Вот теперь надо сказать о том, что пришед в мир, Сын Божий, сообщил человекам о том, что они наследники Отца и имеют свойства Вечности. Структура решила погубить Спасителя и присвоить наследие. Полагая иметь в подчинении Сына, по факту гибели, она будет совсем не зависима, и приобретёт наследство. Она только не учла, как всякая гордыня, что Сын Божий не имеет ни какой темноты и не может быть скован. В Нем Жизнь и Свет, и Свет во тьме светится и тьма Его не объемлет. И самим Сыном сказано, что: «как Отец имеет Жизнь в самом Себе, так и Сыну дал иметь Жизнь в самом Себе». Когда же вредные структурники убили Спасителя, то по закону 'не жизни', он должен был отправиться в область вредную и подчиниться верховной структуре, случилось, что Свет высветил всё тайное и тёмное. И нисходя в эту область, не своим желанием, Спаситель разрушил эту скверну почти до основания. Не имея цели, а вынужденно подчиняясь закону, Сын сокрушил этот закон почти до конца. Однако, вредятина запросила помилованния и Спаситель отступил, давая возможность к покаянию.
Смерть, где твое жало, ад, где твоя победа? (Иоанн Златоуст).
При этом выходя из этой скверны, Сын Божий забрал всех, кто имел с Ним сходные свойства, Жизни и Света. И это стало поводом устроения ранее не бывших, обителей Радости. Вот так и появились те, кто теперь помогают всем человекам в трудностях жизни. Божественное воинство и Святость праведности. Они всегда рядом, если сам человек востребует. Там, где усиливается беззаконие, там преизобилует Благодать.
Что же мы, человеки, Словеки? Понятно, что к этому времени, мы утратили многое изНачальное, но ведь живём, а значит, Жизнь в нас Светит. Где тот источник, который нам дает силы, энергии к продолжению Божьего замысла? Где средоточие Духа изНачального? Так средо-точие, среда источающая, сердце про которое ни кто не знает, откуда в нем энергия для работы. Оно и Дух с ним сопутствующий, вот и Радость наша. А Дух-то от Бога и всегда точно знает что вред, а что к Радости. А что в нас всегда точно понимает правильность? Так это,- Совесть. Совесть. Совесть, народ русский. У нас-то это понимание и высшее знание, сохранилось как важнейшее свойство оценки человека. Как мера к самому важному. Вот вам и смысл будущего века, и национальное призвание, и Вселенский призыв, и миссия пред Вечностью. Многие народы утратили понимание Совести, у некоторых выхолощено, у других и слова такого уже нет в языке. Вот нам и предстоит самим вспомянуть Жизнь в Боге по Духу-Совести, и других научить своим примером. Таково наше мессианство. И здесь, ровно, ни какого пафоса, только факт.
Поглядите на наше воинство, сражающееся сейчас с мировой тьмою, вот пример для подражания. А в чем? А в том, что они говорят: 'мы Духом сильны'. А как они это понимают? А так, что живут и сражаются по-Совести, ни кто не прячется за спину друга в атаке, стыдно это. И предать стыдно и подвести, не возможно, кто ты такой после этого. И скрепляются такие Совестливые отношения на многие годы, и называются, 'Боевым Братством'. А все потому, что, Радостно и свойственно человеку жить по-Совести. И когда нужда, народ наш легко воодушевляется милостью и состраданием, честностью и правдой. Так это и есть ОДухотворённость. И когда Человек Живет в Духе, по-Совести, тогда он и Бога слышит, и соработает Ему, и способен к совершению того, что Сын Божий явил своим примером, и больше того, как Сам и сказал. Вот нам и предстоит совершить много восстановительных работ, которые только в Духе и возможно преодолеть.
Смерть, где твое жало, ад, где твоя победа? (Иоанн Златоуст).
При этом выходя из этой скверны, Сын Божий забрал всех, кто имел с Ним сходные свойства, Жизни и Света. И это стало поводом устроения ранее не бывших, обителей Радости. Вот так и появились те, кто теперь помогают всем человекам в трудностях жизни. Божественное воинство и Святость праведности. Они всегда рядом, если сам человек востребует. Там, где усиливается беззаконие, там преизобилует Благодать.
