Жизнь — это динамический процесс балансирования между базовыми потребностями и выбранными смыслами в изменчивой среде. Поэтому её смысл не может быть выражен через статичные величины даже на индивидуальном уровне.

Люди часто путают цели и смысл жизни.

Смысл может существовать без целей. Он стоит выше: цели рождаются внутри него, но он не обязан их порождать.

Смысл — как атмосфера планеты: она может существовать без жизни, но жизнь без неё — нет.

Проблема начинается там, где появляются цели без смысла. Но хуже всего — когда вакуум смысла заполняется целью.

Чтобы оставаться личностью, человеку важно сохранять целостность и не подменять смысл достижениями.

Смысл — это не то, что можно найти, понять или выразить словами.

Это не объект и не формула. Это состояние, которое иногда возникает, когда ты чувствуешь себя полностью «собой» — даже не понимая до конца, кто ты такой. И это состояние крайне нестабильно.

Ты можешь на секунду поймать его (как горсть мелочи в воздухе, где ты вдруг видишь положение каждой монетки), а уже в следующий миг всё снова рассыпается.

Поэтому главная задача не в том, чтобы «найти смысл» (как будто это сокровище). И не в том, чтобы его «понять» или красиво описать. А в том, чтобы научиться его чувствовать и, что ещё важнее, помнить, где это чувство спрятано внутри тебя, когда оно снова понадобится.

Порой мне кажется, что я живу внутри больше, чем снаружи. Поверь, там спокойнее и стабильнее.

Внутри я веду диалоги с писателями, разбираю идеи философов; я не слушаю музыку — плыву по её течению.

Иногда я так пристально смотрю на звёзды, что боюсь их смутить. А иногда просто молчу.

Там нет ограничений, нет потребностей, нет времени.

Там я неотделим от вечности — настолько необъятной, что порой забываю, кто я и почему вообще важно это помнить.

В одном из своих проявлений цензура — это оперативное вмешательство государства в общественную мораль. Оно происходит в тех случаях, когда обсуждаемые темы формально не нарушают табу, но массовая культура и публичный дискурс ещё не успели выработать моральные камертоны, которые разжевали бы обществу целесообразность ограничений.

Если бы мир оказался симуляцией, какие задачи она бы решала?

Во-первых, на его основе можно было бы изучить историю зарождения и эволюции жизни.

Во-вторых, изучить сценарии альтернативных вариантов развития цивилизации, чтобы сузить неопределённость в сложных ситуациях.

Занятно, что технологически приближаясь к возможности создавать симулятивные миры, мы разрушаем фундамент уверенности в том, что наш мир — подлинный. Если мы можем сделать такое с кем-то, то где гарантия, что кто-то этого не делает с нами? Игра в «режим бога» может свести цивилизацию с ума.

Подумай вот о чём. Если допустить, что Бог осознаёт себя как единое целое и в мире нет ничего сложнее, стабильнее и значимее его самого, на чём (относительно чего) базируется его уверенность в том, что он не сходит с ума? Если, конечно, допустить, что он не статичный абсолют (к чему я больше склоняюсь). В таком случае он не предпринимает никаких решений. Никого не судит, ничего не создаёт и не уничтожает. Не населяет миры и не опустошает их. Он статичен и постоянен словно… словно что? Словно время, которое относительно? Словно пространство, которое относительно? Словно математическая аксиома, но и та опирается на неписаные закономерности странного-странного места, в котором мы оказались.

Но вернёмся в русло изначальной темы. Если учесть, что симуляция мира отвечает главным образом на два вопроса — «откуда мы взялись?» и «что будет дальше?», — а объекты, находящиеся в этой симуляции, развились до такой степени, что почти уже могут запускать свои симуляции, значит, мы (если допустить, что мы — симулякры) своим существованием на первый вопрос уже ответили. Выходит, наша дальнейшая участь — личным примером предостерегать от возможных ошибок тех, кто за нами наблюдает извне.

Интересно, есть ли (возможны ли?) у этой рекурсии симуляций начало и конец, кривая линия и сквозные закономерности?

