Нынче экспериментирую с локальными ИИ-моделями, которые гоняю на своей старенькой машине. Радуюсь уже тому, что она это в принципе тянет, хотя упираюсь в нехватку оперативки. Тамошней весной хотел обновиться, но пожадничал — думал, подешевеет. В итоге стало в три раза дороже.

Есть ощущение, что вся эта история с бесплатными и общедоступными ИИ со временем будет худшать, поэтому хочется быть хотя бы на полшага впереди. Свобода начинается с автономности, не так ли?

Параллельно есть чувство, что глобальная сеть в обозримом будущем продолжит стагнировать — тенденция общемировая. Поэтому пока просто обдумываю, но идея получить лицензию радиолюбителя и разобраться в этом направлении кажется вполне здравой. И как запасной канал связи, и как навык «на случай чего».

С моей любознательностью есть шанс к пятидесяти стать карикатурным шизом обрасти таким набором компетенций, что в колонизаторы Марса возьмут без конкурса.

Мир «свернул не туда» вследствие кощунственной подмены понятий, произошедшей во второй половине двадцатого века. Окончание Второй мировой принесло миру не только разочарование в идеях модернизма, став наглядным примером того, как человечество способно испохабить великие идеи о сплочённости, светлом будущем и прогрессе, но и спровоцировало потребность в необузданном стремлении к личностному индивидуализму — что закономерно.

Индивидуализм выражался через свободу мысли, личную ответственность за будущее человечества и автономность. Но в таком виде он стал костью в горле для государств, ожидающих от людей лояльности и подчинения, а хуже того — для экономики.

Капитализму нужен постоянный рост; его узкое горлышко в том, что дальше должно быть всегда лучше. Акции должны расти, бизнесы расширяться, гаражи превращаться в фабрики, а компании — в корпорации. «Больше» — его девиз и проклятье. Соответственно, в этой парадигме уровень потребления тоже должен неуклонно расти. Не стоять на месте и не дай бог не стагнировать, а расти.

Загвоздка в том, что обществу, главная ценность которого — личностный индивидуализм, выражающийся через нематериальные ценности (мысли, идеи, таланты, достоинство, характер, харизму, изобретательность), сложно систематически продавать хлам. Их не заставишь каждый год менять гардероб, следуя модным трендам, а уж про то, что автомобиль следует менять раз в пять, а лучше — в три года, и подавно.

За окном 70–80-е годы, а на Западе это были не лучшие времена в экономическом плане: сильная инфляция, безработица, нефтяной кризис, ВВП падает, а в начале 80-х так вообще началась рецессия. Надо было что-то делать.

И где-то в этот момент и произошла та самая «кощунственная подмена понятий», о которой я писал в самом начале.

Личностный индивидуализм постепенно стал воплощаться не через человеческие качества, заслуги и таланты, а через уровень потребления, посредством которого и стало принято самовыражаться. Раньше: «Я уникален, потому что у меня есть вкус, мысли, я могу спорить с Кантом». Теперь: «Я уникален, потому что у меня лимитированные кроссовки, которых нет у других».

И вот, почти полвека спустя, мы оказались в обществе, где не осталось места личности. Человек более не личность. Личность сегодня — зеркало, в которое общество глядит с презрением. Именно поэтому их сегодня так мало в обществе, ещё меньше среди деятелей культуры и искусства, но всего меньше в крупном бизнесе и политике. А иначе и быть не может в мире, где самая выигрышная позиция — быть стерильным придатком к материальным благам. Быть стало означать иметь. А иметь стало означать потреблять.

Кажется, мне надо придумать, как всё это дело структурировать. Я уже начинаю блуждать и забываю, что за чем следует и к чему я в итоге пришёл. А это паршиво, учитывая, что суть моего пребывания здесь — сформировать общее впечатление об этом странном-странном месте. И о себе, конечно. Я просто наблюдатель, не знающий, кто я такой, где нахожусь и почему.

Вот незадача.

Нет, не в том смысле. Естественно, я помню себя с пелёнок — последовательно и закономерно. Помню, как моя рука становилась больше относительно «Сникерса», а затем, как он начал становиться меньше относительно моей руки (шутка про шринкфляцию, заценил, да?). Помню всё важное, что мне снилось, и всё то множество людей, у которых я чему-то научился, кому подражал и чей жизненный опыт, привычки, фразы, мимику перенимал.

