Россиянам доступны прямые рейсы в меньшее количество стран, чем в СССР.

По данным АТОР (Ассоциация туроператоров), летом 2026 года россияне смогут улететь только в 31-32 страны. Это на 25% меньше, чем в зимнем расписании. И в три раза меньше, чем в СССР во время «железного занавеса».

«Для сравнения, даже в СССР во времена «железного занавеса» зарубежная маршрутная сеть была намного шире: в начале 80-х годов «Аэрофлот» обслуживал около 80–90 направлений, а к концу десятилетия прямое авиасообщение было установлено примерно с сотней стран», — заявили в АТОР.

Летом россиянам будут доступны прямые рейсы в Абхазию, Азербайджан, Армению, Афганистан, Беларусь, Вьетнам, Гонконг (КНР), Грузию, Египет, Израиль, Индию, Индонезию, Иорданию, Иран, Казахстан, Катар, Китай, КНДР, Кыргызстан, Мальдивы, Марокко, Монголию, ОАЭ, Оман, Саудовскую Аравию, Сербию, Таджикистан, Таиланд, Туркменистан, Турцию, Узбекистан, Эфиопию. Зимой россияне могли улететь в 43 страны, но к июню часть направлений исчезла из-за сезонности, топливных и геополитических факторов, а также ограничений, связанных с ближневосточным кризисом.

Личный ИИ-информатор: Gemini научился мониторить любые мировые события в реальном времени

Нейросеть Gemini получила функцию персонального ИИ-агента, способного непрерывно отслеживать узкоспециализированные триггеры по запросу пользователя.

Теперь искусственному интеллекту можно поручить круглосуточный мониторинг ключевой ставки Центробанка, выход долгожданных патчей к играм или свежие релизы конкретных музыкантов.

Система избавляет от необходимости вручную проверять десятки сайтов и Telegram-каналов: как только целевое событие происходит в инфополе, бот мгновенно отправляет точечное пуш-уведомление с краткой сутью изменений.

Гугл, судя по всему, сегодня сошел с ума, и это ещё не главные релизы. Мы живём в очень поразительное время. Я очень люблю говорить студентам, что единственное постоянное в мире — это то, что оно постоянно меняется, и это замечательно, ведь жизнь без перемен просто ужасна!

Главное, чтобы завтра не было похоже на вчера! 🔥🔥🔥

Конечно, закончатся. А вас дураков предупреждали. Генерал Леонид Ивашов даже открытое письмо перед самым Волшебством написал. Помните такое? Ща напомню:

Применение военной силы против Украины, во – первых, поставит под вопрос существование самой России как государства; во вторых, навсегда сделает русских и украинцев смертельными врагами. В - третьих, будут с одной и с другой стороны тысячи (десятки тысяч) погибших молодых, здоровых ребят, что безусловно скажется на будущей демографической ситуации в наших вымирающих странах. На поле боя, если это случится, российские войска столкнутся не только с украинскими военнослужащими, среди которых будет много русских ребят, но и с военнослужащими и техникой многих стран НАТО, а государства - члены альянса обязаны будут объявить России войну.

Кроме того, Россия однозначно будет занесена в категорию стран, угрожающих миру и международной безопасности, обложена тяжелейшими санкциями, превратится в изгоя мирового сообщества, и вероятно будет лишена статуса независимого государства.
Не понимать таковых последствий президент и правительство, министерство обороны не могут, не настолько они глупы.

Возникает вопрос: а каковы истинные цели провоцирования напряженности на грани войны и возможного развязывания широко масштабных военных действий? А что таковые будут, говорит численность и боевой состав формируемых сторонами группировок войск – не менее чем по ста тысяч военнослужащих с каждой стороны. Россия, оголяя восточные рубежи, перебрасывает соединения к границам Украины.

По нашему мнению, руководство страны, понимая, что вывести страну из системного кризиса оно не способно, а это может привести к восстанию народа и смене власти в стране, при поддержке олигархата, коррумпированного чиновничества, прикормленных СМИ и силовиков, решило активизировать политическую линию на окончательное разрушение российской государственности и истребление коренного населения страны.