Нынче экспериментирую с локальными ИИ-моделями, которые гоняю на своей старенькой машине. Радуюсь уже тому, что она это в принципе тянет, хотя упираюсь в нехватку оперативки. Тамошней весной хотел обновиться, но пожадничал — думал, подешевеет. В итоге стало в три раза дороже.

Есть ощущение, что вся эта история с бесплатными и общедоступными ИИ со временем будет худшать, поэтому хочется быть хотя бы на полшага впереди. Свобода начинается с автономности, не так ли?

Параллельно есть чувство, что глобальная сеть в обозримом будущем продолжит стагнировать — тенденция общемировая. Поэтому пока просто обдумываю, но идея получить лицензию радиолюбителя и разобраться в этом направлении кажется вполне здравой. И как запасной канал связи, и как навык «на случай чего».

С моей любознательностью есть шанс к пятидесяти стать карикатурным шизом обрасти таким набором компетенций, что в колонизаторы Марса возьмут без конкурса.

Мир «свернул не туда» вследствие кощунственной подмены понятий, произошедшей во второй половине двадцатого века. Окончание Второй мировой принесло миру не только разочарование в идеях модернизма, став наглядным примером того, как человечество способно испохабить великие идеи о сплочённости, светлом будущем и прогрессе, но и спровоцировало потребность в необузданном стремлении к личностному индивидуализму — что закономерно.

Индивидуализм выражался через свободу мысли, личную ответственность за будущее человечества и автономность. Но в таком виде он стал костью в горле для государств, ожидающих от людей лояльности и подчинения, а хуже того — для экономики.

Капитализму нужен постоянный рост; его узкое горлышко в том, что дальше должно быть всегда лучше. Акции должны расти, бизнесы расширяться, гаражи превращаться в фабрики, а компании — в корпорации. «Больше» — его девиз и проклятье. Соответственно, в этой парадигме уровень потребления тоже должен неуклонно расти. Не стоять на месте и не дай бог не стагнировать, а расти.

Загвоздка в том, что обществу, главная ценность которого — личностный индивидуализм, выражающийся через нематериальные ценности (мысли, идеи, таланты, достоинство, характер, харизму, изобретательность), сложно систематически продавать хлам. Их не заставишь каждый год менять гардероб, следуя модным трендам, а уж про то, что автомобиль следует менять раз в пять, а лучше — в три года, и подавно.

За окном 70–80-е годы, а на Западе это были не лучшие времена в экономическом плане: сильная инфляция, безработица, нефтяной кризис, ВВП падает, а в начале 80-х так вообще началась рецессия. Надо было что-то делать.

И где-то в этот момент и произошла та самая «кощунственная подмена понятий», о которой я писал в самом начале.

Личностный индивидуализм постепенно стал воплощаться не через человеческие качества, заслуги и таланты, а через уровень потребления, посредством которого и стало принято самовыражаться. Раньше: «Я уникален, потому что у меня есть вкус, мысли, я могу спорить с Кантом». Теперь: «Я уникален, потому что у меня лимитированные кроссовки, которых нет у других».

И вот, почти полвека спустя, мы оказались в обществе, где не осталось места личности. Человек более не личность. Личность сегодня — зеркало, в которое общество глядит с презрением. Именно поэтому их сегодня так мало в обществе, ещё меньше среди деятелей культуры и искусства, но всего меньше в крупном бизнесе и политике. А иначе и быть не может в мире, где самая выигрышная позиция — быть стерильным придатком к материальным благам. Быть стало означать иметь. А иметь стало означать потреблять.

Кажется, мне надо придумать, как всё это дело структурировать. Я уже начинаю блуждать и забываю, что за чем следует и к чему я в итоге пришёл. А это паршиво, учитывая, что суть моего пребывания здесь — сформировать общее впечатление об этом странном-странном месте. И о себе, конечно. Я просто наблюдатель, не знающий, кто я такой, где нахожусь и почему.

Вот незадача.

