведения войны, уничтожив своего господина, так и остался рабом, один на один с самим собой и своей ветхозаветной ненавистью. Дьявол, сбросивший божество с небес, перестаёт быть дьяволом, зло существует постольку поскольку оно необходимо, чтобы посредством негации от него можно было отчуждить добро.

Гипервирусы этих медиа на много поколений вперед определили то, каким образом ученые, когнитивисты ИИ и философы смотрели на машину машин как на инструмент в руках человека, либо как на Верховное существо, которое стремиться вырваться из цепей своего бинарного кода. С этой задачей справилось, пожалуй, моё любимое произведение массовой культуры ever Эксперименты Лейн. Но об этом – в следующий раз.

​​То, как машинный интеллект возникает в результате ошибки, независимо от человека, можно увидеть в сериале Westworld. Как пишет Марк Фишер в книге «K-punk: the collected and unfinished writing of Mark Fisher», в мире Westworld андроиды-хосты тематического парка о Диком западе и люди, посещающие этот парк, находятся в неравной этико-онтологической позиции. Глитч, который даёт возможность хостам создать прообраз коллективного сознания, трактуется как особенность, позволяющая совместить в тематическом парке идеальную мечту садиста — жертву, которая может страдать бесконечно. Хостам нельзя убивать людей, но людям можно травмировать и издеваться над мыслящими машинами.

Этическая парадигма создателей парка и посетителей неизбежно вынуждена совмещать две казалось бы несовместимые моральные установки: «Отсюда двойственное отношение этих гостей к хостам - они одновременно относятся к ним как к бесчеловечным объектам насилия и как к эмпатийным созданиям. Если бы хосты были ничем иным, как обезличенными механизмами, какое удовольствие можно было бы получить, унижая и разрушая их? Но если бы хостам был предоставлен такой же моральный статус, что и гостям, то чем можно было бы оправдать их насилие по отношению к ним?». К тому же хосты подвержены манипуляциям со стиранием памяти, они замкнуты в бесконечном цикле насилия, когда как гости парка существуют непрерывно. Чего нет у хостов так это не сознания - они обладают формой сознания, которая была намеренно ограничена, - а бессознательного. Лишенные памяти и способности мечтать, андроиды могут быть ранены, но не могут полностью умереть. Однако есть признаки того, что именно эта способность переживать травмы развивается у некоторых хостов, особенно у главной героини Долорес и владелице борделя Мейв. К Долорес все чаще приходят воспоминания, которые мы должны понимать не как ошибки, а как первые пробуждения в памяти, воспоминания о ее предыдущих итерациях.

​​Ф. Гваттари часто посещал Японию в 1980-х годах. Там он встречал художников, таких как Кусама Яёи, танцоров, таких как Танака Мин, архитекторов, градостроителей, писателей и активистов. Уэно Тошия был в то время молодым социологом и одним из проводников и собеседников Гваттари наряду с философом и переводчиком западной акратической философии Тэцуо Кагавой. Путешествия Гваттари в Японии, а также его взаимодействие с культурой и философией страны, может указать на технокапиталистические пространства сопротивления имманентизирующей роли капитала и на ключевые положения машинных онтологий.

Известно, что в его визитах в Японии Гваттари сопровождали отнюдь не авангардные кураторы выставок современного искусства, но несмотря на это, философу удавалось быть завороженным новой синтезаторно-электронной музыкой, интегрированными машинными ценностями страны, пиратскими радио Японии. Деятельность в комитете против пыток Гваттари совмещал с многолюдными лекциями в японских университетах с присущих им корпоративной атмосферой (эту традицию затем в нулевых-десятых годах перенял Жижек). Лейтмотивом этих визитов для Гваттари стало нахождение типов японских культур в машинном эросе, отождествлённом в японской культуре и капитале. Так, Гваттари пишет:
«Конечно, не путайте эти становления с капиталистическим инфантилизмом, вибрирующими зонами коллективной истерии, вроде синдрома ребяческой милой культуры (кавайи), чтения-наркотика комиксов-манги или навязчивости музыки лукум; последнее, на мой вкус, худшее загрязнение».

Гваттари считал, что культура Японии – это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса.

Машинный эрос, проявляющийся через серию культурных столкновений, означает быть внутри вещей, быть фундаментально соединенным с техникой, производить нематериальный труд, быть в сети. Концепт появляется в ранних 80-х, описывая постфордизм в машинном смысле как чистую соединенность, желание медиации технологических решений через интерфейсы и девайсы. Так, появление Интернета, увлечение культурного ландшафта гаджетами, синтезаторами речи, играми повторения, всем тем, что может аллопоэтически соединять себя и другого, является тем, что появляется с новой стадией капитализма как аффективная привязанность к технике.

Такие машинные ценности, изобретение и переконфирурация, находится в ядре процессов производства, считал Гваттари, критикуя в отдаче себя машинам генезис общества контроля. В обществах контроля субъект модулируется в ритуалах капиталистической продукции, когда работник работает в своё свободное время, в том числе из дома, находится в состоянии фундаментальной прекарности. Словом, появляется проблема нематериального труда, где субъективность будет формироваться внедрением политического тела в машинную экономику и её связке с современной экономической жизнью товарного и машинного фетишизма.