И война является тем средством, которое решит эту задачу с целью удержать на некоторое время свою антинациональную власть и сохранить награбленные у народа богатства. Другого объяснения мы предположить не можем.

От президента РФ мы, офицеры России, требуем отказаться от преступной политики провоцирования войны, в которой РФ окажется в одиночестве против объединенных сил Запада, создать условия для реализации на практике ст. 3 Конституции РФ и уйти в отставку.

Но вы все брызгали слюной и улюлюкали в шовинистическом экстазе. Ну теперь кушайте полной ложкой.

Долгий период правления российской элиты последних десятилетий — это, по сути история о том, как империалисты собственными руками уничтожили свою империю.

Если посмотреть на Россию и её соседей после распада СССР, она всё ещё сохраняла статус периферийной империи, если использовать терминологию Бориса Кагарлицкого. Бывшие республики оставались намертво привязаны к Москве экономически, образуя единое культурное и языковое пространство. В Москве нулевых эта гравитация ощущалась физически: город был плавильным котлом для украинцев, молдаван, армян, казахов и граждан Центральной Азии. Экономический базис работал, и казалось, что империя действительно восстанавливает свой вес.

Этот базис закономерно сформировал соответствующую надстройку: имперское мышление элит, двуглавые орлы, реваншизм и жажда величия. Но здесь идеально сработал принцип Энгельса об обратном влиянии надстройки на базис. Те, кто громче всех заявлял о возрождении империи, стали её же палачами. Причиной стали банальная некомпетентность, жадность и эгоцентризм, материализовавшиеся в золотых дворцах, унитазах и бизнес-джетах для эскорта.

Коррупционная и архаичная надстройка начала разрушать фундамент, и империя посыпалась по краям. Сначала окончательно отдалилась Прибалтика, затем Грузия. Этот процесс настолько напугал «империалистов», что они мертвой хваткой вцепились в Украину — и в результате этой панической реакции окончательно сожгли все социальные связи, уничтожив то самое единое культурное пространство, на котором всё держалось. На очереди — Ереван.

В основе этого распада лежит объективный классовый конфликт: неоимперская российская элита столкнулась с современной буржуазией отваливающихся государств. Не нужно строить иллюзий насчет моральных качеств последней. Просто перед местными элитами встал прагматичный выбор: оставаться бесправной обслугой в чужой архаичной модели или строить собственное современное национальное буржуазное государство.

Никто не хочет быть подстилкой. Этого в упор не понимают российские элиты, требующие от соседей дани, лояльности и персонального уважения. Западный империализм действует иначе: он более хитер и прагматичен. Он предлагает зависимость не через личное унижение и вассалитет, а через грамотную экономическую экспансию и интеграцию институтов.

В современной политике — как, впрочем, и всегда в истории — выигрывают не личности, а институты: парламенты, центральные банки, прозрачные правила игры и международные обязательства. Фантомные боли величия в головах правителей проигрывают этому раз за разом.

Так рухнула Западная Римская империя. Так закончилась история Византии. Так пала империя Цин в Китае. С чего российская элита взяла, что законы исторического развития сделают для неё исключение?

Смерть империи принято подавать как величайшую национальную трагедию. Но если отбросить идеализм и посмотреть на процесс через призму политической экономии, возникает закономерный вопрос: а для кого конкретно это трагедия? Для неоимперской элиты, теряющей статус, административную ренту и возможность конвертировать власть в золотые дворцы — безусловно. Но для самой страны и её населения крушение империи — это не конец. Скорее, это колоссальное структурное облегчение и закономерное разрешение накопившихся противоречий.

Исторический процесс раз за разом доказывает, что распад имперской формы — это не смерть, а необходимое условие для перехода государства в адекватное современности качество. Любая империя по своей сути — крайне убыточный конструкт для её собственного ядра. Метрополия вынуждена непрерывно изымать ресурсы у населения, собирая своеобразный «имперский налог», чтобы спонсировать раздутый силовой аппарат, покупать лояльность периферийных элит и оплачивать геополитические авантюры.

