«Я уже в сотый раз спотыкаюсь,
Понимаю, что это конец.
Вижу в глазах я белый отблеск,
И конца моим мученьям нет.

В белом одеяние проснусь я на небе,
Из вьюги я снежной уйду.
Посмотрю в последний раз я на небо,
И скажу: "к тебе я иду..."

Стоял я ещё на ногах,
Но боялся, что ноги уйдут.
И стану я просто пылинкой,
Чьё имя просто сотрут.

Боялся что просто не стану,
На земле этой бедой стоять.
Но за меня уже всё решили,
Стал я в облаках как ангел летать...»

Мой мир — не дом, а лабиринт зеркальный,
Где каждый шаг рождает эхо лиц.
То чей-то шепот, тихий и печальный,
То громкий смех из потусторонних ниц.

Я слышу то, что не звучит для мира,
Я вижу тени там, где солнца свет.
Душа моя — разбитая лира,
В ней для двоих и нот, и струн уж нет.

Мне говорят: «Ты выдумал, очнись!»,
Но голос вторит: «Это ложь, не верь».
И в этой битве, где сплелись и жизнь, и высь,
Я сам себе распахнутая дверь.

Здесь мысли — рой, где каждая — чужая,
В моей груди мятежный хор поет.
Я знаю: это буря штормовая,
Но шторм стихает, если кто-то ждет.

Не бойся слов, что режут слух и душу,
Я просто вижу то, что скрыто от очей.
И если тишина нарушит глушь,
Я соберу себя из этих мелочей.

Ночь черна, как никогда,
Дождь хлещет, струится.
Стою с зонтом. Во рту — вода.
А ты — лежишь, не спится.

Ты улёгся подо мной
В сырую толщу глины.
Я помню, как ты был живой,
Теперь — остов без плотины.

Слёзы катятся по щекам,
Руки дрожат мелко.
Остался только прах да мрак,
Да кости вместо тела.

Тот день не вырвать из груди:
Кровь алая — рябиной
Катилась, падала вниз,
Звенела о пол с кручиной.

Тебя накрыли пеленой,
Землёй зарыли — глухо.
А я стою, и ветер злой
Целует моё ухо.

Труп любить нельзя. Но я
Всё глажу мокрый камень.
Ты был судьбой моей, семья...
Теперь ты просто — пламень.

В лесу, где ветер гнёт стволы,
Надел кольцо я той,
Кто спит в сырой постели мглы,
Кто не знает наш покой.

Эмили — боль в моей груди,
Ты ждала так томно, верила.
Глаз-провал — туда гляди,
Где душа горела.

Твой мир — внизу, где свечи пляшут,
Где смерть даёт ответ
Тем, кто живёт и вечно плачет,
Тем, кому счастья нет.

Ты пела о любви без крови,
Что ждёт, не ищет, не берёт,
Но встала Виктория — живою,
И сердце дрогнуло, уйдёт.

Ты поняла. Сказала: «Живи любимый!»
И в синем пламени ушла.
Теперь я здесь, она — в земле,
Ты мне светом стала в бездне.

Эмили, ветра кружат,
Свечи в церкви тают.
Ты выбрала не зло, а мир,
Где мёртвые летают.

«Ты пришёл ко мне в туман,
С кольцом в дрожащей руке.
Я ждала так много лет,
Ты — живой, я — в тоске.

Ты боялся — знала я,
Нам не быть одной судьбой.
Сердце к ней — не для меня,
Я — лишь призрак, ты — живой.

Ты играл в моём царстве,
Где свечи пляшут во тьме.
Мы стояли на пьедестале,
Но в разной, чужой стороне.

Я видела твою тоску
По свету, по ней, по теплу.
Я поняла — я лишь тень,
Ты — для утра и весну.

Прости за кольцо и обет,
За то, что держала во мгле.
Я отпускаю — и нет
Тебя в моей подземной золе.

Я выбрала твой рассвет,
Стала дождём и травой.
Не жертва я — ты мой свет,
Но не стал ты моим, не стал мой.

Смотри на свет и живи,
Смейся, верь и дыши.
Я уйду, как ветер вдали,
И стану тишиной твоей души.»

«Ещё вчера был просто день,
Трамвай, асфальт и лужи.
Но ты прошёл — и тень-мигрень
Разбила мир на струны.

Я не писала про любовь,
Считала — это сказки.
Но закололо вновь и вновь
От взгляда, вздоха, ласки.

И воздух сделался густым,
Как мёд на дне стакана.
Я забывала, как дышать,
Стоя у ресторана.

Ты улыбнулся — и внутри
Взлетели фейерверки.
Мы говорили до зари
О чепухе, но нервно.

Я помню дрожь в кончиках рук,
И вкус твоей помады...
Тот первый, самый светлый звук —
Наивно, без преграды.

Пускай прошло, пускай сгорело,
Как тонкая свеча, —
Я помню, как душа летела
С разбега, сгоряча.

И если спросят: «Что за бред?» —
Я улыбнусь в ответ.
То была не тьма, и не рассвет...
А просто первый свет.»

«Город умер. Свет погас.
Вирус — в каждый глаз.
Больница — гнойный остов,
Внутри — лишь холод и остов.

Детей из земли достали,
Кости им переломали.
Встали — швы горят огнём,
Глаза — чёрным-черны днём.

Не живые, не мертвец,
Каждый — гниющий беглец.
Плоть слезает с них кусками,
Пахнет смертью и цветами.

Коридор — как пасть змеи,
Стены — грязные, свои.
Они ходят, они воют,
Пальцы гнутся, кости ноют.

Вирус в каждом позвонке,
Их не выгнать из тоски.
Им не надо солнца, света,
Им нужна лишь плоть и лето.

Но лета здесь не бывает,
Только тьма и кости тают.
Ты войдёшь — и ты пропал,
Станешь сам собой опал.

Не спасёт никто, ничто,
В городе — одно болото.
Детский сортир, бойня, гной —
Ты теперь такой же, злой.»