До него доходит, что напиваться намедни на Драконьем хребте, потушив костер и лишив себя любого иного источника тепла, было отвратительной идеей. Кэйа способен легко прикинуться, что обладает отличным здоровьем, лишь малый процент людей видел его слезы и еще меньший — его сопли, но правда в том, что его детская хиляковость никуда не делась, он все тот же хиляк, если дело касается банальной простуды.
Он в худшем из своих состояний — он болен, страдает от похмелья и мучается от неопределенности со стороны Дилюка. Когда “Рассвет” маячит на горизонте оранжевыми мазками окон, зажигающихся, как свечи на именинном торте, Кэйа уже всерьез думает развернуться и уйти, настолько ему все осточертело. На заданном маршруте его удерживают только оставшиеся крохи разума и неожиданно — Дилюк.
...То, что творится в животе, объяснить довольно просто. Мондштадтцы в поэтическом бреду называют свою эфемерную живность бабочками, а Кэйа в очередной раз убеждается, что в нем живет ящерица, потому что сейчас она царапается и трется чешуей о его внутренности вполне ощутимо. Она на любой необычный знак внимания или доброты от Дилюка реагирует, как получивший солнечный удар аксолотль. Но сегодня — особенно.
Кэйа даже не пытается сделать свое признание романтичным. Куда там — из его носа течет, он тыльной стороной ладони утирает сопли и шмыгает.
— В общем, я…
— Тебе платок дать?
— Оставь свои аристократические штучки при себе, — внезапно бесится Кэйа. — Дай сказать.
— Говори.