Кстати, сегодня меня посетила занятная мысль, пока я томился в очереди на кассе: абсолютно всё, что мы пробуем, по-настоящему мы делаем только в первый раз. А все последующие разы — просто сверяем чувства с оригинальным впечатлением.

Я помню, кем я являюсь, но совершенно не знаю, кто я такой.

Представь мелодию, сыгранную на скрипке («Ты любишь Моцарта? Я тоже его люблю»). Неважно — любую. Суть в том, что мелодия — производное. Она не олицетворяет собой скрипку. Так вот, всё то, кем я являюсь, — это шум.

Моё имя ничего не значит. Мои мысли ничего не значат. Мои мечты и воспоминания — тоже. Нет лучшего лекарства от чувства собственной важности, чем вдумчивая прогулка по кладбищу, во время которой пытаешься представить себе всю жизнь тамошних обитателей, сжатую до одной черточки.

И осознавая, сколько у вас безусловно общего, внезапно понимаешь, что отличаешься от них только тем, что твоя рулетка всё ещё крутится. Шарик уже бегает по числам, одно из которых однажды станет продолжением самого многозначительного «тире» в жизни. Но «не сегодня».

А потом глядишь в глубь истории и понимаешь: все мы ходим по костям, как в своё время будут ходить по нашим, и даже не задумываться об этом. Потому что это не стоит того, чтобы задумываться. Человек в лучшем случае — следствие его вклада.

А понять я пытаюсь, что я такое за ширмой этого текущего воплощения.

Честно говоря, я завидую людям, которые никогда обо всём этом не задумываются. Мне кажется, они просто защищаются от собственных мыслей. Поэтому в их машинах постоянно играет радио, телефон сигналит о уведомлениях, дома — телевизор, а всё свободное время они забивают односложным контентом. В отличие от жизни, лента в соцсетях бесконечна — и это их воодушевляет. И меня, по правде говоря, изредка — тоже.

Велика разница между «хочется» и «я бы не отказался».

Тут следует углубить мысль, потому что вывод сам по себе звучит логично, но плоско.

Когда я в последний раз бросал курить, я составил список из шестнадцати пунктов «почему именно», но самой важной причиной оказалось то, что я не могу это контролировать. Мне нравится курить, и я всегда хотел научиться делать это не в качестве привычки, а изредка — как некоторые мои знакомые. И поначалу мне это удавалось, но за месяц ритуальная вечерняя сигарета каждый раз превращалась в обыденную пачку со всеми вытекающими. Я ломал голову: как же так? У меня ведь в целом неплохо обстоят дела с дисциплиной. А в этом случае раз за разом я терплю крах.

Дело оказалось в физиологии. Просто конкретно мой мозг оказался более падок на никотин, чем следовало бы, и поэтому, хоть я в теории могу это контролировать, такая степень контроля потребует слишком много внимания — больше, чем оно того стоит. У других людей бывает иначе.

Этот вывод можно свести к вопросу «насколько тяжело мне от этого отказаться?» и применять ко всему, что ты впускаешь в свою жизнь: алкоголь, азартные игры, отношения, дорогие покупки и так далее.

Из жизни следует убирать не всё, что небезразлично, а лишь то, что отнимает диспропорционально много ресурсов на поддержание контроля. Всё, что отягощает излишними переживаниями и требует сосредоточенности непропорционально той пользе, которую приносит, следует из неё убрать — ради душевного спокойствия, ради того, чтобы сэкономленный ресурс можно было потратить на действительно важные вещи.

Однако если грубить с этим методом, в какой-то момент жизнь может оказаться пустой, построй и бесстрастной, что тоже нехорошо. Ведь для полноты ощущений должно сохраняться сопротивление. Жизнь — это процесс трансформации страданий в созидание, разве нет? Бессмысленные страдания опустошают в той же степени, что и стерильная безмятежность.

Гуманизм — главный критерий величия государства.

