XL Galley: выставка художественного объединения "Красный кружок", худ.рук. Авдей Тер-Оганьян
Сначала про простое:
Коллективный проект 25 художников в относительно небольшой галерее – это, наверно, самый духоподъемный пример художественного взаимодействия за последнее время. Условная художественная секта под началом жупела всея Руси Тер-Оганьяна-старшего показывает пример авангардистского освоения пространства: все строится вокруг максимально простого приема, но результатом оказывается целое, категорически более важное, чем высказывания отдельных художников, которые и к разным-то поколениям принадлежат, и по отдельности своими кружковыми работами не характеризуются. Кураторский текст набран серыми кляксами-кружками и не читается. Сам художественный руководитель довольствовался реди-мейдами условно круглой формы и дефилировал в бороде и красном клоунском носе.
При формальном равенстве участников, это очень продуманные и цельное графическое высказывание. А вернисаж в разных углах зала то превращался в хэппенинг, в коллективное переживание, то снова распадался на кружки по интересам. Временами начинал играть «Владимирский централ» - одна строфа, и снова гул болтовни.
Теперь про сложное:
А. Тер-Оганьян после своего возвращения на Родину успел наговорить такого, что его давние друзья и соратники устраивали показательную чистку рядов в фейбуке, блокируя тех, кто смел залайкать авдеевы измышления. Многие думали – идти или не идти на открытие, настолько имя выглядит зашкварным. Наверно, и не пришли. А я, например, неделю переваривал увиденное и пытался собрать воедино мысли: как я к этому отношусь, что могу сказать. Дело в том, что искусство действительно не существует вне контекста, вне политики. Нынешнее его состояние сильно отличается от того, которое было 70 лет назад. И многое из того, что было тогда полу-окей, сейчас уже совсем не окей. К примеру, Лени Рифеншталь великая, но нельзя и в любом случае бессмысленно повторять ее опыт. И Родченко великий, но искреннее воспевание Гулага не вернуло его в круг востребованных авторов, а репутацию испортило. И тут сложно забыть видео с А. Тер-Оганьяном, рубящим кулаком воздух и талдычащим: «Пока мыслить политически!»
И потому невозможно предлагать такую трактовку: вот амбивалентная птица божья, скоморох с красным носом. Вообще-то, сейчас не сурковские нулевые, подход «все они одинаковые» на фоне политических репрессий себя исчерпал.
…С другой стороны, в «Гараже» буквально спустя два дня после экселевской открылась выставка «Служба времени. О природе длительности, преодоления и аффекта», посвященная памяти недавно умершего Никиты Алексеева. Там одна из центральных работ – I’m Still Alive («Я все еще жив») Юрия Альберта, одного из наиболее яростных критиков Тер-Оганьяна. Это залакированное на 365 зеркалах дыхание художника (и оммаж знаменитой серии Он Кавары). Выглядит - как набор неровных кружков. Вполне могло бы вписаться в историю художественного объединения Авдея, не будь таким самодостаточным и большим по размеру.
Я это не про равновесие полюсов говорю. Мне кажется, вот последнее, что нужно Тер-Оганьяну, это снисходительное прощение или уравнивание. Надо смешивать с говном – так смешивайте; вполне уважаемая позиция. Я просто пытаюсь понять, зачем он делает то, что делает, при максимальной потенциальной «воцерковленности» - его ж почти как Солженицына ждали. Ну не ради же выставок в Кремле, да и нет их.
Я думаю, Авдей, как ни странно, коспелеит авангардиста 1920-х. Рубит иконы. Бежит от потенциальных преследований. Возвращается. Плюет против ветра. Пропагандирует палаческий коммунизм.
Возможно, путаю, возможно, таким Тер-Оганьян не всегда был, я и не знаю его вообще. Лена Селина на вернисаже впервые познакомила.