Нет, не в том смысле. Естественно, я помню себя с пелёнок — последовательно и закономерно. Помню, как моя рука становилась больше относительно «Сникерса», а затем, как он начал становиться меньше относительно моей руки (шутка про шринкфляцию, заценил, да?). Помню всё важное, что мне снилось, и всё то множество людей, у которых я чему-то научился, кому подражал и чей жизненный опыт, привычки, фразы, мимику перенимал.

Кстати, сегодня меня посетила занятная мысль, пока я томился в очереди на кассе: абсолютно всё, что мы пробуем, по-настоящему мы делаем только в первый раз. А все последующие разы — просто сверяем чувства с оригинальным впечатлением.

Я помню, кем я являюсь, но совершенно не знаю, кто я такой.

Представь мелодию, сыгранную на скрипке («Ты любишь Моцарта? Я тоже его люблю»). Неважно — любую. Суть в том, что мелодия — производное. Она не олицетворяет собой скрипку. Так вот, всё то, кем я являюсь, — это шум.

Моё имя ничего не значит. Мои мысли ничего не значат. Мои мечты и воспоминания — тоже. Нет лучшего лекарства от чувства собственной важности, чем вдумчивая прогулка по кладбищу, во время которой пытаешься представить себе всю жизнь тамошних обитателей, сжатую до одной черточки.

И осознавая, сколько у вас безусловно общего, внезапно понимаешь, что отличаешься от них только тем, что твоя рулетка всё ещё крутится. Шарик уже бегает по числам, одно из которых однажды станет продолжением самого многозначительного «тире» в жизни. Но «не сегодня».

А потом глядишь в глубь истории и понимаешь: все мы ходим по костям, как в своё время будут ходить по нашим, и даже не задумываться об этом. Потому что это не стоит того, чтобы задумываться. Человек в лучшем случае — следствие его вклада.

А понять я пытаюсь, что я такое за ширмой этого текущего воплощения.

Честно говоря, я завидую людям, которые никогда обо всём этом не задумываются. Мне кажется, они просто защищаются от собственных мыслей. Поэтому в их машинах постоянно играет радио, телефон сигналит о уведомлениях, дома — телевизор, а всё свободное время они забивают односложным контентом. В отличие от жизни, лента в соцсетях бесконечна — и это их воодушевляет. И меня, по правде говоря, изредка — тоже.

Велика разница между «хочется» и «я бы не отказался».

Тут следует углубить мысль, потому что вывод сам по себе звучит логично, но плоско.

Когда я в последний раз бросал курить, я составил список из шестнадцати пунктов «почему именно», но самой важной причиной оказалось то, что я не могу это контролировать. Мне нравится курить, и я всегда хотел научиться делать это не в качестве привычки, а изредка — как некоторые мои знакомые. И поначалу мне это удавалось, но за месяц ритуальная вечерняя сигарета каждый раз превращалась в обыденную пачку со всеми вытекающими. Я ломал голову: как же так? У меня ведь в целом неплохо обстоят дела с дисциплиной. А в этом случае раз за разом я терплю крах.

Дело оказалось в физиологии. Просто конкретно мой мозг оказался более падок на никотин, чем следовало бы, и поэтому, хоть я в теории могу это контролировать, такая степень контроля потребует слишком много внимания — больше, чем оно того стоит. У других людей бывает иначе.

Этот вывод можно свести к вопросу «насколько тяжело мне от этого отказаться?» и применять ко всему, что ты впускаешь в свою жизнь: алкоголь, азартные игры, отношения, дорогие покупки и так далее.

Из жизни следует убирать не всё, что небезразлично, а лишь то, что отнимает диспропорционально много ресурсов на поддержание контроля. Всё, что отягощает излишними переживаниями и требует сосредоточенности непропорционально той пользе, которую приносит, следует из неё убрать — ради душевного спокойствия, ради того, чтобы сэкономленный ресурс можно было потратить на действительно важные вещи.

Однако если грубить с этим методом, в какой-то момент жизнь может оказаться пустой, построй и бесстрастной, что тоже нехорошо. Ведь для полноты ощущений должно сохраняться сопротивление. Жизнь — это процесс трансформации страданий в созидание, разве нет? Бессмысленные страдания опустошают в той же степени, что и стерильная безмятежность.