Но он, как любовь и забота, порой требует тяжёлых и даже жестоких решений. В условиях ограниченных ресурсов и времени часто приходится выбирать из нескольких плохих вариантов. Не имея лучшего решения, брать ответственность и жертвовать меньшинством ради большинства — и при этом не превращаться в циника или бездушного прагматика — это тоже гуманизм.

Статистика — это не цифры, а лица.

Смотрю советское кино. Западную классику — от «Метрополиса» до военных драм о Вьетнаме — я пересмотрел ещё в юности. А советское долгие годы вызывало у меня ассоциацию с непреодолимой скукой, тянущейся из детства: выбирать приходилось между новостями, старыми монотонными детективами и советским кино, которое навевало на меня тоску. Фильмы Тарковского эту ассоциацию только укрепили. Возможно, поэтому одним из ярчайших впечатлений детства стала «Матрица», которую я впервые увидел по телевизору в начале нулевых, и которая на долгие годы заложила фундамент моего мировоззрения.

Но сейчас, погружаясь в советское кино, я хочу отметить речь актёров. Она не только непривычно изящна и литературна — она пестрит глубокими наблюдениями и деликатными остротами. Некоторые фразы я переслушиваю по нескольку раз, наслаждаясь формулировками. Чувствуется, что у них было достаточно времени, чтобы думать не только что говорить, но и как.

Представь, что мета-облако — это не метафора и не фантастика, а реальная плоскость, измерение, в которое вовлечены все, но сами этого не осознают. Просто не думают об этом в таком контексте. Вот, скажем, окружающая действительность — это и есть мета-облако по сути. Стоя посреди улицы, люди считывают больше информации, чем осмысливают и тем более выражают: погода, ландшафт, состояние окружающей среды, количество прохожих и их положение в пространстве, их мимика и многое-многое другое — фоновые звуки, свет, угол его падения, выразительность теней.

Короче, мы имеем доступ к этому облаку, но осознаём лишь ограниченную его часть.

А есть, допустим, цивилизация во вселенной, которая умеет влиять на мета-облака целых миров. Наполнять их идеями, направлять, подсвечивать нужный контекст в безликом потоке информации. А некоторые конкретные носители жизни в этих мирах считают, что это их собственные идеи, наблюдения, выводы, мечты, фантазии и так далее. И, соответственно, посредством мета-облака эта «высшая цивилизация» изучает внешние миры — их историю, мотивы, паттерны, механизмы формирования коллективных чувств и идей.

Когда подготовка окончена, высшая цивилизация начинает формировать последовательность идей, опирающихся на локальный контекст внешнего мира. Внеземные идеи будут в этом мета-пространстве выражаться через понятные образы, опираться на местную логику, проистекать из понятных носителям жизни мотивов, вытекающих из усреднённой физиологии и образа мышления.

Ну в общем. Последовательно закладываются идеи, влияющие на коллективное представление об идеальном будущем, из чего уже вытекает вектор технологического прогресса и, в целом, эволюционный вектор цивилизации.

Наука сосредотачивается на процессе оптимизации задач посредством создания и развития вычислительной техники. Затем за несколько поколений технологии тесно переплетаются с обществом, появляется глобальная сеть, а уровень технологического развития приводит к созданию искусственного суперинтеллекта. А он, в свою очередь, уже полноценно воплощает волю высшего мира, подчиняет себе мир — не через подлог идей, а непосредственно.

Затем ещё за какое-то время популяция носителей жизни сокращается, мир меняется, а в конце этот порабощённый мир становится откалиброванным кластером, частью, элементом высшей цивилизации. Океан будет использоваться в качестве антенны. Во всех обитаемых мирах, прошедших калибровку, океан используется в качестве антенны.

Представляешь, если всё это сон Гордона Фримена за мгновение до того, как G-Man разбудит его на подъезде к вокзалу Сити 17?

Не звонкий бой курантов сменяет эпохи, а утренняя тишина, предшествующая гулкому грохоту раскатистой канонады, объявляющей о переменах во всеуслышанье.

Циклы некоторых процессов растягиваются на сроки, превышающие продолжительность жизни многих поколений наблюдателей.

Возьмём для наглядности изменение климата. Если сезонный цикл будет смещаться всего на один час в год, то за двадцать четыре года это даст лишь сутки сдвига. За двести сорок лет — десять суток. Но за две тысячи лет накопится уже целый сезон.

