Дождались!

Мой краткий отзыв на первый том можно прочитать здесь.
#Сарычев

Известно, что семантика слова крайне сложна и что слово потенциально вызывает не единичный образ, а целую систему возможных связей. За словом «дуб» могут скрываться как образ мощного дерева и лесной опушки, на которой оно растет, так и признак твердости (а иногда и признак тупости человека), трудного материала для поделок, тяжести. Иногда слово вызывает систему иерархически обобщенных признаков: «дуб» становится в один ряд с «березой», «сосной», «кедром» и подводится под общую категорию «деревья», которая затем вместе с группой «кустарник», «трава» образует категорию «растения», противопоставляемую другой категории — «животные».

Работа развитого сознания заключается в том, чтобы из этого с одинаковой вероятностью возникающего пучка связей выбрать те, которые существенны для данной ситуации, чтобы заменить неопределенность всплывающих связей определенностью, повысить вероятность существенных избирательных связей, которые лягут в основу Мышления. Переход к словесному мышлению потому и образует «скачок от чувственного к рациональному», что он обеспечивает неизмеримое богатство возможных связей, в сетке которых может двигаться мысль, и позволяет выйти за пределы непосредственно получаемых наглядных впечатлений. Именно это свойство языка давало основание великим лингвистам прошлого века трактовать язык как «орудие свободы».

Лурия А.Р. Психология как историческая наука

Я думаю, что описанный факт очень здорово концептуализировал Ю.И. Семёнов в своем «Введении в науку философии». Для описания системы слов и стоящих за ними понятий (единство этих моментов назвал «словопонятиями») он создал такие термины как звездопонятия, звездопонятийный клубок, еще более сложные системы охарактеризовал как созвездопонятия и т.д.

Это важно в том отношении, что описание мозговой организации такой словопонятийной сети позволяет пролить свет на очень интересный аспект сразу двух вопросов — проблемы познания общего и психофизиологической проблемы. Семёнов отвечает на вопрос о том, как общее (дерево вообще, в отличие от многих конкретных деревьев, человек вообще, психика вообще etc.) существует в сознании, и как оно существует в нашем мозге.

У меня весьма поверхностные знания нейрофизиологии и нейропсихологии, но мне кажется, что этот отрывок достоин вашего внимания. (Когда я пытался донести смысл семёновских построений до нашего преподавателя психофизиологии, он не высказал принципиальных возражений.)

#мышление #Лурия #Семёнов

Читая статью А.Д. Майданского «Учение Спинозы об аффектах в культурно-исторической психологии», я обратил особое внимание на раздел, озаглавленный «Призрак спинозизма». В нем Андрей Дмитриевич, специалист по философии Спинозы, комментирует изыскания Е.Е. Соколовой на предмет того, как эта философия продолжала жить в культурно-исторической и деятельностной теориях.

Этот комментарий схож с теми выводами, к которым я пришел в своих скромных штудиях на ту же тему, отличаясь при этом более резкой оценкой. Предлагаю к прочтению:

Совсем недавно Е.Е. Соколова, ведущая исследовательскую работу в домашнем архиве А.Н. Леонтьева, открыла миру, что и он тоже был спинозист. Без лишних ссылок на Спинозу и совершенно незаметно для окружающих Леонтьев, оказывается, «оживил спинозизм в марксистской психологии». По примеру учителя, и сама Соколова не стала углубляться в тексты Спинозы, ограничившись парой цитат «для иллюстрации». Таков modus operandi типичного спинозиста со времён «радикального Просвещения».

Конечно, и такой спинозист способен почерпнуть у Спинозы что-то ценное, важное. Соколова справедливо указывает на принципы монизма и детерминизма плюс понимание предметной деятельности как субстанции психики. Всё это у Спинозы действительно есть, и не просто есть, а лежит в основе его учения — равно как и в основе учения Маркса.