Что же мы, человеки, Словеки? Понятно, что к этому времени, мы утратили многое изНачальное, но ведь живём, а значит, Жизнь в нас Светит. Где тот источник, который нам дает силы, энергии к продолжению Божьего замысла? Где средоточие Духа изНачального? Так средо-точие, среда источающая, сердце про которое ни кто не знает, откуда в нем энергия для работы. Оно и Дух с ним сопутствующий, вот и Радость наша. А Дух-то от Бога и всегда точно знает что вред, а что к Радости. А что в нас всегда точно понимает правильность? Так это,- Совесть. Совесть. Совесть, народ русский. У нас-то это понимание и высшее знание, сохранилось как важнейшее свойство оценки человека. Как мера к самому важному. Вот вам и смысл будущего века, и национальное призвание, и Вселенский призыв, и миссия пред Вечностью. Многие народы утратили понимание Совести, у некоторых выхолощено, у других и слова такого уже нет в языке. Вот нам и предстоит самим вспомянуть Жизнь в Боге по Духу-Совести, и других научить своим примером. Таково наше мессианство. И здесь, ровно, ни какого пафоса, только факт.
Поглядите на наше воинство, сражающееся сейчас с мировой тьмою, вот пример для подражания. А в чем? А в том, что они говорят: 'мы Духом сильны'. А как они это понимают? А так, что живут и сражаются по-Совести, ни кто не прячется за спину друга в атаке, стыдно это. И предать стыдно и подвести, не возможно, кто ты такой после этого. И скрепляются такие Совестливые отношения на многие годы, и называются, 'Боевым Братством'. А все потому, что, Радостно и свойственно человеку жить по-Совести. И когда нужда, народ наш легко воодушевляется милостью и состраданием, честностью и правдой. Так это и есть ОДухотворённость. И когда Человек Живет в Духе, по-Совести, тогда он и Бога слышит, и соработает Ему, и способен к совершению того, что Сын Божий явил своим примером, и больше того, как Сам и сказал. Вот нам и предстоит совершить много восстановительных работ, которые только в Духе и возможно преодолеть.
Вот и Исаак Сирин говорит: О божественных тайнах и о духовной жизни 1.Постоянные выговоры совести есть признак смирения. Отсутствие их в каком бы то ни было действии есть ожесточения сердца: это указание на то, что человек привык оправдывать себя, обвиняя своего ближнего, или — хуже того — сам премудрый Промысл Божий. Человек не может выйти из границ смирения, если сначала не увидит себя невиновным, обвинив вместо себя, события и случаи, которые были промыслительны для него от Бога. 2. Ибо когда, строго следуя совести, увидит он себя виновным в происшедшем, тогда узнает он, что состояние его есть глубокая степень смирения. Это явно из того, что он мирен и спокоен в неожиданностях, ибо остается он невозмутимым. Вот, тот покой смирения, который есть плод зрелости.
3 Кто вошёл в это, у того во всяком искушении покой будет больше, чем смущение.
Что же народ, будем ждать пресыщения в три горла, или мечтать о сверх достатке, или о прочем, что останется после ухода? Или всё таки жить будем правильно, праведно, по-Совести? Посмотрите, в каждом народе в почёте те из людей, которые живут Правдой и Духом. Которые, в не зависимости от вероисповедания, живут достойно и почитаются всеми, и при которых стыд охватывает от собственных неустройств духовных, грехах не покаянных. Надобно отказываться от прошлых, сладостных мечтаний жизни материально богатой. Богатеем Духом.
3 Кто вошёл в это, у того во всяком искушении покой будет больше, чем смущение.
Что же народ, будем ждать пресыщения в три горла, или мечтать о сверх достатке, или о прочем, что останется после ухода? Или всё таки жить будем правильно, праведно, по-Совести? Посмотрите, в каждом народе в почёте те из людей, которые живут Правдой и Духом. Которые, в не зависимости от вероисповедания, живут достойно и почитаются всеми, и при которых стыд охватывает от собственных неустройств духовных, грехах не покаянных. Надобно отказываться от прошлых, сладостных мечтаний жизни материально богатой. Богатеем Духом.
Вино...вина.
Они сидели рядом, молодой человек и дедушка. Так уж свела их
жизнь, что один стал продолжением другого. Дед, два десятка лет
назад, был изрядно потрёпан медведем, и потому был хром, до
того, что едва стоял на одной ноге. И одна рука у него была
сухая со скрюченными пальцами, а лицо, рассечено тремя длинными
красными рубцами, от уха до подбородка, когтистой лапой
медведя. Старик и сейчас был рослым, крепким и это замечалось,
когда он вставал в полный рост. Был он прежде смелым и
решительным, и мало кто мог потягаться с ним силой, разве
только его друг, родной дед юноши. Друзья были примерно одного
роста и оба выглядели весьма внушительно, статные красавцы,
бородатые, с вьющимися волосами, со спокойной уверенностью в
глазах. Их часто принимали за братьев, но они, не были даже
родственниками. Вместе ходили на охоту, вместе добывали медведя
и прочую живность, и дома построили рядом. Поставили детей на
ноги, отыграли свадьбы, порадовались... Так и жили, то того
момента, когда вдруг объявился медведь шатун.