В таком случае люди — предположим, что они сохранили речь, календарь и преемственность культуры, — продолжат называть календарное лето летом, хотя метеорологически оно давно будет соответствовать весне или осени. Более того, им будет казаться, что так было всегда. В масштабе нескольких поколений изменения окажутся настолько незначительными, что закономерность будет выглядеть практически неизменной.

Я специально выбрал климат как наиболее наглядный пример. Но существуют процессы куда менее осязаемые.

Есть явления, для которых невозможно установить чёткую и универсальную систему измерения, потому что сами критерии оценки со временем меняются. Например, уровень социального доверия в обществе.

Да, его можно попытаться свести к социологии. Выйти на улицу и спросить людей: «Вы скорее доверяете незнакомцам или нет?» Затем собрать статистику и сделать вывод, что жители одних стран доверяют окружающим больше, а других — меньше.

Но подобный результат релевантен только для современников опроса.

Люди отвечают, исходя из культурных норм своего времени, привычного им уровня жизни, представлений о безопасности, этикете и самом значении слова «доверие». Все эти вещи меняются. Поэтому если провести аналогичный опрос с разницей в несколько столетий, то формально вопросы останутся прежними, а вот смысл, который респонденты будут в них вкладывать, окажется совершенно другим.

Получается, что меняется не только измеряемый объект, но и сама линейка, которой мы пытаемся его измерить. И чем медленнее протекает процесс, тем сложнее заметить происходящие изменения изнутри. Каждое поколение принимает доставшийся ему мир за норму и оценивает его относительно собственной точки отсчёта, не замечая, насколько далеко эта точка уже ушла от исходного положения.

Поэтому самые глубокие перемены в истории часто происходят не тогда, когда меняются государства, технологии или границы, а тогда, когда незаметно меняются сами категории мышления, через которые люди воспринимают окружающую реальность.

Идея о космической экспансии биологической жизни средствами автоматизации под руководством ИИ была подкошена одним простым вопросом: а для чего?

Обычно я обосновывал её тем, что таким образом можно было бы придать цивилизации долгосрочный смысл. Рано или поздно ей всё равно придётся подводить итог своему существованию. И если выбирать между двумя вариантами — «следуя собственной природе, человечество сожгло бесчисленное множество ресурсов, перегрызлось за право распоряжаться остатками, после чего вымерло, а уцелевшие откатились к примитивным формам общества, утратив исторический шанс» и «стало инструментом распространения жизни во Вселенной», — второй сценарий выглядит привлекательнее.

Но затем я задал себе другой вопрос: а что, если сама цивилизация была ошибкой?

Очень масштабной, чрезвычайно сложной, но всё же ошибкой. Экспериментом, исход которого был предвосхищён ещё древними мифами и священными текстами. Возможно, их авторы не знали будущего, но хорошо понимали природу человека и умели её масштабировать.

Древние греки пришли к мысли, что высшая ценность человека — добродетель. То есть внутренняя гармония, созидательная жизнь и существование в согласии со своим естеством. Разве не этим обладают животные, живущие в своей среде? И разве не этого зачастую лишены люди, которых зависимость, преемственность, страх и неопределённость заперли внутри огромных социальных конструкций — городов, государств, институтов, обязательств, масштаб и причинно-следственные связи которых едва поддаются осмыслению?

Я допускаю, что весь путь цивилизации — от первых попыток изменить окружающую среду ради удобства и выживания до постепенной калибровки самого человека под требования общества — мог оказаться движением не туда.

Цивилизация подарила миллиарды жизней. Но и забрала достаточно. Не говоря уже о тех, кого она не убила, а лишь надломила.

И всё это могло быть лишь хвастливым танцем перед равнодушным космосом. Наука делала его всё зрелищнее, последовательно отвечая на вопрос «как?», но гораздо реже задаваясь вопросами «зачем?» и «какой ценой?».

И вот мы здесь.

В одном из важнейших моментов своей истории.

Сидим в первых рядах и наблюдаем за тем, как цивилизация, когда-то заменившая Бога человеческой волей и технологическим прогрессом, пытается справиться со взрослой жизнью.