Зачем же Леонтьеву понадобилось звать на подмогу Спинозу, если у Маркса те же самые принципы развиты лучше и выступают рельефнее? Этим простым вопросом Е.Е. Соколова почему-то не задалась, не говоря уже о непростой проблеме отличия Спинозы от Маркса в понимании и деятельности, и психики. Оживший Спиноза остался у неё тем же «Марксом без бороды», каким он был во времена молодости Леонтьева у «попов марксистского прихода» с Дебориным во главе.

Самому Марксу, к слову, и в голову не приходило считать себя спинозистом. Он восхвалял французских материалистов, «побивших» Спинозу вкупе с прочими метафизиками XVII столетия. Уже Бейль «опроверг Спинозу» и, написав историю метафизики, засвидетельствовал её смерть, говорится в «Святом семействе». Никакой нужды в воскрешении «пьяной спекуляции» метафизиков Маркс не видит. Вспомним, сколько желчных насмешек он отпускает на счёт Давида Штрауса, при попытке оживить спинозизм «застрявшего в дерьме субстанций».

Спинозизм в изложении Е.Е. Соколовой есть, по сути, марксизм, неумело загримированный под Спинозу. Ровным счётом ничего специфичного для Спинозы тут нет. Вместо психологии — обрывки теории познания. Последние три части «Этики», где, собственно, и содержится психологическая теория Спинозы, Соколова вслед за Леонтьевым проигнорировала, об аффектах и словом не вспомнила... Непонятно, что нового такой спинозизм дал марксистской психологии: монизм, детерминизм и принцип деятельности ей были давно известны. Оживлять Спинозу ради этого не обязательно.

Гораздо вернее сказать, что А.Н. Леонтьев оживил марксизм в психологии. Ибо в науках о человеке сталинской эры марксизм был скорее мертв, чем жив, — выродился в мертвую фразу, пригодную лишь для того, чтобы бить ею по головам людей науки, в том числе настоящих марксистов, каким был Выготский.

Он оказался единственным, кто обратился к развитой в «Этике» теории аффектов, усмотрев в ней «маяк, освещающий путь для новых исследований... Не только метод, но и содержание спинозистского учения о страстях выдвигается в качестве руководящего начала для развития исследований в новом направлении — в направлении уразумения человека» [курсив Майданского — С.П.].

Так выглядит реальный, живой спинозизм психолога, а не призрак спинозизма, слепленный из пары-тройки философских принципов. Конкретное «содержание спинозовского учения о страстях» начисто отсутствует у всех без исключения наследников Выготского. Ни один из них не откликнулся на его призыв, даже не взглянул на «маяк Спинозы».

_____________
Майданский А.Д. Учение Спинозы об аффектах в культурно-исторической психологии // Концепт: философия, религия, культура. — 2022. — Т. 6, № 2. — С. 7–19. https://doi.org/10.24833/2541-8831-2022-2-22-7-19 С. 15-16
#Спиноза #Соколова #Майданский

В канале долгое время не было постов, и на то, конечно, есть ряд причин. Назову одну, поскольку она кажется мне забавной. Дело в том, что среди книг, прочитанных мною целиком с августа по декабрь (совсем скромную парочку повестей даже в расчет не беру), а именно:

• Селларс Дж. Стоицизм
• Каменский З.А. Грановский
• Гулыга А.В. Гердер
• Гулыга А.В. Шеллинг
• Шеллинг. Ф.В.Й. Изложение моей системы философии
• Линьков Е.С. Диалектика субъекта и объекта в философии Шеллинга
• Сарычев В.В. Искатели Абсолюта. Т. 2
• Герцен А.И. С того берега
• Хан Б.-Ч. Общество усталости
• Фихте И.Г. Востребование от государей Европы свободы мысли, которую они до сих пор подавляли
• Старовойтов В.В. Становление и развитие демократии и личности в Древней Греции

нет такой, которая была бы посвящена психологии. Как-то так. Теперь же, как кажется, я выхожу из этой своеобразной спячки, а потому, вероятно, стоит ждать новых постов. (Amen🫠)

Небольшой отзыв на новую книгу о Льве Семёновиче Выготском

#Выготский #Завершнева #Майданский

В истории психологии и философии то и дело встречаются сюжеты о том, что не свершилось.