Когда империя рушится, этот капитал высвобождается. Ресурсы, десятилетиями уходившие на поддержание фантомного величия, наконец-то остаются внутри системы. Утратив возможность решать внутренние проблемы за счет экстенсивного внешнего контроля, государство вынуждено переключаться на интенсивное развитие — вкладываться в реальный базис: инфраструктуру, технологии и человеческий капитал.

История дает нам примеры того, как утрата амбиций становилась драйвером прогресса. Та же Швеция, потеряв статус великой державы после Северной войны, была вынуждена отказаться от внешней экспансии. В результате шведская элита переключилась на развитие внутренних институтов и технологий, что в итоге привело к созданию одного из самых передовых государств. Похожий путь прошла Австрия: крушение лоскутной империи казалось элитам катастрофой, но, сбросив балласт дотационных окраин, страна пересобралась в компактную республику с мощнейшей социальной инфраструктурой — достаточно вспомнить феномен «Красной Вены».

Вместе с империей неизбежно демонтируется и её архаичная надстройка. В имперской системе нет граждан, есть лишь подданные, скрепленные жесткой вертикалью подчинения. Распад этого конструкта заставляет общество пересобираться. На смену силовому принуждению приходит объективная потребность в горизонтальных связях.

В конечном счете, смерть империи — это объективно болезненный процесс отсечения некротизированной ткани, который сопровождается агрессивным ресентиментом правящего класса. Но в исторической перспективе это единственный способ для страны перестать быть расходным материалом для чужого эгоцентризма и начать строить нормальное государство, ориентированное на развитие общества.

Новая нейронка Google за 25 минут создала сайт стоимостью 50 тысяч долларов.

Gemini 3.5 Flash вышла всего пару дней назад, но уже показала себя в качестве одного из лучших инструментов для создания сайтов и приложений.

Например, этот парень всего за полчаса создал сложный веб-сайт с 3D-анимацией и плавными переходами с помощью бесплатной версии Gemini. Он просто находил в интернете примеры интерфейсов, делал скриншоты, вставлял их в поле промта и объяснял, что именно ему нужно. При этом ИИ параллельно адаптировал сайт и для мобильных устройств.

Если раньше для такой работы требовалась команда специалистов и недели работы, то теперь с этим справится один человек, который просто будет говорить нейронке, что делать.

Эксперты считают, что в ближайшие месяцы количество подобных проектов кратно вырастет, из-за чего часть веб-студий и фрилансеров рискует остаться без работы.

Если мы хотим по-настоящему понять механику имперского цикла, стоит перевести классическую диалектику Маркса на язык кибернетики. Давайте посмотрим на империю не как на исторический эпос, а как на сложную управленческую систему. Рождение, расцвет и гибель империй — это, по сути, идеальная иллюстрация того, как базовые законы политической экономии работают на уровне теории систем и управления информацией.

В фазе своего зарождения империя всегда представляет собой управленческую систему с гораздо более высоким уровнем внутреннего разнообразия, чем окружающая её среда. Если мы применим кибернетический закон необходимого разнообразия Эшби, гласящий, что сложность управляющей системы должна быть не ниже сложности управляемой среды, логика имперской экспансии становится абсолютно прозрачной. Ранняя империя сталкивается с разрозненным племенным или феодальным строем периферии. У империи есть единый закон, регулярная армия, сложная логистика, письменность и бюрократический аппарат. Она структурно сложнее окружающего пространства, поэтому легко поглощает его. Более сложная система неизбежно подчиняет себе более простую, навязывая ей свои правила игры и увеличивая разнообразие на завоеванных территориях за счет привнесения своей культуры и технологий.

Но дальше вступает в силу диалектика. Расширяясь, империя вынуждена интегрировать периферию в свой базис. Начинаются колониальные практики форсированного развития: строятся дороги, порты, заводы, открываются университеты, формируется единое экономическое пространство. Сама логика извлечения прибыли требует усложнения подконтрольных территорий. И вот здесь происходит фазовый переход. Вследствие этого развития экономический базис — как в метрополии, так и на окраинах — начинает стремительно усложняться. Появляются новые классы, усложняются производственные цепочки, ускоряется обмен информацией. Разнообразие управляемой среды начинает расти по экспоненте.