Если задуматься, авангардисты были крайне-левыми, и нынешний буржуазный спектр левого искусства им был бы глубоко антипатичен. Они как раз выступали за переустройство мира в приказном порядке, в рамках марширующей утопии. И при этом создавали что-то замечательное.
Сначала про простое:
Коллективный проект 25 художников в относительно небольшой галерее – это, наверно, самый духоподъемный пример художественного взаимодействия за последнее время. Условная художественная секта под началом жупела всея Руси Тер-Оганьяна-старшего показывает пример авангардистского освоения пространства: все строится вокруг максимально простого приема, но результатом оказывается целое, категорически более важное, чем высказывания отдельных художников, которые и к разным-то поколениям принадлежат, и по отдельности своими кружковыми работами не характеризуются. Кураторский текст набран серыми кляксами-кружками и не читается. Сам художественный руководитель довольствовался реди-мейдами условно круглой формы и дефилировал в бороде и красном клоунском носе.
При формальном равенстве участников, это очень продуманные и цельное графическое высказывание. А вернисаж в разных углах зала то превращался в хэппенинг, в коллективное переживание, то снова распадался на кружки по интересам. Временами начинал играть «Владимирский централ» - одна строфа, и снова гул болтовни.
Теперь про сложное:
А. Тер-Оганьян после своего возвращения на Родину успел наговорить такого, что его давние друзья и соратники устраивали показательную чистку рядов в фейбуке, блокируя тех, кто смел залайкать авдеевы измышления. Многие думали – идти или не идти на открытие, настолько имя выглядит зашкварным. Наверно, и не пришли. А я, например, неделю переваривал увиденное и пытался собрать воедино мысли: как я к этому отношусь, что могу сказать. Дело в том, что искусство действительно не существует вне контекста, вне политики. Нынешнее его состояние сильно отличается от того, которое было 70 лет назад. И многое из того, что было тогда полу-окей, сейчас уже совсем не окей. К примеру, Лени Рифеншталь великая, но нельзя и в любом случае бессмысленно повторять ее опыт. И Родченко великий, но искреннее воспевание Гулага не вернуло его в круг востребованных авторов, а репутацию испортило. И тут сложно забыть видео с А. Тер-Оганьяном, рубящим кулаком воздух и талдычащим: «Пока мыслить политически!»
И потому невозможно предлагать такую трактовку: вот амбивалентная птица божья, скоморох с красным носом. Вообще-то, сейчас не сурковские нулевые, подход «все они одинаковые» на фоне политических репрессий себя исчерпал.
…С другой стороны, в «Гараже» буквально спустя два дня после экселевской открылась выставка «Служба времени. О природе длительности, преодоления и аффекта», посвященная памяти недавно умершего Никиты Алексеева. Там одна из центральных работ – I’m Still Alive («Я все еще жив») Юрия Альберта, одного из наиболее яростных критиков Тер-Оганьяна. Это залакированное на 365 зеркалах дыхание художника (и оммаж знаменитой серии Он Кавары). Выглядит - как набор неровных кружков. Вполне могло бы вписаться в историю художественного объединения Авдея, не будь таким самодостаточным и большим по размеру.
Я это не про равновесие полюсов говорю. Мне кажется, вот последнее, что нужно Тер-Оганьяну, это снисходительное прощение или уравнивание. Надо смешивать с говном – так смешивайте; вполне уважаемая позиция. Я просто пытаюсь понять, зачем он делает то, что делает, при максимальной потенциальной «воцерковленности» - его ж почти как Солженицына ждали. Ну не ради же выставок в Кремле, да и нет их.
Я думаю, Авдей, как ни странно, коспелеит авангардиста 1920-х. Рубит иконы. Бежит от потенциальных преследований. Возвращается. Плюет против ветра. Пропагандирует палаческий коммунизм.
Возможно, путаю, возможно, таким Тер-Оганьян не всегда был, я и не знаю его вообще. Лена Селина на вернисаже впервые познакомила.