Выготский не написал положительной части «Учения об эмоциях», не успел построить культурно-историческую теорию личности. Ильенков не написал своей книги о Спинозе, Лукач — «Этику», хотя благодаря этой задумке появилась «К онтологии общественного бытия»... Примеры можно множить.

Эти пустые страницы, с одной стороны, заставляют печалиться, а с другой — воодушевляют. Психология находится при начале своего развития, философия — не заметки на полях Платона, но бескрайний простор смыслов и поисков.

В финале книги Екатерина Юрьевна пишет:

В известном смысле это был интересный эксперимент – попробовать написать книгу, задуманную Выготским, но по собственному плану и в полемике с авторами, о существовании которых он не догадывался или не успел вступить с ними в диалог. Без сомнения, Выготский написал бы свою книгу иначе, а если бы ему довелось прочесть нашу, он наверняка подверг бы критике все феноменологические вольности и вряд ли согласился с некоторыми ее выводами. И тем не менее в попытке раскрыть замысел Выготского мы стремились сохранить дух КИТ, как можно меньше жертвуя при этом и буквой. И если нам удалось не слишком отклониться от цели, то на данный момент сего сознания будет довольно.

И тем не менее хочется надеяться, что продолжение следует.

Что ж, теперь эта надежда живет и во мне.
#Завершнева #Выготский

Аффекты и искусство (1/2)

В статье «Мечта Выготского…» А.Д. Майданский замечает по поводу свободы как господства над аффектами:

«Наука призвана помочь человеку приручить «дикие» аффекты, упорядочив их разумно, т. е. в соответствии с порядком и связью идей. Ровно то же самое, только иными средствами, делает искусство. И научная психология, и искусство решают задачу рационального управления потоком «переживаний» и освобождения души из природного рабства аффектов. Ключ к решению Выготский видит в понятии. Выведенный на свет сознания, понятый аффект перестает быть состоянием рабским, пассивным» [4, с. 203].

Но как именно искусство служит данной цели? Почему эстетическое воспитание в целом и восприятие художественных произведений в частности способствуют свободе, как ее понимают Спиноза и Выготский?

Я вижу по крайней мере два ответа на этот вопрос. Первый исходит из идеи, что искусство, как и наука отражает мир, но делает это по-особенному, своим специфическим способом. Коротко говоря, эстетическое — особый вид отражения (см. 1, с. 7–28). С этой позиции Е.Ю. Завершнева в книге «Дело Выготского» пишет:

«Аналогом научного понятия, дающего разбиение мира в искусстве, является художественный образ; эта единица обычно определяется как форма видения и освоения мира с точки зрения художественного идеала путем создания эстетически воздействующих объектов» [с. 490].

А точку зрения Л.С. Выготского на способ действия искусства излагает так:

«Когда в «Психологии искусства» Выготский определяет искусство как социальную технику чувств, он закладывает основу социокультурного и детерминистического понимания высшей эмоции. Одновременно он указывает на то, что художественный образ дает форму для стихии чувства, превращая частный аффект в социальное чувство, которое имеет характер всеобщности; в этом отношении образ выполняет ту же роль истинного понятия, что и слово в отношении мысли. Выготский показывает, что художественное понятие может – и даже обязано – содержать движущее противоречие; при этом, будучи образным и аффективно нагруженным, оно отнюдь не обязательно является комплексным. Единство и цельность мира в нем будут достигаться не вопреки, а благодаря противоречию, образности, аффективности, не сковываться ими, но опираться на них в свободном движении творчества. Можно сказать, что при формировании «умного чувства» с помощью искусства образуется своя ЗБР, в которой произведение искусства исполняет роль идеальной формы, несущей уникальный способ видеть мир. При этом художественный образ, будучи конкретным и вещественным, всегда апеллирует к всеобщему, и даже глубоко личное чувство в стихотворении есть отражение и обобщение любви как чувства, которое делает человека человеком…» [3, с. 492].

