OASIS — (What’s the Story) Morning Glory?

Включите эту пластинку!
Если у вас её нет, обязательно купите и включите!
И где-то между первым аккордом и вступлением вокала пространство начинает меняться.

Комната становится чуть меньше, вечер чуть длиннее, а за окном внезапно возникает Манчестер середины девяностых: мокрый асфальт, кирпичные стены, сигаретный дым и ощущение, что британский рок наконец-то снова кому-то нужен.

1995 год.

Oasis ещё не стали музейным экспонатом. Они молоды, очень громкие (спасибо brickwall на мастеринге), самоуверенны и совершенно не собираются спрашивать ни у кого разрешения. Вокруг идёт война бритпопа, журналы делят Британию на Blur и Oasis, а братья Галлахер ведут себя так, будто рок-н-ролл был придуман специально для них.

Но спустя тридцать лет интереснее всего другое.

Эта пластинка пережила собственную эпоху.

За всей бравадой Ноэл Галлахер написал здесь удивительно простые песни о вещах, которые не стареют: одиночестве, надежде, любви, скуке, желании куда-нибудь уехать и невозможности перестать верить, что однажды всё станет лучше.

Some Might Say начинается почти как очередная наглая британская песня, а заканчивается гимном.

Cast No Shadow уже совсем другая история: тихая, почти исповедальная.

А потом появляется Wonderwall. Нет, не так.
🫶🏻🫶🏻🫶🏻Wonderwall🔥❤️

Сегодня вокруг неё столько культурного багажа, что легко забыть: изначально это просто очень хорошая песня.

Да, её слышали слишком много раз. Её пели миллионы людей, которые никогда не держали в руках гитару. Она давно стала мемом самой себя.

Но поставьте её на виниле поздним осенним вечером.
И всё внезапно встаёт на место.

Голос Лиама здесь звучит не как голос великого певца в академическом смысле. Он звучит как голос настоящего человека: немного уставшего, немного высокомерного, немного потерянного.

Именно поэтому ему веришь. И именно поэтому Ноэл, изначально планировавший петь песню сам, после того как услышал как Лиам поёт её, отдал Wonderwall младшему брату.

А затем появляется Don’t Look Back in Anger.

Здесь Ноэл делает то, что умеют делать действительно большие авторы: превращает личную интонацию в песню, которую каждый слушатель может присвоить себе.

Она вроде бы о чём то конкретном.
Но через несколько минут она становится песней про твою собственную жизнь.

И, конечно же, Champagne Supernova.

Семь с половиной минут, которые сегодня могли бы показаться совершенно неприличной роскошью для любой группы.
Но Oasis не торопятся.
Гитары разрастаются, мелодия начинает растворяться, песня перестаёт быть песней и превращается в состояние.

Это уже не тот Oasis, который хочет доказать, что он самый крутой.
Это Oasis, который на несколько минут поверил, что может быть бессмертным.

И, возможно поэтому Morning Glory так хорошо работает на виниле.

У цифрового файла есть удобство. У стриминга бесконечность.

А у пластинки есть физическое время.
Ты переворачиваешь сторону.
Слышишь первые секунды.
Понимаешь, сколько музыки осталось.
И вдруг начинаешь слушать альбом именно как альбом.

В этом смысле Morning Glory почти идеальный артефакт девяностых. Он огромный, немного наглый, местами чрезмерный и совершенно лишён желания быть скромным.

Oasis никогда не были самой интеллектуальной группой Британии. Но, возможно, они были одной из самых честных групп в своём желании стать большими.

Им было мало хорошей песни.
Им нужен был хор.
Им было мало клуба.
Им нужен был стадион.
Им было мало славы.
Им хотелось ощущения, что весь мир наконец то слушает именно их.

И самое удивительное: на какое то время это действительно произошло. А эта пластинка стала самой тиражируемой из всех альбомов британских групп после Queen и The Beatles.

Сегодня Morning Glory можно слушать как документ эпохи. Как коллекционный винил. Как набор великих британских песен.

Но лучше всего просто поставить иглу на дорожку, открыть окно, посмотреть на ночной город и позволить этой пластинке снова сделать то, ради чего она когда то была записана:

напомнить тебе, что молодость не обязательно должна закончиться красиво.
Иногда достаточно, чтобы она была громкой.

За обложкой

700 больничных кроватей на английском пляже.

Две работы Андреса Серрано, которые Metallica выбрала для Load и Reload.

Робот, придуманный за 24 года до выхода News of the World.

Почему Pink Floyd привезли на берег настоящие кровати? Что изображено на обложках Load и Reload? Откуда Queen взяли гигантского робота?

В «Хрониках рока» разбирают такие истории вокруг музыки: обложки, песни, альбомы, инструменты, студийные решения и моменты, после которых у группы всё пошло иначе.

Если интересно, что происходило вокруг знакомых пластинок до того, как они стали классикой:

ХРОНИКИ РОКА

Продолжаем публиковать интервью с Егором Летовым.

В: Ты сейчас часто поешь песни типа «Здорово и вечно»? 

