У нас новый выпуск и сегодня о наболевшем! Может ли застройщик обещать в рекламе всё, что хочет?
Не всегда нам удаётся сразу раскусить, что в рекламе квартира продаётся вместе с будущим образом жизни. Как проверить обещания застройщика до того, как за них заплатить?
Разбираем, зачем маркетингу слово «планируется», может ли картинка стать юридически значимым обещанием и почему штраф ФАС не возвращает деньги покупателю.
Сохраните выпуск перед поездкой в офис продаж и напишите, какое обещание новостройки вызывает у вас больше всего сомнений (а возможно и раздражение)
Смотрите новый выпуск здесь и подписывайтесь на YouTube канал, будем продвигать девелопмент вместе 🚀
Не всегда нам удаётся сразу раскусить, что в рекламе квартира продаётся вместе с будущим образом жизни. Как проверить обещания застройщика до того, как за них заплатить?
Разбираем, зачем маркетингу слово «планируется», может ли картинка стать юридически значимым обещанием и почему штраф ФАС не возвращает деньги покупателю.
Сохраните выпуск перед поездкой в офис продаж и напишите, какое обещание новостройки вызывает у вас больше всего сомнений (а возможно и раздражение)
Смотрите новый выпуск здесь и подписывайтесь на YouTube канал, будем продвигать девелопмент вместе 🚀
🔥8⚡4👏4
ТЕНИ МИРА ЖИВЫХ
Что архитектура может сделать после того, как человек исчезает?
Путешествие по разным архитектурным ответам на смерть. Кладбище — странный тип архитектуры: человек перестаёт быть пользователем, а пространство остаётся.
После указа Сен-Клу 1804 года захоронения выносят за город — рядом с живыми появляется второй город.
Европа лишь повторяет Египет: некрополи Фив стояли на западном берегу Нила, город живых — на восточном, но причина была религиозной, а не санитарной.
Эту идею позже сформулирует Итало Кальвино: у его Лаудомии есть город живых, мёртвых — и третий, ещё не родившихся.
Самое буквальное воплощение идеи — Сан-Катальдо в Модене: Альдо Росси и Джанни Брагьери строят город мёртвых с улицами, площадями, колумбариями. В центре — терракотовый куб с одинаковыми проёмами: дом, из которого исчез человек, окна остались, смотреть некому. Росси превращает архитектуру жизни в её тень — но смерть можно представить иначе.
В Стокгольме Асплунд и Леверенц создают в Skogskyrkogården не город, а лес: дороги идут между соснами, здания растворяются в рельефе, монументом становится пейзаж — человека здесь возвращают природе.
Карло Скарпа в Tomba Brion выбирает третий путь: смерть здесь не здание, а маршрут — бетон, вода, мрамор, сад и свет заставляют двигаться, останавливаться, снова идти. Скарпа проектирует не могилу, а опыт памяти — и сам похоронен здесь же: редкий случай, когда клиент остался доволен собственным проектом.
В Венеции Дэвид Чипперфильд продолжает ткань кладбища Сан-Микеле: дворы, стены, колоннады, строгие объёмы — почти монастырь. Смерть здесь не жест, а порядок пространства.
В Далмине CN10 Architetti идут дальше в сторону тишины: три бетонных объёма, ниши для урн — и пустота между ними, ставшая главным. Архитектура почти ничего не говорит, оставляя место для молчания.
Почти через сто лет после Асплунда и Леверенца Йохан Цельсинг строит на том же кладбище новый крематорий — конкурсный проект назывался A Stone in the Forest, «Камень в лесу»: кирпичный объём среди сосен, как найденный камень. Цельсинг не копирует предшественников — он продолжает их мысль: архитектура может существовать с лесом, а не вместо него.
Наверное, поэтому кладбища так хорошо показывают архитектуру: здесь особенно ощущаются камень, свет, время.
Все они отвечают на один вопрос: что архитектура делает после того, как человек исчезает? Наверное, немало: она оставляет тень — и место, где её видно.
Но любуются этой архитектурой всё-таки живые — мёртвые ею уже не пользуются. Так что пока лучше смотреть со стороны.
И, пожалуй, именно поэтому кладбище — не архитектура смерти. Это архитектура после человека.
Что архитектура может сделать после того, как человек исчезает?