В этот момент мы наблюдаем чисто кибернетическое воплощение главного марксистского закона — конфликта между растущими производительными силами и отстающими производственными отношениями. На языке теории систем это звучит так: разнообразие и сложность базиса (общества и экономики) перерастают пропускную способность управленческой надстройки (имперской иерархии). Имперский аппарат управления остается жестким, централизованным и архаичным. Его каналы обратной связи забиты, скорость принятия решений падает, а инструменты сводятся к примитивному силовому контролю.

Управляющая система больше не способна адекватно обрабатывать входящие сигналы от переусложненной среды. Возникает критический системный сбой. Жесткая имперская вертикаль пытается загнать сложнейшую многоагентную реальность в прокрустово ложе бинарных команд, что ведет к перегреву процессора и неизбежному коллапсу. И этот крах происходит не из-за предательства элит или козней конкурентов. Империя разрушается под тяжестью собственной эффективности на ранних этапах: она сама порождает ту структурную сложность базиса, которой больше не способна управлять.

Если наложить кибернетический закон необходимого разнообразия на историю России, феномен Советского Союза раскрывается совершенно иначе, лишаясь и либеральных, и ура-патриотических мифов. Краеугольный камень здесь в том, что 1917 год был не просто политической революцией, а классическим системным крахом управления. Разнообразие и сложность капиталистического базиса Российской империи фатально превысили пропускную способность царской бюрократической вертикали. Система рухнула, запустив естественный процесс территориального распада.

Ленинский проект смог остановить этот распад не столько грубой силой, сколько гениальным изменением самой архитектуры управления. Изначальная концепция Советов — это чистая многоагентная система. Она обладала колоссальным разнообразием, генерировала горизонтальные связи и собирала обратную связь снизу вверх. Ранний советский проект предложил бывшим колониям империи новый, универсальный интерфейс — солидарность, классовое равенство и совместный прыжок в будущее. Это скрепило рассыпающуюся страну крепче любых жандармов.

Но дальше сработала безжалостная диалектика. Оказавшись в условиях изоляции и необходимости форсированной индустриализации, партия совершила фатальный управленческий маневр. Для создания мобилизационной экономики она извлекла из архива старый, проверенный имперский код — жесткую централизацию и бюрократическую вертикаль.

Многоагентность Советов была вычищена, реальная власть перетекла к номенклатуре. Партия попыталась использовать имперскую машину как инструмент, но в итоге машина ассимилировала партию. Живой марксизм был подменен суррогатами, догматикой и квазирелигиозными ритуалами, а коммунистическая идея выхолощена до уровня казенной пропаганды.

В результате советский базис благодаря колоссальным вложениям человеческого капитала усложнился до невероятных масштабов: атомные проекты, космос, миллионы номенклатур производственных цепочек, высокообразованное общество. А управленческая надстройка осталась архаичной пирамидой. Центральный процессор Госплана и ЦК к семидесятым годам физически захлебнулся в объеме данных, потеряв способность адекватно управлять усложнившейся средой.

Именно это противоречие породило номенклатурную контрреволюцию. Когда идеология окончательно умерла, обнажился старый имперский каркас, который снова, как и в 1917 году, не смог выдержать давления современности. Распад СССР — это не геополитическая случайность, а снятие системы с исторической паузы. Тот процесс фрагментации периферийной империи, который большевики заморозили на семьдесят лет с помощью образа будущего, возобновился. И те конфликты на постсоветском пространстве, которые мы наблюдаем сегодня, — это лишь продолжение всё того же процесса демонтажа архаичной системы, пытающейся силой вернуть себе контроль над средой, которая давно стала сложнее её самой.

В Китае пассажиры опасались ездить на беспилотной линии метро, поэтому власти посадили в переднюю часть поезда человека, который изображает машиниста. Он не управляет составом и не может пользоваться телефоном — его единственная задача просто находиться там, чтобы людям было спокойнее и создавалось ощущение, что поездом кто-то управляет.