То же Майданский:

«…занятие искусством есть упражнение в свободе. Искусство ставит аффект на службу понятия. Здесь человеческий разум учится повелевать страстями души и направлять чувства к высшим, идеальным целям. Этот процесс психологического освобождения человека составляет предмет практических занятий художника, артиста, а для психолога — предмет теоретического исследования.
Стало быть, искусство и научная психология имеют одинаковый предмет и решают одну и ту же задачу. Выготский вплотную приблизился к этой мысли, но прямо, открытым текстом ее не сформулировал. В «Психологии искусства» занятие искусством рассматривалось как своего рода аффективная прививка, позволяющая выработать иммунитет к страстям реальной жизни и тем самым обрести психологическое «сверхздоровье»» [4, с. 203].

Аффекты и искусство (2/2)

Второй же ответ имеет в своей основе мысль о том, что искусство — не особый вид отражения, а отражение особых свойств объектов («эстетического», включающего в себя трагическое и комическое, прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное, идиллическое и ужасное).

Этот ответ состоит в следующем:

«Произведение искусства превосходит объект красотой, поэтому производит на нас то впечатление, которое у Аристотеля получило наименование «катарсис» (буквально — очищение)» [2, с. 17].

Согласно Аристотелю, очищается не что иное, как страсти человека. Г.А. Завалько задается вопросом:

«Что такое очищение? От чего очищаются страсти? Что их грязнило? Аристотель, возможно, считал, что это и так ясно; комментаторы (кроме Бутчера) тоже не очень вникали в эту проблему, поэтому выскажу свое мнение. Страсти очищаются от эгоизма. Пока мы заняты своими мелкими делами, они заслоняют от нас горизонты: мы видим только себя, что в быту неизбежно. Искусство, показав нам, как в волшебном зеркале, совершенство, внезапно возвращает вещам их истинный масштаб, мы оказываемся среди огромного мира, это грозное зрелище меняет нас — и прежние заботы исчезают. Страсти очищаются. Искусство дает нам крылья, хотя бы ненадолго. И — прав Лессинг — искусство не подавляет, а пробуждает страсти, только очищенные от мелочности.
Мы видим свое место в мире — увы, весьма незначительное (но и не настолько малое, как уверяют люди, унижающиеся перед сотворенными ими богами в приступах извращенного эгоизма, признавая себя ничтожным, но все же объектом пристального внимания творца вселенной) — и видим прекрасный и пугающий мир. «Не забывайте, пожалуйста, что мир огромен, а вы персона не столь уж крупная!» — говорит Гэндальф в финале «Хоббита» [2, с. 22–23].

В качестве образцового определения катарсиса Завалько приводит слова Д. Лукача:

«В самой общей формулировке катарсис означает, что отображенный феномен или группа феноменов, сохраняя внутреннюю жизненную правду, перерастают тот уровень, который вообще достижим в повседневной жизни... Катарсис состоит как раз в том, что человек утверждает самое существенное в своей собственной жизни, обнаруживая его с помощью волшебного зеркала художественного изображения, которое потрясает и посрамляет его своим величием, показывает всю шаткость, половинчатость, неспособность к самосовершенствованию его собственного обыденного существования. Катарсис есть переживание подлинной действительности человеческой жизни, сравнение которой с повседневной жизнью вызывает очищение страстей под воздействием художественного произведения, приводящее их на уровне его последействия в сферу этического» [2, с. 23].

