— Батюшки-светы, слава богам! — заорал старший из рудокопов, пряча за спину мотыгу, которой еще вот только что недвусмысленно размахивал. — Всем богам благодарение! Батюшки-светы, так это ж вельможный пан ведьмак! А да, весть дошла до нас, что вы в округе тут, мы уж за вами посылать намерились! А тут вы сами как с неба нам, как с неба!
— Такой уж у меня обычай. — Престон Хольт выпрямился в седле. — С неба падать нуждающимся в помощи. Ибо ведьмак я.

— Месть, — сказала она, распахивая калитку, — это отрада лишь для людей мелких и примитивных.
— Знаю.
— Месть поставит тебя вне закона.
— Знаю.
— Так что езжай, и…
— Да?
— И поубивай этих гадов.

Перед самой ночью, уже после заката, но еще в сумерках, он увидел бабу-ягу, летящую через лес в большой деревянной ступе и заметающую за собой следы метлой. Тварь промелькнула совсем близко, на мгновение он даже увидел ее огромные оскаленные зубищи.

Баба-яга направлялась в сторону деревни — Геральт уже слышал раньше с той стороны лай псов и перезвон пастушьих колокольчиков. Кому-то в этой деревне — вероятнее всего, ребенку — грозила опасность. Деревне был нужен защитник.

Но Геральт торопился на север. Боялся даже подумать о том, что может опоздать.

А головы падали одна за другой. Но не лежали у стоп кагана. Молодые хунгуры сразу хватали те за бороды и подрезанные, подбритые на висках волосы. Бежали, сколько было сил, к дереву и складывали головы у корней, опрыскивая кору, серую, будто шкура древнего чудовища, кровью. А останки несчастных заволакивали на ветви.

Там, в пещерах, спят вечным сном короли-духи Лендии. Все те, кто слишком достоин, чтобы их забрала смерть. Спят в доспехах, с вернейшими из своих рыцарей и палатинов. С лошадьми и мечами. Все они, от Моймира, который задавил щенков Гракха, получил Корону Ведов и сам водрузил ту себе на голову, до Дессы и Яромира Сильного. Они проснутся, когда придет время боя с главным неприятелем людей, с Волостом. Или когда Лендия будет в нужде.

Жестокие девчонки
Они просто проснулись и выбрали насилие

Считалось, что Дионис наделяет менад исключительной физической силой (действительно, не каждая женщина способна разорвать кого-то на куски, даже при помощи подруг). Недоброжелатели часто называли Диониса «женоподобным богом», однако его последовательницы могли обратить в бегство даже самого закаленного в боях воина.

Истории о менадах часто служили предостережением о том, что может случиться с женщинами без должного мужского руководства. Их рассказывали юным девушкам, дабы те вели себя хорошо. С другой стороны, эти легенды показывали женщинам, что можно жить и без мужчин, ставя на первое место собственное удовольствие, — ну, на второе, конечно, после Диониса.

Хорошо известно, что Афродита была очень щедра к тем, кто ей нравился, но и наказывать неугодных могла с той же страстью. Например, она прокляла женщин острова Лемнос, которые, по ее мнению, недостаточно ей поклонялись. Она наделила их таким зловонным запахом, что их мужья больше не желали находиться с ними рядом и забавлялись с привозными фракийскими рабынями. Разозленные женщины Лемноса в отместку перебили всех мужчин острова (справедливо) и рабынь (несправедливо).

В греческих легендах Кирка была воплощением страха и желания, одним из первых примеров женщины-хищницы. Интересно, что именно ее обычно изображают чудовищем, тогда как на самом деле это мужчины первыми высадились на ее частную территорию и пытались к ней приставать. Но таков патриархат.

Между тем, не видя около себя неприятных или враждебных ей лиц, новая русалка огляделась по сторонам, поднялась на ноги и неуверенной походкой пошла по мягкому вязкому дну. У нее мелькнула мысль выйти на берег и спрятаться от противного Водяника в густой высокой траве. В мутной воде она различила тропинку, извивавшуюся между камней и сучьев полузанесенных илом деревьев. Тропинка эта шла вверх по направлению к берегу.
Но едва девушка выбралась почти по колено из воды, навстречу ей показались с визгом и хохотом возвращавшиеся в реку русалки.
— А, новенькая! Куда ты?! Иди назад! Скоро рассвет, — кричали они, обступая утопленницу и преграждая ей путь.
— Пустите меня! Я хочу домой, — просилась та.
— Не очень-то рады там будут тебя увидеть. При виде твоем все будут прятаться и дверей не отопрут ни за что, как ни просись!..

Он стоял под красными небесами, окруженный силуэтами темных зданий. Всюду, куда простирался взор, из земли уродливым частоколом торчали сгнившие балки и каменные остовы, врытые в землю печные трубы и проржавевшие кресты. Крылатые черные твари кружили средь таких же черных облаков. Горло саднило от жаркого прогорклого воздуха.

Он медленно пошел вперед, держа руку на эфесе шпаги. Тонкая полоска освященной стали – вот последний оплот в океане потустороннего мира. Потусторонняя тишина давила на уши – он слышал только свои шаги и хруст костей под сапогами.

Кости. Везде эти кости. Только кости и росли на этой бесплодной земле.

Он обошел скалящийся череп, вперивший в него черные провалы глазниц. Переступил поваленную колонну из черного мрамора. И замер на краю глубокой воронки. Внизу, припорошенный тонким слоем осыпавшейся земли, мрачно поблескивал купол собора. Сквозь прореху в нем чадила тьма.

«Что я здесь делаю? Куда я иду?»

«Сюда, – прошипела тьма. – Ты идешь сюда».

На следующее утро Алексей впервые увидел цесаревича. Великий князь Павел Петрович стоял на балконе дворца, наблюдая за разводом войск. Еще толком не рассвело, но, как и солдаты внизу, он был при полном параде: в военной форме прусского образца и со шпагой за поясом. /.../

Однако поразили его не военная выправка цесаревича и даже не то, что тот встает в одно время со своими солдатами. Должно быть, всему виной поднимающееся солнце, отраженное в окнах дворца, но Алексею показалось, будто несгибаемая стройная фигура цесаревича соткана из света – такого яркого, что глаза защипало.

У него перехватило дыхание. В ушах зазвенел чистый звук, ровный и правильный, как нота камертона, и еще черное на западе небо вдруг сделалось голубым и безоблачным.

Он моргнул, и наваждение исчезло. Цесаревич стоял на прежнем месте, далекий и царственный, а Алексей, еще одна фигурка среди сотен таких же, должен был приниматься за работу.