Съездил на выходных в один из соседних с Москвой регионов. Вернулся с пониманием природы так называемой «повышенной поддержки» СВО в столице. Никакого феномена здесь нет. Москва действительно живет в другом, искусственно изолированном мире.

В столице интернет остается относительно доступным, а блокировки обходятся базовой сноровкой. В регионах архитектура ограничений бьет жестче: мобильный интернет зависит от пула «белых» IP-адресов, который у каждого местного оператора свой. Пробиться через них можно, но возникает колоссальная задержка сигнала. Местных выручает домашний Wi-Fi, где ограничений пока минимум, но цифровой дискомфорт — это лишь начало проблемы.

Корень проблем регионов — это прямое столкновение с реальностью боевых действий. В первую очередь речь идет о прилетах беспилотников в жилые сектора и систематическом уничтожении нефтеперерабатывающих заводов. С точки зрения экономики, НПЗ во многих субъектах выступают ключевыми генераторами рабочих мест и фундаментом налоговой базы.

Их разрушение наносит управленческому аппарату региона удар сразу с двух концов. С одной стороны, остановка производств катастрофически срезает налоговые поступления. С другой — потеря работы и разрушение жилья гражданами требуют экстренного увеличения затрат на социальную поддержку. Эта бюджетная «вилка» мгновенно лишает регионы остатков субъектности, вынуждая их наращивать долги и тотально усиливая зависимость от дотаций из федерального центра.

Столичная готовность поддерживать конфликт — это не патриотический порыв, а очередное подтверждение старого правила. Чем дальше человек от фронта, от разрушенной инфраструктуры и выжженных градообразующих предприятий, тем громче призывы к войне до победного конца. Бытие определяет сознание: пока для Москвы издержки остаются виртуальными, для регионов они уже стали суровой материальной действительностью.

Вопрос о марксизме и кибернетике на самом деле сложный и не сводиться только к вопросу наличия или отсуствия классового анализа.

Первое — вопрос о природе информации. Винер определяет её как нечто самостоятельное, формально отделённое от материи и энергии. Но тут такой момент: для диалектического материализма это выглядит как попытка вывести новую «духовную сущность», существующую автономно от материального мира. Сознание, данные, информация — по марксистской логике это не первичные реальности, а продукты материальных процессов, вторичные и неотделимые от материи. То есть информация — это не самостоятельная субстанция, а скорее особый способ организации материи, который мы условно обособили в понятие. Объявить её независимой от материи — значит, по сути, сделать шаг к идеализму, пусть и в научной упаковке.

Второе — антропологический вопрос. Кибернетика использует понятия «гомеостазис», «обратная связь» — и применяет их одинаково к живому организму и к машине. Но тут важно: для марксизма труд — это сознательная деятельность, а человеческая психика не сводится к механизмам саморегуляции. Формально процессы управления похожи, но содержательно — нет. Уравнивать мозг и ЭВМ значит совершить редукцию: свести высшее к низшему, сложное сознание к примитивной схеме. Это не просто методологический приём — это, по марксистской интерпретации, отход от диалектики к абстрактным конструктам, которые мыслят реальность не через её конкретные противоречия, а через универсальные формальные схемы. А такие схемы, условно говоря, работают на идеалистическом поляне — они приоритетнее реальной материи.

В целом, возражения были не столько против техники, сколько против онтологии: марксизм требовал, чтобы информация и управление оставались внутри материалистической парадигмы, а не порождали параллельную реальность абстрактных структур.

Что касается природы информации и знаменитой фразы Винера о том, что информация — это не материя и не энергия. Искать в этом попытку вывести новую «духовную сущность» — значит не понимать диалектику формы и содержания. Информация — это объективная мера организованности материи. По сути, это её форма. Материя и энергия выступают здесь как содержание. Диалектика учит нас, что форма не существует в отрыве от содержания, они образуют неразрывное единство. При этом форма обладает относительной самостоятельностью и способна оказывать мощнейшее обратное воздействие на базис — структурировать материю. Информация — это не параллельная идеальная реальность, это структурное свойство самой материи в процессе её взаимодействия. Отказывать структуре в материальности, сводя весь мир исключительно к массе и энергии — это не марксизм, это механистический редукционизм XIX века.