Старик давно рассказывал юноше об его родном деде и о себе,
и как они закусывали и грелись у очага, пили вино, и когда
пришла весть о звере, который лютует у стен города. Им бы
дождаться утра, день-то давно перевалил за полдень, а они под
хмельком необдуманно поспешили... Один взял старую, проверенную
рогатину, с которой не раз ходил на медведя, а друг, дед юноши,
свой специальный охотничий удлинённый кинжал, не подводивший
прежде.
Подошли к городским воротам, стражник открыл калитку и
сказал, что зверь ревёт и продолжает терзать купеческую лошадь,
убитую ещё утром.
Вот ведь, говорит, не жрёт, а только рвёт и ходит кругами.
И тут бы друзьям призадуматься, так нет...
Куда вы мужики, с одной рогатиной, возьмите хоть копьё.
Копьё? Ладно, давай копьё.
Эх, удаль...
В общем, когда пошли, до этого ревущий зверь, замолк и
затаился. В подлеске уже плохо было видно, и медведь выскочил,
из-за казалось бы, не большого кустика, и сшиб твоего деда
лапой, а после бросился на меня, так рассказывал старец, я
встретил его рогатиной, но она упёршись в шею зверя, сломалась.
Медведь ухватил меня зубами за руку и стал трепать. Куском
рогатины я ударил его в глаз, тот став во весь рост, всей тушей
рухнул мне на живот, и схватил зубами за ногу. Боль закрыла мои
глаза, но прежде я увидел твоего деда, юноша. Потом мне
рассказали, что ему зверь сразу разорвал шею и он, упав, тотчас
истёк кровью, на том месте это было видно. И было не понятно,
какой великой силой он встал и проткнул зверя копьём, насквозь.
Нас нашли вскоре, твоего деда, рядом со мной и проткнутого
медведя вцепившегося мне в ногу.
Когда принесли нас домой, твоя мать, увидев тестя, упала в
обморок, долго не могла прийти в себя, а после молчала неделю,
она тогда была беременна тобой, думали, не заговорит и сорвёт,
но нет, выдюжила. Жена, то есть, твоя бабушка, стойко перенесла
гибель мужа, ей приходилось видеть смерть близко, она была
санитаркой в лечебнице. Женщина добрая и заботливая, и любила
мужа, до самопожертвования. Годовалые поминки по мужу справила,
тебя понянчила, и ушла, с воинским обозом, санитаркой.
Не могу, говорит, здесь всё напоминает о нём.
Она и ко мне приходила, помогала, лечила, тебя приносила,
мне в утешение, показывала. Твой отец тоже был очень долго
подавлен. Стал нелюдим, не разговорчив, а после пристрастился к
вину. С твоим рождением всё на время переменилось в их жизни,
но не надолго. До того времени, когда все поняли, что ты слеп,
юноша. Родители стали распродавать наследство и тратить на
вино. Я же, продолжал старец, пролежав почти два года, не мог
принять себя таким, и ещё больше печалясь от потери друга, не
хотел жить. Когда же родилась внучка, жена усовестила меня,
говоря, что внучке дед нужен, а ты вон лежишь... Так я и
поднялся. Мне принесли мою медвежью рогатину, я отпилил её
покороче и получился костыль. Только вот стоять я мог, а ходить
с трудом, потому, что рука и нога у меня не работают с одной
Они сидели рядом, молодой человек и дедушка. Так уж свела их
жизнь, что один стал продолжением другого. Дед, два десятка лет
назад, был изрядно потрёпан медведем, и потому был хром, до
того, что едва стоял на одной ноге. И одна рука у него была
сухая со скрюченными пальцами, а лицо, рассечено тремя длинными
красными рубцами, от уха до подбородка, когтистой лапой
медведя. Старик и сейчас был рослым, крепким и это замечалось,
когда он вставал в полный рост. Был он прежде смелым и
решительным, и мало кто мог потягаться с ним силой, разве
только его друг, родной дед юноши. Друзья были примерно одного
роста и оба выглядели весьма внушительно, статные красавцы,
бородатые, с вьющимися волосами, со спокойной уверенностью в
глазах. Их часто принимали за братьев, но они, не были даже
родственниками. Вместе ходили на охоту, вместе добывали медведя
и прочую живность, и дома построили рядом. Поставили детей на
ноги, отыграли свадьбы, порадовались... Так и жили, то того
момента, когда вдруг объявился медведь шатун.
