— Мы наблюдаем фробуздение зызни! — сказал дракон торжественно, глядя на весенний луг.
— Чего? — спросила ведьма.
— Зызни.
— А первое слово?
— Какое фервое слово?
— Вот это. Которое «фробуздение».
— Фробуздение. Я так и сказал! Фробуздение зызни.

Вероника внимательно посмотрела на дракона. Никаких видимых изменений не наблюдалось. Конечно, дракон мог просто поехать крышей на фоне весеннего обострения, но в это верить не очень хотелось. Оставался еще один вариант.

— Открой рот.
— Зафем?
— Открой.

Дракон открыл. Между третьим и четвёртым клыком, застряв латным наплечником за моляр, висел рыцарь. Небольшой, в потускневших доспехах, с выражением лица человека, который давно смирился с обстоятельствами, но не потерял достоинства.

— Здравствуйте, — сказал рыцарь.
— О господи, — сказала ведьма.
— Сэр Родерик, — представился рыцарь, слегка покачиваясь, — Третий день тут. Освоился, в целом. Вид неплохой.

Дракон попытался закрыть пасть.

— Не закрывай, кому говорю, — сказала ведьма, — Сколько он там?
— Фри дня, — сказал дракон, — Я зе говорю.
— Три, — поправил рыцарь изнутри, — Он не может произносить «ж» и «ш», потому что я ему прижимаю язык наплечником. И «с». И «ф» вместо «п» — это тоже я, извините, ой, у меня нога соскальзывает.
— Фот именно, — подтвердил дракон.

Вероника села на камень. Ей нужно было осмыслить ситуацию, а ситуация была из тех, которые не осмысляются стоя.

— Ладно. Как ты его вообще... Ты же их обычно глотаешь!
— Зуб, — сказал дракон с мрачным достоинством, — фто форок лет назад камень откуфил. С тех фор — сэла. В неё фофадают всякие.
— Щель, — перевёл рыцарь, — Попадают. Я, если честно, уже привык. Тут тепло, влажно. Регулярное питание.
— В каком смысле регулярное питание?!
— Ну, он же ест. А крошки... в общем, я перехватываю. Тепловую обработку они проходят в момент поджаривания. Вчера был лось. Крошки лося, конечно — не то что крошки оленя, жестковаты, но я не жалуюсь.

Ведьма посмотрела на рыцаря. Рыцарь покачивался между клыками с видом человека, который нашёл свою нишу. Буквально.

— Тебя вытащить? — спросила ведьма.

Рыцарь задумался. Это был не тот вопрос, на который здоровый человек думает дольше секунды, но сэр Родерик давно прошёл стадию здоровых реакций.

— А что там, снаружи?
— Снаружи? Ну... мир. Весна. Пробуждение жизни.
— Зызни, — подтвердил дракон.
— Подвиги есть?
— Есть.
— Драконы?
— Ты в одном сидишь.
— Вот именно. Я уже, можно сказать, внутри проблемы. Зачем мне наружу — чтобы потом опять лезть внутрь? Это неэффективно. Я оптимизировал процесс!

Вероника открыла рот и постояла так секунд пятнадцать. У неё было сильное ощущение, что она единственный нормальный человек в радиусе пяти километров, и что радиус включает в себя дракона с застрявшим рыцарем, который рассуждает об оптимизации.

— Ладно, — сказала она, — А ты? — это дракону, — тебе не мешает?

Дракон задумался. Из ноздри пошёл задумчивый дымок.

— Снасяла мефал. Фотом фривык. Он там тихий. Иногда рассказыфает истории на нось. Фро рыцарей. Хорошие истории. Я раньше не знал, сто у рыцарей тозе бывают фроблемы. Думал — они фросто ходят и машут месями.
— Мечами, — перевёл рыцарь.
— Мне кажется, — сказала ведьма медленно, — что это самое безумное, что я видела. А я видела, как русалка торговалась на рынке за сушёную рыбу.

— Послушайте, — сказал рыцарь, и голос его обрёл ту проникновенность, которая бывает только у людей, говорящих из чужой пасти, — Я провёл двадцать лет, убивая драконов. Двадцать лет! И ни разу — ни разу — не поговорил ни с одним. А тут застрял — и оказалось, что у него артрит в левом крыле, что он боится грозы, и что он сто сорок лет ни с кем не разговаривал, потому что все приходят только с мечами. Вы знаете, каково это — сто сорок лет молчать?
— Знаю, — сказала ведьма, — я замужем была.
— Вот! — сказал рыцарь, — Вот именно!