О: Ну, в ней была использована конкретная коммунистическая символика, в целях именно того времени, когда она была написана. Цена песни и творчества… она  такова ровно настолько, насколько темы актуальны во временном пространстве. Песня актуальна только на три года, а дальше она становится… непонятно, о чем она вообще и, наоборот, становится вредоносной. Ну ничего, она сработала в свое время. Ну и самое яркое самоубивание песни, большинство из того, что было сделано “Коммунизмом”... Большинство того, что там было сотворено, сейчас совершенно не работает. То же самое можно сказать про "ДК” - там последний альбом вредоносной музыки, это явно потеряло актуальность сейчас. Но эта тенденция особенно сильно проявляется не в «Гражданской обороне», а на альбомах проекта «Коммунизм». И эти сборники составлялись по принципу актуальности на конкретный момент времени. Но для всего этого нужна была определенная эпоха и определенное время. А сейчас, как мне кажется, эти старые приемы «Коммунизма» совершенно не работают. Я бы назвал три альбома, которые будут всегда иметь актуальность и именно ценность какую-то, не политическую… Глазами сегодняшнего дня я бы выделил в рамках этого проекта только «Солдатский сон», «Хроника пикирующего бомбардировщика» и «Игра в самолетики под кроватью».

В: Поговорим про секреты записи. Ты как-то говорил, что во время сессии вы использовался даже торшер… 

О: На каждую песню мы можем достичь эффекта определенного теми средствами, которые у нас были. используем разнообразные приемы. Например, мы пишемся только на советские микрофоны. Мы их принципиально использовали, потому что звук, который они фиксируют, по моим понятиям получается лучше фирменного. Это те, которые раньше 40 рублей стоили. Это такие черненькие микрофоны с серебристой насадкой. Вся эта техническая кухня наша преследует цель создать именно наш звук, как у группы «ДК» периода Жени Морозова. Их невозможно перепутать ни с кем, как у них звучат барабаны, бас и другие инструменты. Так, я думаю, и у нас тоже аналогов нет. Причем каждый альбом звучит обязательно по-новому. Исключительно для того, чтобы достичь именно тот эффекта, который хочется достичь, мы хотим получить. Торшер - это такая вот изогнутая такая штука крутящаяся, на нее вставляется микрофон, на него вешается тоже микрофон и крутится. Поэтому на одной из песен мы использовали торшер, чтобы прикрепить к нему микрофон… Раньше мы все писали вживую, большинство вещей, сначала писали барабан, я писал. Это очень долго можно описывать...

Продолжение следует...

Сегодня мы представляем финальный фрагмент интервью с Егором Летовым

В: Давай вернемся к твоим последним работам…

О: Я уже говорил, что при подготовке альбома результат может быть совершенно не связан с первоначальной идеей. Причем это касается не только творчества, но и аппаратуры, техники, звука, различных аксессуаров. Например, Анна «Нюрыч» Волкова, наша скрипачка и моя жена, давно мечтала купить себе хороший плейер. Он ей нужен был позарез. Мы накопили денег, она идет в магазин и покупает хороший и дорогой плейер Panasonic. Но при этом все это было сделано предельно ЛЕГКОМЫСЛЕННО, так и напишите большими буквами. Короче, когда она пришла домой, при чтении инструкции выяснилось, что этот профессиональный аппарат работает только в режиме моно. А затем оказалось, что этот супер аппарат профессиональный предназначен исключительно для записи разговоров, на разных скоростях и так далее. И мы стали думать, что же нам с ним делать?

Мне он как бы был не нужен, разве что записывать разговоры в автобусах. Но потом мне их куда-то же надо вставлять, но куда? И мы об этом успешно забыли, положили его в ящик, и он там долго валялся… И вот, когда мы стали писать «У войны не женское лицо». мы вдруг слышим в комнате какие-то дикие звуки. В процессе записи мы стали понимать, что вокруг происходит что-то не то. На пленку мистическим образом стали попадать посторонние звуки, совершенно в другой тональности. Мы удивленно смотрим в окно, и видим, что там торжественно идет похоронная процессия. Причем играют отвязные музыканты, и это надо было просто снимать на видео! Как непередаваемо авангардно они играют, это просто чудовищная смесь какой-то атональной музыки. И мы, как только это услышали, сразу же поставили микрофон в форточку. Но там на него записывалось буквально все: и птички чирикают и что-то такое, а люди ходят по улице и слезы вытирают.

А потом мы вспомнили, что у нас же есть кассетный магнитофон, который пишет чудовищно громко и чисто. На нем все, что пишется, идет напрямую. И мы послали за этой похоронной делегацией посла, который включил «аппарат Нюрыча» и звук получился, как студийный. Наш человек пошел прямо к музыкантам, и все, что они играют, а они играли прямо за гробом, было аккуратно записано. После этого случился момент интересный. После того, как он все зафиксировал на плейер, надо было проверить, нормально там записано, или нет. Ну и посреди похоронных каких-то вещей у гроба все это вдруг как заревело у него в руке... Пришлось ретироваться, чтоб его там просто не убили (смеется).

В: А похороны рядом с вашим домом происходили?

О: Да, прямо под нашими окнами. А играли они, с одной стороны, довольно атонально, а с другой стороны, просто авангардно. Тут можно представить себе все, что угодно. Потому что мы потом пропустили эту запись через определенный преобразователь. Когда-то в интервью я многое про нашу студийную кухню любил рассказывать. А теперь даже и и не хочется - пускай это остается в тайне. Позднее, когда наш питерский приятель Серега Фирсов услышал эти уличные звуки, он просто остолбенел...

THE END