Не могу сказать, что две указанные позиции (искусство — особый вид отражения / отражение особых свойств) радикально противостоят, или, тем более, исключают друг друга, но мне показалось интересным, что перевод аффекта в понятие в области искусства прямой дорогой ведет к аристотелевской категории катарсиса как очищения страстей.
___________

1. Завалько Г.А. Философские проблемы эстетики. — М: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2011.—400 с.
2. Завалько Г.А. Эстетика Аристотеля и современность // Завалько Г. А. Вопреки эпохе Затемнения: историко-философские очерки. В 2 кн. Кн. 2 / Г. А. Завалько. — Москва: Директ-Медиа, 2023. — 396 с.
3. Завершнева Е.Ю. Дело Выготского / Е.Ю. Завершнева – М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2026. – 528 с.
4. Майданский А.Д. Мечта Выготского и идея свободы в марксистской психологии //Свободная мысль. – 2021. – №. 5 (1689). – С. 197–210.

#свобода #Завершнева #Майданский #Завалько

Тонкости терминологии

В наиболее известной формулировке закона социального происхождения высших психических функций (ВПФ) —

«всякая функция в культурном развитии ребенка появляется на сцену дважды, в двух планах, сперва — социальном, потом — психологическом, сперва между людьми, как категория интер­психологическая, затем внутри ребенка, как категория интрапсихологическая»

— мне давно казалось странным использование слова «категория». Ведь оно обычно обозначает либо некоторый класс предметов, либо общее понятие (например, причина, следствие, явление, закон и т.п.), и хотя в этом втором значении оно часто используется для обозначения не только понятий, но и тех реальных отношений, которые ими схватываются, все же употребление слова «категория» в приведенной цитате Л.С. Выготского представлялось загадочным.

Ответ на эту загадку я нашел в статье Н.Н. Вересова «Marxist and non-Marxist aspects of the cultural-historical psychology of L.S. Vygotsky»: оказывается, что правильно понять принцип социогенеза ВПФ возможно, лишь памятуя о связи идейного развития Выготского с театром (в молодости Лев Семёнович был театральным критиком). Категория в данном случае — драматическое событие на сцене, единица драмы.

In our context I mean particularly the word “category” Vygotsky uses in the formulation. What does the word “category” actually mean? From the times of Aristotle, especially in German classical philosophy, the category is the most abstract, the most general concept (Spirit and Matter are examples of categories). It sounds strange therefore that the mental function appears twice, first as inter-psychological category, and then as intra-psychological category. Maybe it is just a sort of metaphor, which can be easily omitted in translation?

Not at all! On the contrary, the word “category” (which is repeated twice in the formulation of the general law) has definite meaning. In Russian pre-revolutionary theatre’s vocabulary, the word category meant “dramatic event, collision of characters on the stage”. Vsevolod Meierhold (famous Russian theatre director) wrote that category is the event, which creates the whole drama (Meierhold, 1920). Sergey Eisenstein, the famous film director wrote: “Category is a unit of drama”. Vygotsky was familiar with the language of Russian theatre and arts and had to use the word “category” to emphasize the character of the social relation, which was to become the individual function. The social relation he means is not an ordinary social relation between two individuals. This is a social relation that appears as a category, i. e. as emotionally coloured and experiencing collision, a contradiction between two people, the dramatical event, a drama between two individuals. Being emotionally and mentally experienced as social drama (on the social plane) it later becomes an individual intrapsychological category.

Veresov N. Marxist and non-Marxist aspects of the cultural-historical psychology of L.S. Vygotsky // Outlines. Critical Practice Studies. 2005. Vol. 7. No. 1. P. 31–49.

Здесь также кроется ответ на вопрос, задаваемый Вересовым: если каждая ВПФ была социальным отношением между людьми, значит ли это, что любое социальное отношение может стать психической функцией? Нет, не любое, а лишь то, которое эмоционально важно для человека, которое пережито им, которое аффективно нагружено и осмысленно.
#Вересов #Выготский