Путешествие по разным архитектурным ответам на смерть. Кладбище — странный тип архитектуры: человек перестаёт быть пользователем, а пространство остаётся.
После указа Сен-Клу 1804 года захоронения выносят за город — рядом с живыми появляется второй город.
Европа лишь повторяет Египет: некрополи Фив стояли на западном берегу Нила, город живых — на восточном, но причина была религиозной, а не санитарной.
Эту идею позже сформулирует Итало Кальвино: у его Лаудомии есть город живых, мёртвых — и третий, ещё не родившихся.
Самое буквальное воплощение идеи — Сан-Катальдо в Модене: Альдо Росси и Джанни Брагьери строят город мёртвых с улицами, площадями, колумбариями. В центре — терракотовый куб с одинаковыми проёмами: дом, из которого исчез человек, окна остались, смотреть некому. Росси превращает архитектуру жизни в её тень — но смерть можно представить иначе.
В Стокгольме Асплунд и Леверенц создают в Skogskyrkogården не город, а лес: дороги идут между соснами, здания растворяются в рельефе, монументом становится пейзаж — человека здесь возвращают природе.
Карло Скарпа в Tomba Brion выбирает третий путь: смерть здесь не здание, а маршрут — бетон, вода, мрамор, сад и свет заставляют двигаться, останавливаться, снова идти. Скарпа проектирует не могилу, а опыт памяти — и сам похоронен здесь же: редкий случай, когда клиент остался доволен собственным проектом.
В Венеции Дэвид Чипперфильд продолжает ткань кладбища Сан-Микеле: дворы, стены, колоннады, строгие объёмы — почти монастырь. Смерть здесь не жест, а порядок пространства.
В Далмине CN10 Architetti идут дальше в сторону тишины: три бетонных объёма, ниши для урн — и пустота между ними, ставшая главным. Архитектура почти ничего не говорит, оставляя место для молчания.
Почти через сто лет после Асплунда и Леверенца Йохан Цельсинг строит на том же кладбище новый крематорий — конкурсный проект назывался A Stone in the Forest, «Камень в лесу»: кирпичный объём среди сосен, как найденный камень. Цельсинг не копирует предшественников — он продолжает их мысль: архитектура может существовать с лесом, а не вместо него.
Наверное, поэтому кладбища так хорошо показывают архитектуру: здесь особенно ощущаются камень, свет, время.
Все они отвечают на один вопрос: что архитектура делает после того, как человек исчезает? Наверное, немало: она оставляет тень — и место, где её видно.
Но любуются этой архитектурой всё-таки живые — мёртвые ею уже не пользуются. Так что пока лучше смотреть со стороны.
И, пожалуй, именно поэтому кладбище — не архитектура смерти. Это архитектура после человека.
🔥5👏2💯2
Ванильный Девелопмент
Верховный Суд РФ утвердил ИИ в судах: ВС РФ официально утвердил концепцию внедрения искусственного интеллекта в российское судопроизводство. Нейросети будут помогать автоматизировать рутинные процессы. Я за внедрение ИИ в судах — в жёстких рамках и для узкого…
В продолжение темы, новости от западных коллег: ИИ в праве! Ученые выявили системные ошибки нейросетей при анализе законов разных стран
Согласно результатам масштабного бенчмарка CrossLex, опубликованным в сентябре, современные языковые модели (LLM) систематически путают правовые нормы Китая, США и Германии при анализе одинаковых ситуаций. ИИ часто угадывает верный ответ, но ссылается на источники чужих юрисдикций. Юридическое сообщество делает вывод: нейросети пока применимы лишь в жестких рамках узких задач.
От себя добавлю, что это указывает именно на необходимость перепроверки всей фактической части! Нейросеть здесь любит приврать и время от времени делает это очень изощренно 🤡
Согласно результатам масштабного бенчмарка CrossLex, опубликованным в сентябре, современные языковые модели (LLM) систематически путают правовые нормы Китая, США и Германии при анализе одинаковых ситуаций. ИИ часто угадывает верный ответ, но ссылается на источники чужих юрисдикций. Юридическое сообщество делает вывод: нейросети пока применимы лишь в жестких рамках узких задач.
От себя добавлю, что это указывает именно на необходимость перепроверки всей фактической части! Нейросеть здесь любит приврать и время от времени делает это очень изощренно 🤡
💯4👏1