Второй тезис — о сведении человеческого сознания к примитивной ЭВМ — строится на крайне поверхностном понимании классиков кибернетики. Ни Уильям Росс Эшби, будучи, к слову, биологом и психиатром, ни Стаффорд Бир никогда не уравнивали человеческий мозг и машину в сторону примитивизации первого. Напротив, они непрерывно подчеркивали невообразимую сложность биологических и социальных систем. Бир прямо указывал, что машины бесконечно не дотягивают до нейрокибернетической сложности человека.

Но констатация этой колоссальной сложности не означает, что мозг или социальный труд обладают некой мистической, непознаваемой природой. Использование общих принципов — обратной связи или гомеостазиса — для описания и живой клетки, и общества, и алгоритма не является редукцией «высшего к низшему». Это научный метод абстрагирования, выявляющий универсальные законы управления материей. Да, сознание несоизмеримо сложнее современной ЭВМ. Но для материалиста эта сверхсложность является лишь вызовом, инженерной и математической задачей для полного описания системы.

А вот объявлять эту сложность принципиальным блокирующим фактором, который якобы нельзя описывать математически и кибернетически, чтобы не оскорбить высшую природу человека, — это и есть самый настоящий шаг в идеализм. Это попытка защитить непознаваемость человеческого духа от материалистического скальпеля науки. Марксизм всегда стоял на том, что мир познаваем. Кибернетика просто дала нам аппарат для познания его самых сложных структур.

Первое. Вы говорите: информация — это форма материи, её мера организованности. Но в диалектике форма неотделима от содержания — она не имеет отдельного бытия. Книга сгорает: атомы уходят в дым, энергия в тепло, а форма — расположение букв — исчезает как свойство этой конкретной материи. Однако в кибернетике информация перепрыгивает с носителя на носитель без потери тождества — с бумаги на магнитную ленту, с ленты в нейроны, с нейронов на диск. Материя везде разная, энергия разная, а информация — та же самая. Вопрос: как «форма» может путешествовать сама по себе, если по определению она — лишь момент взаимодействия конкретной материи и конкретной энергии? Получается, кибернетика невольно постулирует самостоятельную сущность: не духовную, конечно, но отношение, способное к независимому существованию от субстрата. А это — чистейший платонизм, или как минимум отход от «материя первична».

Второе. Вы, кажется, путаете «форму» и «структуру отношения». Когда марксист говорит «форма», он имеет в виду нечто внутренне присущее вещи — форма кристалла, форма труда. Информация же — это даже не форма, а мера разнообразия (Эшби) или снятая неопределённость (Хартли). Это числовая характеристика отношения между состояниями системы. Число «5» — не материя и не энергия, согласны. Но марксист скажет: число — идеальное отражение реальных связей в сознании. Однако когда кибернетик утверждает, что информация существует в объективном мире — в камне, в радиосигнале, в ДНК — именно как число бит, он попадает в ловушку. Потому что число бит в камне не лежит. В камне — расположение атомов, энергии связей. А число бит — это результат измерения, сделанного наблюдателем (или результат выбора системы кодирования, пусть даже эволюцией). То есть информация — не форма материи, а отношение системы к наблюдателю (или двух систем друг к другу). Отношение не есть материя, но и не есть форма материи. Это отдельная категория, которую диалектика форма/содержание не вылавливает.

Третье — и это, собственно, главная ересь с точки зрения диалектики. Диалектика учит: нет формы без содержания, нет содержания без формы. Если информация — форма, то она должна быть у конкретной материи в конкретный момент. Но когда Вы переписываете информацию с диска на бумагу — форма скачет с одного содержания на другое, причём первое содержание можно стереть (диск уничтожить), а форма останется. В марксизме такое невозможно в принципе. Значит, кибернетика вводит объективные идеальные сущности — не как отражение в голове, а как существующие в мире самостоятельно. Вот за это её и объявили идеализмом.