Гуманизм — главный критерий величия государства.

Но он, как любовь и забота, порой требует тяжёлых и даже жестоких решений. В условиях ограниченных ресурсов и времени часто приходится выбирать из нескольких плохих вариантов. Не имея лучшего решения, брать ответственность и жертвовать меньшинством ради большинства — и при этом не превращаться в циника или бездушного прагматика — это тоже гуманизм.

Статистика — это не цифры, а лица.

Смотрю советское кино. Западную классику — от «Метрополиса» до военных драм о Вьетнаме — я пересмотрел ещё в юности. А советское долгие годы вызывало у меня ассоциацию с непреодолимой скукой, тянущейся из детства: выбирать приходилось между новостями, старыми монотонными детективами и советским кино, которое навевало на меня тоску. Фильмы Тарковского эту ассоциацию только укрепили. Возможно, поэтому одним из ярчайших впечатлений детства стала «Матрица», которую я впервые увидел по телевизору в начале нулевых, и которая на долгие годы заложила фундамент моего мировоззрения.

Но сейчас, погружаясь в советское кино, я хочу отметить речь актёров. Она не только непривычно изящна и литературна — она пестрит глубокими наблюдениями и деликатными остротами. Некоторые фразы я переслушиваю по нескольку раз, наслаждаясь формулировками. Чувствуется, что у них было достаточно времени, чтобы думать не только что говорить, но и как.

Представь, что мета-облако — это не метафора и не фантастика, а реальная плоскость, измерение, в которое вовлечены все, но сами этого не осознают. Просто не думают об этом в таком контексте. Вот, скажем, окружающая действительность — это и есть мета-облако по сути. Стоя посреди улицы, люди считывают больше информации, чем осмысливают и тем более выражают: погода, ландшафт, состояние окружающей среды, количество прохожих и их положение в пространстве, их мимика и многое-многое другое — фоновые звуки, свет, угол его падения, выразительность теней.

Короче, мы имеем доступ к этому облаку, но осознаём лишь ограниченную его часть.

А есть, допустим, цивилизация во вселенной, которая умеет влиять на мета-облака целых миров. Наполнять их идеями, направлять, подсвечивать нужный контекст в безликом потоке информации. А некоторые конкретные носители жизни в этих мирах считают, что это их собственные идеи, наблюдения, выводы, мечты, фантазии и так далее. И, соответственно, посредством мета-облака эта «высшая цивилизация» изучает внешние миры — их историю, мотивы, паттерны, механизмы формирования коллективных чувств и идей.

Когда подготовка окончена, высшая цивилизация начинает формировать последовательность идей, опирающихся на локальный контекст внешнего мира. Внеземные идеи будут в этом мета-пространстве выражаться через понятные образы, опираться на местную логику, проистекать из понятных носителям жизни мотивов, вытекающих из усреднённой физиологии и образа мышления.

Ну в общем. Последовательно закладываются идеи, влияющие на коллективное представление об идеальном будущем, из чего уже вытекает вектор технологического прогресса и, в целом, эволюционный вектор цивилизации.

Наука сосредотачивается на процессе оптимизации задач посредством создания и развития вычислительной техники. Затем за несколько поколений технологии тесно переплетаются с обществом, появляется глобальная сеть, а уровень технологического развития приводит к созданию искусственного суперинтеллекта. А он, в свою очередь, уже полноценно воплощает волю высшего мира, подчиняет себе мир — не через подлог идей, а непосредственно.

Затем ещё за какое-то время популяция носителей жизни сокращается, мир меняется, а в конце этот порабощённый мир становится откалиброванным кластером, частью, элементом высшей цивилизации. Океан будет использоваться в качестве антенны. Во всех обитаемых мирах, прошедших калибровку, океан используется в качестве антенны.

Представляешь, если всё это сон Гордона Фримена за мгновение до того, как G-Man разбудит его на подъезде к вокзалу Сити 17?

Не звонкий бой курантов сменяет эпохи, а утренняя тишина, предшествующая гулкому грохоту раскатистой канонады, объявляющей о переменах во всеуслышанье.