Если задуматься, авангардисты были крайне-левыми, и нынешний буржуазный спектр левого искусства им был бы глубоко антипатичен. Они как раз выступали за переустройство мира в приказном порядке, в рамках марширующей утопии. И при этом создавали что-то замечательное.
Мы, ценящие персональный комфорт и личное пространство, рядом с такими и в очереди за алкоголем стоять бы не стали.
Участники: Катя Анская, Кристина Воробьева, Виолетта Гришина, Вивиан Дель Рио, Мария Заикина, Эдуард Зимовцев, Миша Зотов, Мария Канторович, Анастасия Киташкина, Андрей Крюк, Юлия Кокуева, Ева Лисовская, Дмитрий Майкович, Анна Митерева, Саша Мороз, Иван Намулат, Ирина Полонская, Олег Семёновых, Тара Тарабцева, Кемал Тарба, Авдей Тер-Оганьян, Евгений Уваровский, Денис Уранов, Филипп Шувалов, Ната Янчур.
Участники: Катя Анская, Кристина Воробьева, Виолетта Гришина, Вивиан Дель Рио, Мария Заикина, Эдуард Зимовцев, Миша Зотов, Мария Канторович, Анастасия Киташкина, Андрей Крюк, Юлия Кокуева, Ева Лисовская, Дмитрий Майкович, Анна Митерева, Саша Мороз, Иван Намулат, Ирина Полонская, Олег Семёновых, Тара Тарабцева, Кемал Тарба, Авдей Тер-Оганьян, Евгений Уваровский, Денис Уранов, Филипп Шувалов, Ната Янчур.
Внезапно в Москве открылись три выставки, так или иначе связанные со скончавшимся в этом году Никитой Алексеевым.
Выставка в «Гараже» - сразу в аналитическом смысле музейная. Кураторы А. Мизиано и С. Кристева ставят Алексеева в контекст собственных его предтеч, современников и, как это по-русски, co-runners. Международный масштаб внушает уважение, конечно – от Тейчина Сье и Он Кавары до Нам Джун Пайка.
Выставка в МАММ, разумеется, тоже музейная – как минимум, это большая персоналка на два этажа, называется «Ближе к смыслу» (куратор Анна Зайцева). Сам Никита был человеком одновременно крайне одиноким и очень открытым – в том смысле, что он ежедневно писал в фейсбуке свои «дзуйхицу» в духе любимого им Кэнко-хоси, и это радио-Алексеев создавало даже у совершенно незнакомых с ним людей чувство знакомства и причастности. Так, было известно, что он давно и тяжело болеет, но это воспринималось как погода, как политика – нечто такое, с чем живут. Своей стоически-удивленной интонацией Алексеев изгонял из сознания читателей возможность собственной смерти – так и виделось, что это страдание и методическая практика работы продолжатся вечно. И выставку к МАММ он целенаправленно готовил – в его планах ожидалась она, правда, в 2022, и называлась Drawing Time: игра слов, «Время рисования» или «Тянуть время». И вот теперь эта выставка как раз и строится тематически вокруг его текстов, сериями вокруг тем.
Наконец, выставка в галерее Ираги – той галерее, которая как раз продавала и поддерживала Алексеева последние годы – это как бы новый проект живого художника (хотя, на самом деле, хорошо знавший автора куратор Карлос Нороньо Фрейо отобрал те работы за последние 10 лет). На предыдущем или пред-предыдущем вернисаже Алексеева в этой галерее я единственный раз с ним болтал – и подписал свежеизданную книгу фейсбучных дневников.
