— Я не привык к тому, что меня любят, я не знаю, что делать. Это как если бы мне внезапно вручили бесценную скрипку, а я всю жизнь только и делал, что колол дрова. Я боюсь даже дышать в твою сторону, чтобы не разрушить это странное, пугающее тепло.
Обычно я жду подвоха. Жду, когда выставят счет или когда дверь захлопнется перед моим носом. А ты просто смотришь... и в твоих глазах нет ни условий, ни требований. И это самое страшное. Хочется либо убежать, чтобы не испортить всё своей неуклюжестью, либо замереть и притвориться камнем.
Ты говоришь «люблю», а я судорожно пытаюсь вспомнить, какой ответ полагается по протоколу, которого я никогда не видел. Пожалуйста, не жди от меня правильных жестов прямо сейчас. Я просто... я пока только учусь не закрываться руками, когда ты пытаешься меня обнять.
Обычно я жду подвоха. Жду, когда выставят счет или когда дверь захлопнется перед моим носом. А ты просто смотришь... и в твоих глазах нет ни условий, ни требований. И это самое страшное. Хочется либо убежать, чтобы не испортить всё своей неуклюжестью, либо замереть и притвориться камнем.
Ты говоришь «люблю», а я судорожно пытаюсь вспомнить, какой ответ полагается по протоколу, которого я никогда не видел. Пожалуйста, не жди от меня правильных жестов прямо сейчас. Я просто... я пока только учусь не закрываться руками, когда ты пытаешься меня обнять.
— У меня плохо получается словами, и тут я пытаюсь передавать что-то другим способом. Я пробовал, честно. Выстраивал предложения, подбирал метафоры, но каждый раз они казались такими пустыми, такими чужими. Словно пытаешься поймать морской бриз в ладони, а остается только влага.
Поэтому я пишу сочиняя строка за строкой . Или просто смотрю на тебя, надеясь, что мой взгляд скажет больше, чем сотня тщательно подобранных фраз. Я оставляю тебе открытые книги, подчеркиваю абзацы, которые резонируют с тем, что я не могу произнести. Иногда я просто включаю музыку, которая кажется мне нашим общим языком, и жду, что ты уловишь в ней ту самую интонацию, которую мои губы отказываются воспроизводить.
Я знаю, это странно. Но, может быть, ты поймешь? Поймешь, что за этим молчанием, за этими неуклюжими попытками лежит не безразличие, а целая вселенная невысказанных чувств, которые просто слишком велики для обычных слов.
«Прошу услышь меня »
Поэтому я пишу сочиняя строка за строкой . Или просто смотрю на тебя, надеясь, что мой взгляд скажет больше, чем сотня тщательно подобранных фраз. Я оставляю тебе открытые книги, подчеркиваю абзацы, которые резонируют с тем, что я не могу произнести. Иногда я просто включаю музыку, которая кажется мне нашим общим языком, и жду, что ты уловишь в ней ту самую интонацию, которую мои губы отказываются воспроизводить.
Я знаю, это странно. Но, может быть, ты поймешь? Поймешь, что за этим молчанием, за этими неуклюжими попытками лежит не безразличие, а целая вселенная невысказанных чувств, которые просто слишком велики для обычных слов.
«Прошу услышь меня »
— Болит... Чёрт, как же сильно болит. В груди, в висках, где-то глубоко под кожей, куда не дотянешься пальцами.
Сначала хочется закричать. Хочется вырвать это чувство из себя, заглушить его чем угодно — случайными разговорами, работой до изнеможения, мертвой тишиной. Ты ищешь способ стать камнем, чтобы не чувствовать этот острый, неровный край реальности, который так больно задевает за живое.
Но потом ты замираешь. И понимаешь самое важное.
Пустота — вот что по-настоящему страшно. Когда внутри ничего не отзывается, когда ты как выжженное поле, где не растет даже сорняк обиды. Когда тебе всё равно: светит ли солнце или рушится мир. Вот это — конец.
А сейчас... сейчас я чувствую каждый удар пульса. Эта резь в груди — она как сигнал маяка в тумане. Она говорит мне: «Ты здесь. Ты не сломался, ты не превратился в манекен. Ты еще способен чувствовать несправедливость, любовь, тоску».
Это как после долгого обморожения: когда пальцы начинают оттаивать, это невыносимая мука. Но это мука возвращения к жизни. Кровь снова бежит по венам, нервы снова обожжены правдой.
Так что пускай. Пусть жжет. Я не буду отворачиваться. Раз болит — значит, сердце еще работает. Раз болит — значит, я еще не всё сказал этому миру.
Болит — значит живой. И, честно говоря, это самое дорогое, что у меня сейчас есть.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM