В гостях у Вересаева
Есть писатели, которых читаешь с интересом. Есть те, с которыми споришь. А бывают люди, чья биография вдруг отзывается чем-то очень личным.
Сегодня был в доме-музее Викентия Вересаева в Туле.
Наверное, мне трудно воспринимать его только как писателя. Вересаев был врачом — и медицина для него не существовала отдельно от литературы. Когда-то он сознательно пошёл учиться на врача, считая, что писателю необходимо знать человека не только по движениям его души, но и буквально — его физиологию, болезнь, боль.
Мне эта мысль очень понятна.
Врач и писатель вообще занимаются удивительно похожими вещами. Оба слушают. Наблюдают. Замечают несказанное. Пытаются за внешними проявлениями увидеть то, что происходит внутри человека. Только один потом открывает историю болезни, а другой — чистую страницу.
Наверное, поэтому особенно долго стоял у письменного стола Вересаева. Здесь лежат книги, рядом лампа, за окном обычный дневной свет — и вдруг исчезает музейная дистанция в сто с лишним лет.
А потом смотришь на фотографии. Вересаев с женой. Вересаев ребёнком. Личные вещи, документы, книги… И известная фамилия постепенно снова становится человеком.
Мне вообще нравятся такие музеи. После них уносишь с собой не перечень дат и названий произведений, а ощущение состоявшегося разговора.
Из дома Вересаева я вышел именно с ним.
Врач и писатель. Два способа всматриваться в человека.
Пожалуй, поэтому мне Вересаев так близок.
Есть писатели, которых читаешь с интересом. Есть те, с которыми споришь. А бывают люди, чья биография вдруг отзывается чем-то очень личным.
Сегодня был в доме-музее Викентия Вересаева в Туле.
Наверное, мне трудно воспринимать его только как писателя. Вересаев был врачом — и медицина для него не существовала отдельно от литературы. Когда-то он сознательно пошёл учиться на врача, считая, что писателю необходимо знать человека не только по движениям его души, но и буквально — его физиологию, болезнь, боль.
Мне эта мысль очень понятна.
Врач и писатель вообще занимаются удивительно похожими вещами. Оба слушают. Наблюдают. Замечают несказанное. Пытаются за внешними проявлениями увидеть то, что происходит внутри человека. Только один потом открывает историю болезни, а другой — чистую страницу.
Наверное, поэтому особенно долго стоял у письменного стола Вересаева. Здесь лежат книги, рядом лампа, за окном обычный дневной свет — и вдруг исчезает музейная дистанция в сто с лишним лет.
А потом смотришь на фотографии. Вересаев с женой. Вересаев ребёнком. Личные вещи, документы, книги… И известная фамилия постепенно снова становится человеком.
Мне вообще нравятся такие музеи. После них уносишь с собой не перечень дат и названий произведений, а ощущение состоявшегося разговора.
Из дома Вересаева я вышел именно с ним.
Врач и писатель. Два способа всматриваться в человека.
Пожалуй, поэтому мне Вересаев так близок.
👍4❤2
Ну что, дорогие друзья, однажды меня просили рассказать про рассольник. 😜 Давайте же вспомним этот рецепт…
Сообразно случаю подбираем утку. Раскормленную на домашних хлебах водоплавающую птицу режем пополам, получая кило-полтора чистого мясного веса. Картофеля берём клубенька четыре-пять — не заморенных усталой духотой подвалов, но и не раскормленных на удобрениях неясной природы. Короче — средних.
Далее в компанию берём две-три крепких луковицы, парочку среднего роста морковин и, наконец, зелёный отряд из пятнадцати-двадцати смелых, готовых на любое кулинарное преступление оливок. Осматриваем всё это богатство и замечаем, что забыли самое главное — солёные огурцы. Жадной рукой вылавливаем три самых крупных пупырчатых товарища и водружаем в общую кучу.
На столе уже томятся в ожидании долгожданной встряски баночки с солью, душистым перцем и стеснительный южанин — лавровый лист. Пусть пока подождут.
Ничтоже сумняшеся возвергаем нож на готовую ко всему половинку утки и быстро, но неизменно ловко превращаем её в куски для сугубо лучшего проваривания. Повергаем всё это в залитую холодной водой кастрюлю и варим с дождавшимся своего череда душистым перцем, естественно сняв предательски всплывшую после закипания пенку. И так часок. Можно и больше.
В то время как в кастрюле кипит истомлённая жаром утка, мелко нарезаем огурчик пупырчатый, морковку сладкую да лук хрустящий. Для последнего испытания на том не заканчиваются: кидаем его на шкварчащую маслом сковороду и выпытываем огнём прозрачность и ясность мысли.
Далее в компанию к уже согласному на всё луку добавляем и без того сговорчивых морковку с огурчиком. Вот тут уже без грубой силы — ласково под крышечку, чтобы протомились они в экстазе следующие минут тридцать.
Для настроения не противопоказано кинуть им под крышку щепотку ароматных специй, но это уж как душе угодно — им и без того там, в общем-то, неплохо.
Спрятавшийся было увалень-картофель рубится нами брусочками и смиренно ждёт своего часа. Всё, все при деле — лишь банда оливок слоняется по тарелке без ясной и понятной цели. Ловим их по одному и безжалостно режем тонкими кольцами.
Тут подоспела истомлённая утка, коей судьбою уготовано быть извлечённой из бульона и слегка остуженной. Разбираем ароматное мясо руками — разомлевшая утка не выносит насилия ножом — и вместе со сладкой компанией спевшихся под крышкой овощей, рубленым картофелем и осмелевшим южанином — лавровым листом — погружаем обратно в бульон.
Варим четверть часа.
Затем колечки оливок закатываем в дымящуюся кастрюлю и в нетерпеливом предвкушении кулинарного экстаза ждём ещё пять минут. Тут разрешается аккуратно посолить, но это филигранное дело лучше оформить только после вдумчивого снятия пробы: пупырчатые товарищи сами могут добавить уже вполне достаточное количество соли.
Вот так, в необычайном возбуждении снимаем всё это с плиты, безжалостно выбрасываем полностью опустошённого южанина — лавровый лист — и, шлёпая себя по рукам, даём рассольнику отстояться самые длинные двадцать минут в вашей жизни.
Ну а затем, с неистовым хохотом оттолкнув вставшие на пути совесть и чувство умеренности, набрасываемся на самый замечательный на всём белом свете рассольник — щедро сдобренный жирной прохладой сметаны и ароматной, почти девственной в своей свежести зеленью.
Мммммм…
Сообразно случаю подбираем утку. Раскормленную на домашних хлебах водоплавающую птицу режем пополам, получая кило-полтора чистого мясного веса. Картофеля берём клубенька четыре-пять — не заморенных усталой духотой подвалов, но и не раскормленных на удобрениях неясной природы. Короче — средних.
Далее в компанию берём две-три крепких луковицы, парочку среднего роста морковин и, наконец, зелёный отряд из пятнадцати-двадцати смелых, готовых на любое кулинарное преступление оливок. Осматриваем всё это богатство и замечаем, что забыли самое главное — солёные огурцы. Жадной рукой вылавливаем три самых крупных пупырчатых товарища и водружаем в общую кучу.
На столе уже томятся в ожидании долгожданной встряски баночки с солью, душистым перцем и стеснительный южанин — лавровый лист. Пусть пока подождут.
Ничтоже сумняшеся возвергаем нож на готовую ко всему половинку утки и быстро, но неизменно ловко превращаем её в куски для сугубо лучшего проваривания. Повергаем всё это в залитую холодной водой кастрюлю и варим с дождавшимся своего череда душистым перцем, естественно сняв предательски всплывшую после закипания пенку. И так часок. Можно и больше.
В то время как в кастрюле кипит истомлённая жаром утка, мелко нарезаем огурчик пупырчатый, морковку сладкую да лук хрустящий. Для последнего испытания на том не заканчиваются: кидаем его на шкварчащую маслом сковороду и выпытываем огнём прозрачность и ясность мысли.
Далее в компанию к уже согласному на всё луку добавляем и без того сговорчивых морковку с огурчиком. Вот тут уже без грубой силы — ласково под крышечку, чтобы протомились они в экстазе следующие минут тридцать.
Для настроения не противопоказано кинуть им под крышку щепотку ароматных специй, но это уж как душе угодно — им и без того там, в общем-то, неплохо.
Спрятавшийся было увалень-картофель рубится нами брусочками и смиренно ждёт своего часа. Всё, все при деле — лишь банда оливок слоняется по тарелке без ясной и понятной цели. Ловим их по одному и безжалостно режем тонкими кольцами.
Тут подоспела истомлённая утка, коей судьбою уготовано быть извлечённой из бульона и слегка остуженной. Разбираем ароматное мясо руками — разомлевшая утка не выносит насилия ножом — и вместе со сладкой компанией спевшихся под крышкой овощей, рубленым картофелем и осмелевшим южанином — лавровым листом — погружаем обратно в бульон.
Варим четверть часа.
Затем колечки оливок закатываем в дымящуюся кастрюлю и в нетерпеливом предвкушении кулинарного экстаза ждём ещё пять минут. Тут разрешается аккуратно посолить, но это филигранное дело лучше оформить только после вдумчивого снятия пробы: пупырчатые товарищи сами могут добавить уже вполне достаточное количество соли.
Вот так, в необычайном возбуждении снимаем всё это с плиты, безжалостно выбрасываем полностью опустошённого южанина — лавровый лист — и, шлёпая себя по рукам, даём рассольнику отстояться самые длинные двадцать минут в вашей жизни.
Ну а затем, с неистовым хохотом оттолкнув вставшие на пути совесть и чувство умеренности, набрасываемся на самый замечательный на всём белом свете рассольник — щедро сдобренный жирной прохладой сметаны и ароматной, почти девственной в своей свежести зеленью.
Мммммм…
🔥2🤣2
В сумерках уходящего сентябрьского дня слетает с календаря ещё один лист. День прожит, окончен — и очень скоро многими будет забыт.
Так растут на древе человеческой истории листья-дни: рождаются с первыми лучами солнца, раскрываются к полудню и к вечеру начинают тихо увядать. А после неспешно опускаются вниз, к своим собратьям, в шелестящую охапку минувшего, и остаются там ждать.
Ждать, что когда-нибудь один из них возьмёт в руки пытливый человек, осторожно проведёт пальцами по сухим жилкам и попытается прочесть давно исчезнувшее время. Понять, что происходило в тот далёкий миг, когда этот лист был ещё зелёным и живым, тянулся к свету и безмятежно подставлял себя лучам вечного солнца.
Наверное, в этом и есть странная милость времени: оно уносит почти всё — и всё же оставляет достаточно, чтобы однажды кто-то смог прикоснуться к тому, чего уже нет.
Так растут на древе человеческой истории листья-дни: рождаются с первыми лучами солнца, раскрываются к полудню и к вечеру начинают тихо увядать. А после неспешно опускаются вниз, к своим собратьям, в шелестящую охапку минувшего, и остаются там ждать.
Ждать, что когда-нибудь один из них возьмёт в руки пытливый человек, осторожно проведёт пальцами по сухим жилкам и попытается прочесть давно исчезнувшее время. Понять, что происходило в тот далёкий миг, когда этот лист был ещё зелёным и живым, тянулся к свету и безмятежно подставлял себя лучам вечного солнца.
Наверное, в этом и есть странная милость времени: оно уносит почти всё — и всё же оставляет достаточно, чтобы однажды кто-то смог прикоснуться к тому, чего уже нет.
У всякого текста есть центр.
Главное — не пытаться его просверлить. 😏
Ну что, друзья, на ЛитРес появилась моя новая история — «Сверло ботаника».
Ленинград, 1971 год. Студент-биолог получает в университетской библиотеке странную папку. Внутри — рассказ о ботанике Тихоне Лиственникове, который пытается при помощи промышленного сверла доказать, что у любой ризомы всё-таки существует центр.
Проблема лишь в том, что в рукописи упоминаются события, которые ещё не произошли.
А затем страницы начинают вести себя совсем неприлично.
Получилась вещь довольно хулиганская: немного советской академической жизни, немного ботаники, Делёз с Гваттари, чёрный юмор, мистика, человеческая страсть и текст, который в какой-то момент решает, что читатель ему тоже пригодится.
Кажется, это один из самых странных моих рассказов.
И именно поэтому я его очень люблю.
«Сверло ботаника» — уже на ЛитРес:
https://www.litres.ru/74536297/
18+
Главное — не пытаться его просверлить. 😏
Ну что, друзья, на ЛитРес появилась моя новая история — «Сверло ботаника».
Ленинград, 1971 год. Студент-биолог получает в университетской библиотеке странную папку. Внутри — рассказ о ботанике Тихоне Лиственникове, который пытается при помощи промышленного сверла доказать, что у любой ризомы всё-таки существует центр.
Проблема лишь в том, что в рукописи упоминаются события, которые ещё не произошли.
А затем страницы начинают вести себя совсем неприлично.
Получилась вещь довольно хулиганская: немного советской академической жизни, немного ботаники, Делёз с Гваттари, чёрный юмор, мистика, человеческая страсть и текст, который в какой-то момент решает, что читатель ему тоже пригодится.
Кажется, это один из самых странных моих рассказов.
И именно поэтому я его очень люблю.
«Сверло ботаника» — уже на ЛитРес:
https://www.litres.ru/74536297/
18+