Эти три выставки в некотором роде показывают очень разного художника. Ну, точнее, «Гараж» одного, а МАММ и Ираги – другого. И этот разрыв между московским романтическим концептуализмом 80-х и живописностью 2010-2020-х еще предстоит осмыслить и свести воедино будущим музейным и галерейным показам. В моем понимании, Алексеев в какой-то момент взбунтовался против искусства как идеи – он даже оставлял его довольно надолго и пытался быть эмигрантом и еще журналистом – и вернулся, но уже через изобразительность. Именно поэтому так красива его серия про банановую шкурку – это ведь совершенно неважно, насколько ничтожен в экономическом смысле объект, зато можно рассмотреть его со всех сторон.
Но рисовать ради сходства для Алексеева все же было пресно, плюс слишком контрастировало с его педантичным характером, и потому каждую следующую серию он задумывал как формальную задачу. Рисовать предметы с квадратным нимбом. В пуантилистической манере. И сделать это серией из двух десятков работ. Нарисовать одну галку. Нарисовать столько галок, сколько возможно в течение дня. Нарисовать… И так далее. Совершенно концептуальное мышление, помноженное на пластическую изобразительность, выбранную в качестве медиума.
Выставка в «Гараже» - сразу в аналитическом смысле музейная. Кураторы А. Мизиано и С. Кристева ставят Алексеева в контекст собственных его предтеч, современников и, как это по-русски, co-runners. Международный масштаб внушает уважение, конечно – от Тейчина Сье и Он Кавары до Нам Джун Пайка.
Выставка в МАММ, разумеется, тоже музейная – как минимум, это большая персоналка на два этажа, называется «Ближе к смыслу» (куратор Анна Зайцева). Сам Никита был человеком одновременно крайне одиноким и очень открытым – в том смысле, что он ежедневно писал в фейсбуке свои «дзуйхицу» в духе любимого им Кэнко-хоси, и это радио-Алексеев создавало даже у совершенно незнакомых с ним людей чувство знакомства и причастности. Так, было известно, что он давно и тяжело болеет, но это воспринималось как погода, как политика – нечто такое, с чем живут. Своей стоически-удивленной интонацией Алексеев изгонял из сознания читателей возможность собственной смерти – так и виделось, что это страдание и методическая практика работы продолжатся вечно. И выставку к МАММ он целенаправленно готовил – в его планах ожидалась она, правда, в 2022, и называлась Drawing Time: игра слов, «Время рисования» или «Тянуть время». И вот теперь эта выставка как раз и строится тематически вокруг его текстов, сериями вокруг тем.
Наконец, выставка в галерее Ираги – той галерее, которая как раз продавала и поддерживала Алексеева последние годы – это как бы новый проект живого художника (хотя, на самом деле, хорошо знавший автора куратор Карлос Нороньо Фрейо отобрал те работы за последние 10 лет). На предыдущем или пред-предыдущем вернисаже Алексеева в этой галерее я единственный раз с ним болтал – и подписал свежеизданную книгу фейсбучных дневников.
Эти три выставки в некотором роде показывают очень разного художника. Ну, точнее, «Гараж» одного, а МАММ и Ираги – другого. И этот разрыв между московским романтическим концептуализмом 80-х и живописностью 2010-2020-х еще предстоит осмыслить и свести воедино будущим музейным и галерейным показам. В моем понимании, Алексеев в какой-то момент взбунтовался против искусства как идеи – он даже оставлял его довольно надолго и пытался быть эмигрантом и еще журналистом – и вернулся, но уже через изобразительность. Именно поэтому так красива его серия про банановую шкурку – это ведь совершенно неважно, насколько ничтожен в экономическом смысле объект, зато можно рассмотреть его со всех сторон.
Но рисовать ради сходства для Алексеева все же было пресно, плюс слишком контрастировало с его педантичным характером, и потому каждую следующую серию он задумывал как формальную задачу. Рисовать предметы с квадратным нимбом. В пуантилистической манере. И сделать это серией из двух десятков работ. Нарисовать одну галку. Нарисовать столько галок, сколько возможно в течение дня. Нарисовать… И так далее. Совершенно концептуальное мышление, помноженное на пластическую изобразительность, выбранную в качестве медиума.