Курск — самый суровый из всех городов, в которых я когда-либо был. Работяг из Челябы привозят сюда на курсы суровости, где они учатся вместе с курскими школьниками. Гопники с Вторчермета и Выхино работают здесь официантами и барберами. Женщины здесь выгуливают на поводках исключительно доберманов. Всюду знамёна и ампир, мужчины высечены из камня и неотличимы от памятников. Однажды эти мужчины определили ход мировой истории в крупнейшей танковой битве, а некоторое время назад ещё объяснили одним забитым кривыми рунами колхозникам, как пройти от суджанской пятёрочки до колхозной вальхаллы.

Поэзия здесь не живёт, не умеет здесь жить. Она умеет жить и в кубическом Омске, и в дымном Череповце, и даже в нежном (на самом-то деле) Донецке. А здесь — не живёт. Или всё же живёт? В глазах молодого доктора, в рассказах интеллигентной семейной пары. Может, в горящих на проспекте пятиконечных звёздах, в бетонных коробках-укрытиях на остановках. Это первый город, которому они будто бы даже идут, поймите меня правильно.

Должна ли вообще поэзия жить везде? Медицинский афоризм: микробиолог изучает формы жизни, а эпидемиолог — формы смерти. Поэзия — это форма жизни или форма смерти? Вот о чём я буду думать, покидая Курск. Надеясь ещё вернуться в него.

Завтра Воронеж, мой любимый город русского запада.

#тур2025