— Знаешь, зима ведь призвана дарить людям праздник. Счастье, веселье, в конце концов.
Для зверей она — время покоя и безопасности, ну или же, наоборот, щедрый сезон для зимних хищников, дающий им возможность насытиться.
Но я… Куда бы я ни приходил, что бы мне ни доверили — рано или поздно всё окутывается метелью. Метелью, что поднимается помимо моей воли, и остановить которую я не в силах. Никакого праздника, никакого смеха — лишь колючий ветер и лютый мороз. И нет от него спасения даже самым дорогим мне людям. Лишь свинцовое небо да ледяное безмолвие, что всегда следует за мной, где-то там, позади.

— Даже к самому суровому морозу можно привыкнуть, и научиться жить так, чтобы среди его стужи смеяться и праздновать так, как будто ее и нет вовсе. Потому что жизнь, она... Она была и есть в ледяных долинах, на глубинах бушующих морей, на прорезающих облака горных вершинах, в бескрайних засушливых пустынях и в самых твёрдых слоях земли.
Ее не способен поглотить даже яростный голод огня. «Сгоревший дотла лес рано или поздно расцветёт вновь», — отец, будь он неладен, часто повторял эти слова в своих чертовых проповедях.
И как бы я не относился к нему, ко всей языческой чуши, которой он когда-то забивал мне голову, я из раза в раз вынужден признавать правоту этих слов.
Я это все к тому, что если кому и страшить меня, то точно не одной дурной и зазнавшейся оленьей душе. Обмерзну хоть с ног до головы, но мало того, что останусь живым, так еще и ни шаг от тебя не отстану. Понял?