Это попытка взять у национал-социализма национальную идею, а у маоизма — метод борьбы. Классовая борьба здесь переосмысливается как борьба между нациями: есть нации-угнетатели (глобальный капитал, США, плутократия) и нации-пролетарии (все остальные). Война идёт не между рабочим и буржуем внутри одной страны, а между бедными и богатыми странами, между трудом и финансовым капиталом.

1. Отношение к буржуазии. Гитлеровский нацизм сделал ставку на крупный капитал и промышленников. Ночь длинных ножей 1934 года — это не просто внутренние разборки, а сознательный выбор в пользу денег против социалистического крыла партии. Штрассеризм всегда стоял на том, что национализм должен быть антикапиталистическим, иначе он превращается в охранительную идеологию для богатых.
2. Понимание нации. Для гитлеризма нация — это раса и кровь. Для штрассеризма и наци-маоизма — это прежде всего общность труда, судьбы и интересов. Нация становится инструментом освобождения, а не угнетения других народов.
3. Метод борьбы. Гитлер строил государство, чиновников, вермахт — классическую вертикаль, которая в итоге его и предала. Наци-маоизм берёт на вооружение тактику перманентной войны: партизанщина, работа в массах, отсутствие компромиссов с элитами. Это метод тотального сопротивления, а не сделки.

Скорее — штрассеристам и национал-большевикам. Тем, кто видит, что классический нацизм сгнил вместе с буржуазией, а классический коммунизм растворился в интернациональной риторике, забыв про нацию. Наци-маоизм возвращает понимание: революция может быть национальной, а национальное — революционным.

Наци-маоизм — это не полностью штрассеризм, это две похожие идеологии, но разные. Эклектика и не провокация. Это попытка скрестить волю к национальному освобождению с волей к тотальному уничтожению старого мира. Гитлеризм проиграл, потому что остановился на полпути. Штрассеризм не проиграл — его просто забыли временно

Скинула царя, но оставила власть буржуазии. Временное правительство продолжало войну за английские и французские кредиты. Нация осталась в петле международного капитала.

Декрет о мире — выход из империалистической бойни, где русские рабочие гибли за прибыли лондонских банкиров.
Декрет о земле — ликвидация помещичьего землевладения, удар по классу, который веками душил крестьянство.
Национализация промышленности — заводы перестали работать на карманы буржуазии.

Для штрассериста здесь ключевой момент: Октябрь уничтожил не просто царя, а компрадорскую буржуазию. Ту самую, которая всегда готова продать национальные интересы за место в мировом казино.

Но как же интернационал?
Штрассерист не берёт у марксизма догмы. Он берёт метод. Ленин и Троцкий думали, что разжигают мировой пожар. А по факту они создали мощнейшее национальное государство, которое через 20 лет порвало Европу. Революция 1917 года дала нации индустрию, армию и волю к жизни.

Когда пришёл Сталин и начал собирать империю обратно в кулак, чистки 30-х годов вымели эту публику подчистую. Еврейские фамилии буквально горели в списках расстрельных приговоров. Это мы еще не упоминаем, что сделали с Троцким, Зиновьевым и Каменевым.

Русский народ перемолол эту прослойку, переварил революционный хаос и построил державу. История сама расставила всё по местам: те, кто думал, что революция — это их личный банкет, оказались в братских могилах. Нация всегда берёт своё.
И главное помнить, что Штрассерист в первую очередь борется с системой, а не с кровью.

Штрассерист поддерживает не интернационал и не классовую борьбу в марксистском смысле. Штрассерист поддерживает восстание нации против плутократии. А 1917 год — это и было восстание. Кривое, кровавое, страшное. Но без него не было бы ни Сталина, ни Победы, ни ядерного паритета.

Идею сформулировали в Англии в начале XX века. Артур Пенти в работе «Восстановление гильдейской системы» (1906) предложил передать управление промышленностью национальным гильдиям, построенным по образцу средневековых цехов, но без их замкнутости. Позже он развил эти идеи в книгах «Интерпретация истории с позиции гильдейца» (1920) и «Гильдии, торговля и сельское хозяйство» (1921).

