— Пат, — сказал я быстро, — Пат, ты, конечно, замерзла, тебе надо что-нибудь выпить. Я видел в окне Орлова свет. Сейчас сбегаю к нему, у этих русских всегда есть чай… я сейчас же вернусь обратно… — Я чувствовал, как меня захлестывает горячая волна. — Я в жизни не забуду этого, — добавил я уже в дверях и быстро пошел по коридору.

Орлов еще не спал. Он сидел перед изображением богоматери в углу комнаты. Икону освещала лампадка. Его глаза были красны. На столе кипел небольшой самовар.

— Простите, пожалуйста, — сказал я. — Непредвиденный случай — вы не могли бы дать мне немного горячего чаю?

Русские привыкли к неожиданностям. Он дал мне два стакана чаю, сахар неполную тарелку маленьких пирожков.

— С большим удовольствием выручу вас, — сказал он. — Можно мне также предложить вам… я сам нерерко бывал в подобном положении… несколько кофейных зерен… пожевать…

— Благодарю вас, — сказал я, — право, я вам очень благодарен. Охотно возьму их…

— Если вам еще что-нибудь понадобится… — сказал он, и в эту минуту я почувствовал в нем подлинное благородство, — я не сразу лягу… мне будет очень приятно…

Ехали на плацкарте в Ростов — сегодня открываем здесь наш Народный университет. Ехали и битый час говорили об апокатастасисе.

Надо сказать, что я — радикальный противник апокатастасиса. Мой аргумент очевиден — это учение вступает в противоречие со свободой воли. Человек оказывается принужден ко спасению даже вопреки собственному стремлению к греху. Ад -- следствие желания ада, скрыто выраженного в тяге к пороку. И если Бог вытаскивает человека из ада против его собственного желания, то тем самым Он нарушает его свободу.

Однако большая часть моих собеседников — Николай, Ольга, Павел, Валентин — оказались, напротив, пламенными сторонниками апокатастасиса. Мы сцепились по вопросу о присутствии Бога в аду. Есть ли Он и там, рядом с грешниками, которые уже были осуждены? Я уверен, что нет, Бог оставляет осужденных, поскольку для Него важно соблюсти их желание быть проклятыми.

В какой-то момент Павел схватил мой экземпляр «Исповеди» Бл. Августина и указал на фрагмент в самом начале, где Августин, в свою очередь, ссылается на слова из Псалтиря: «Ты не был во мне. Я ведь еще не в преисподней, хотя Ты и там. И "если я сойду в ад, Ты там"». Каков смысл присутствия Бога в аду? Очевидно, что если Он и придет туда, то только ради спасения. Но не касается ли этот фрагмент исключительно известного сошествия Христа в ад? И является ли это сошествие однократным, или Господь готов вечно сходить в ад, покуда не вытянет оттуда самого отчаянного, самого последнего грешника? Не знаю.

Думаю, однако, что если обреченному и выпадет счастье встретить Господа в аду, то он Его попросту не увидит. Обреченный давно потерял способность видеть и не имеет никакого шанса эту способность восстановить. Вместе со смертью он теряет и возможность выбора, изменения. В обратном случае граница, которая пролагается смертью, не имела бы смысла, и после смерти человеческая жизнь продолжала бы свое дление ровно в том же качестве, в каком она была до: с такими свойствами, как способность выбора, раскаяния и т.д.

На мой же взгляд ключевой смысл смерти — в лишении человека свободы в том качестве, в каком она была явлена нам в земной жизни. Конечно, свобода, обретенная человеком после смерти, есть свобода более высшая, нежели прошлая, земная свобода; это свобода совершенного тождества с самим собой, свобода от терзаний и внутренней расколотости, свобода для себя (в случае ада) и для Бога (в случае рая). Таковая свобода не подразумевает обратного хода, поскольку она есть закономерный итог земного пути, сумма (не механическая, раскаяние перед концом может перевесить и десятки тысяч совершенных грехов) тех выборов, что человек совершал в своей жизни. Свобода после смерти — свобода абсолютная, абсолют же не терпит изменений.

Тем не менее, сторонники апокатастасиса были так тверды в своей позиции, что я чуть было не встал на их сторону. Но потом вдруг вспомнил один яркий сон, случившийся со мной пару дней назад. Он будто бы предварял наш диалог, подготавливал меня к нему. Это был сон об умершем близком человеке. Какими-то чудесами современной медицины он был воскрешен, потому что ему хотелось пожить еще чуть-чуть, «годков хоть десять». В его макушку был вживлен небольшой аппарат, который подавал ток в тело — тем самым жизнь продолжалась. Но, как оговаривался его товарищ-доктор, был тут и один «подводный камень»: «воскресший» не сможет получать нового опыта, новых эмоций, новых воспоминаний. Все его действия будут обусловлены исключительно опытом его прошедшей жизни, он будет своего рода собакой Павлова, которая принуждена вновь и вновь воспроизводить отточенный рефлекс, вернее, комплекс рефлексов.

Он никогда не постигнет ничего нового ни в отношении себя, ни в отношении внешнего мира, но он будет жить, если такое существование можно назвать жизнью. Это похоже на ту злую бабу из притчи о луковке, которая, несмотря на предложенную ей в аду возможность спасения, «луковку», по которой ангел готов был протащить её в рай, все равно осталась той же злой бабой, которой была при жизни.