Сэмюэл Хобсон в «Национальных гильдиях» (1914) развил мысль: гильдии должны владеть средствами производства, а государство — заниматься только тем, что не может сделать отдельная отрасль.

Джордж Коул в «Самоуправлении в промышленности» (1917) и «Гильдейском социализме» (1920) довёл идею до логического конца: никакого государства-хозяина, только координация между гильдиями через общий совет. Ричард Тоуни в «Стяжательском обществе» (1921) добавил этическое обоснование — труд не товар, а форма жизни, и управлять им должны те, кто в нём участвует.

Каждая отрасль — шахтёры, металлурги, железнодорожники, учителя — получает автономию. Люди, которые реально делают дело, сами решают: сколько производить, как распределять прибыль, куда вкладывать. Никаких хозяев сверху, никаких менеджеров с боку — только те, кто стоит у станка или у мартена.

Гильдии строятся по профессиональному принципу и охватывают всю страну. Это не профсоюзы, которые вечно клянчат уступки у капитала, — это полное хозяйское управление. Как писал Коул, «профсоюз требует, гильдия делает».

Государство не исчезает, но его функции урезаны до реально необходимых: армия, внешняя политика, суды, базовая инфраструктура. Всё остальное — в руках гильдий. Они координируются через общий совет, но без права диктовать друг другу. Пенти называл это «государством как координатором, а не командующим».

Здесь нет абстрактного «рабочего класса», который должен ждать, пока партия скажет, что делать, или интеллигент объяснит, кто его враг. Есть конкретные люди конкретного дела. Хобсон подчёркивал: эксплуатация становится осязаемой, когда твоим трудом распоряжается тот, кто никогда в цех не заходил.

Капиталист, который живёт с чужого труда и даже не знает, как этот труд выглядит. Чиновник, который командует тем, чего не понимает, потому что выучил циферки в бумажке. Плутократия, стягивающая управление в финансовые центры и решающая судьбы заводов за тысячи километров от них.

Первое. Гильдейский социализм бьёт по плутократии, но не превращает человека в винтик государственной машины. Капитализм делает рабочего придатком станка. Государственный социализм делает рабочего придатком плана. Гильдейский социализм оставляет рабочему его дело и его достоинство. Тоуни писал: «Право на труд — это право на достойное место в сообществе производителей».

Второе. Это работает в национальных границах. Гильдии не интернациональны по своей природе — они привязаны к конкретной земле, конкретному производству, конкретному народу. Шахта в Донбассе и шахта в Уэльсе — разные шахты, потому что там разные люди, разная история, разная земля.

Третье. Здесь нет места финансовому капиталу, который штрассеризм считает главным врагом нации. Гильдии уничтожают саму возможность спекуляции: когда производитель сам управляет производством, некому впаривать ему кредиты под проценты и стричь купоны с чужого труда. Пенти прямо называл финансовый капитал «паразитической надстройкой» и критиковал фабианцев за то, что они стали частью той же болезни, с которой якобы боролись.

Четвёртое. Это не анархия. Штрассерист не верит, что общество может жить без вертикали. Но вертикаль должна быть не чиновничьей и не капиталистической, а профессиональной. Металлурги выбирают главного металлурга, шахтёры — главного шахтёра. Они знают его в лицо, потому что он сам из шахты. Это не назначаемый менеджер с дипломом, а свой, прошедший те же забои.

Гильдейский социализм это не "рай на земле" и не про "отмирание государства". Это про справедливую организацию труда. Про то, чтобы тот, кто работает, сам решал, как ему работать и сколько за это получать. Про то, чтобы нация состояла не из рабов, а из мастеров своего дела.

Борьба за социальное освобождение отождествляется с борьбой за освобождение Европы от американизма и сионистского капитала