Вот такие разговоры были у нас на плацкарте в Ростов.

Люблю споры об апокатастасисе. Один из моих дипломников в Российском православном университете св. Иоанна Богослова писал работу по сотериологии Бердяева и Шестова, и пока мы работали над дипломом, я понял, что на самом деле спор об апокатастасисе один из главнейших споров в русской религиозной философии, так что ничего удивительного, что мои друзья-философы всю дорогу Питер-Ростов провели в спорах о всеобщем спасении. Это еще что, однажды такой спор у меня продолжался в поезде Иркутск - Москва половину дороги))

Что касается меня, я думаю так.

Бог есть везде, и в аду тоже, но присутствие Бога вовсе не означает автоматического спасения. Бог есть в аду, но ад тоже есть, вернее, Бог и есть ад: для грешников предстояние пред Богом невыносимо, это их ад. Но то же самое предстояние для праведника будет раем.

Апостол ведь говорит, что в конце Бог будет всё во всем? (1 Кор. 15:28). Как это совместить с адом? Это серьезнейшая проблема - не только богословия, но и этики. Бердяев об этом прямо писал: этика не может игнорировать проблему ада.

Решение этой проблемы предлагает Мейстер Экхарт, и мне оно нравится, правда, приходится немного пойти дальше по его рассуждению.

В Проповеди "О сокровенной глубине" философ спрашивает: что горит в аду? И отвечает: в аду горят не грехи, в аду горит ничто. Цитирую: "Сравнение: возьми горящий уголь и положи его на мою руку. Если бы я сказал: уголь жжет мою руку, то я был бы несправедлив к нему. Если я должен определить, что собственно меня жжет, то это делает "ничто". Ибо в угле есть нечто, чего нет в моей руке. Если бы рука обладала всем тем, чем обладает и что дает уголь, она была бы вполне огненной природы. И бросили бы тогда на мою руку весь огонь, который когда-либо горел, он не причинил бы мне боли. Поэтому я утверждаю, что Бог и все те, что пребывают в блаженном созерцании Его, имеют нечто, чего не имеют отлученные от Бога. И единственно это "ничто" мучает пребывающие в аду души больше, чем своеволие или какой-либо огонь. Я говорю правду: поскольку ты захвачен этим "ничто", постольку ты несовершенен. Поэтому, если вы хотите быть совершенны, вы должны освободиться от всякого "ничто".

Продолжим Экхарта и договорим то, что само просится договориться из слов средневекового философа-мистика. Человек, оказавшийся "в аду", в действительности оказался пред Богом. Его страдания – от того, что он предстал пред Творцом. Но мучает его не Творец, мучает его то ничто, на место которого должна была быть Божественная Благодать, Свобода. Подобно тому, как при соприкосновении ладони с угольком человека мучает ничто, т.е. отсутствие в нем того, что присутствует в угольке, точно так же и при встрече с Божеством человека мучает ничто, т.е. отсутствие в нем того, что присутствует в Божестве, а именно отсутствие Благодати-Свободы.

Поэтому "Ад" – это Бог.

https://t.me/hungryphil/2008

Метанойя предполагает изменение, т.е. да, перемену ума. Изменение предполагает дискретность, деление на "до" и "после". Но в вечности, каковой является и ад, и рай, нет никакого "до" и "после", в вечности все сжато в одно, в тот самый парменидовский целокупный шар. Поэтому там просто немыслимо ни изменение, ни метанойя.

И да, пример с мартышкой, которым я в плацкарте долбил Павла. Вот у нас есть мартышка, а у мартышки есть печатная машинка и бесконечность в кармане. Естественно, за бесконечность времени она рано или поздно напишет "Войну и мир", как и любое другое произведение мировой литературы. Просто потому, что введение в условие задачи бесконечности предполагает возможность всего, что угодно. Произойдет буквально все. В том числе, кстати, с этой мартышкой может произойти и метанойя.

Но будет ли "Война и мир" за авторством бесконечной мартышки осмысленным произведением? Или просто случайным набором символов, как и все остальное, что мартышка успеет накидать за бесконечность? Ответ, кажется, очевиден. Условие осмысленности любого действия -- его конечность, т.е. возможность извлечь из него какой-нибудь конкретный смысл, который не будет уничтожен шквалом бесконечности иных случившихся смыслов.

Вот так и с метайноей, которая происходит в аду. Конечно, она произойдет. Как и все остальное -- в бесконечности случится всё, любое мыслимое и немыслимое событие. Но будет ли эта метанойя осмыслена? Перед лицом бесконечности любой конечный акт будет стремиться к нулю.

Впрочем, здесь можно возразить, во-первых, что бесконечность не есть вечность. Но, собственно, я думаю, что апокатастасис -- это как раз мышление о вечности как бесконечности, т.е. как о чем-то делимом, но делимом бесконечно, что не соответствует достоинству вечности. А, во-вторых, что мы в принципе пытаемся схватить вечность конечным человеческим умом, то есть абсолютное познать относительным.

https://t.me/tugteg/233

Посмотрите на небо…

Семь веселий Богоматери.
Россия. Первая половина XVIII века.

Святой благоверный великий князь Александр Невский.
1861 г. Пешехоновская мастерская, С.-Петербург.

Образ всех святых.
XVIII век.