Старик давно рассказывал юноше об его родном деде и о себе,
и как они закусывали и грелись у очага, пили вино, и когда
пришла весть о звере, который лютует у стен города. Им бы
дождаться утра, день-то давно перевалил за полдень, а они под
хмельком необдуманно поспешили... Один взял старую, проверенную
рогатину, с которой не раз ходил на медведя, а друг, дед юноши,
свой специальный охотничий удлинённый кинжал, не подводивший
прежде.
Подошли к городским воротам, стражник открыл калитку и
сказал, что зверь ревёт и продолжает терзать купеческую лошадь,
убитую ещё утром.
Вот ведь, говорит, не жрёт, а только рвёт и ходит кругами.
И тут бы друзьям призадуматься, так нет...
Куда вы мужики, с одной рогатиной, возьмите хоть копьё.
Копьё? Ладно, давай копьё.
Эх, удаль...
В общем, когда пошли, до этого ревущий зверь, замолк и
затаился. В подлеске уже плохо было видно, и медведь выскочил,
из-за казалось бы, не большого кустика, и сшиб твоего деда
лапой, а после бросился на меня, так рассказывал старец, я
встретил его рогатиной, но она упёршись в шею зверя, сломалась.
Медведь ухватил меня зубами за руку и стал трепать. Куском
рогатины я ударил его в глаз, тот став во весь рост, всей тушей
рухнул мне на живот, и схватил зубами за ногу. Боль закрыла мои
глаза, но прежде я увидел твоего деда, юноша. Потом мне
рассказали, что ему зверь сразу разорвал шею и он, упав, тотчас
истёк кровью, на том месте это было видно. И было не понятно,
какой великой силой он встал и проткнул зверя копьём, насквозь.
Нас нашли вскоре, твоего деда, рядом со мной и проткнутого
медведя вцепившегося мне в ногу.
Когда принесли нас домой, твоя мать, увидев тестя, упала в
обморок, долго не могла прийти в себя, а после молчала неделю,
она тогда была беременна тобой, думали, не заговорит и сорвёт,
но нет, выдюжила. Жена, то есть, твоя бабушка, стойко перенесла
гибель мужа, ей приходилось видеть смерть близко, она была
санитаркой в лечебнице. Женщина добрая и заботливая, и любила
мужа, до самопожертвования. Годовалые поминки по мужу справила,
тебя понянчила, и ушла, с воинским обозом, санитаркой.
Не могу, говорит, здесь всё напоминает о нём.
Она и ко мне приходила, помогала, лечила, тебя приносила,
мне в утешение, показывала. Твой отец тоже был очень долго
подавлен. Стал нелюдим, не разговорчив, а после пристрастился к
вину. С твоим рождением всё на время переменилось в их жизни,
но не надолго. До того времени, когда все поняли, что ты слеп,
юноша. Родители стали распродавать наследство и тратить на
вино. Я же, продолжал старец, пролежав почти два года, не мог
принять себя таким, и ещё больше печалясь от потери друга, не
хотел жить. Когда же родилась внучка, жена усовестила меня,
говоря, что внучке дед нужен, а ты вон лежишь... Так я и
поднялся. Мне принесли мою медвежью рогатину, я отпилил её
покороче и получился костыль. Только вот стоять я мог, а ходить
с трудом, потому, что рука и нога у меня не работают с одной
стороны. Но кое-как начал передвигаться, переставляя костыль
противоположной рукой.
Ты сынок, возрастал, по большей части, у нас дома. Твои
родители были не против. Мои домашние учили тебя всему, что
свойственно твоему возрасту. Можно сказать, ты жил с нами. Но
однажды, когда тебе минуло шесть лет, тебя забрали, с тем, что
отец едет на заработки, и мать с тобой тоже. Нам было
умилительно и радостно видеть, как ты и моя внучка играли
вместе, и то, как она находила возможность поиграть с тобой,
учитывая твою слепоту. Ты сынок, быстро осваивался в незнакомой
обстановке. Запоминал всё, что было в комнате, и потом вы
вместе носились в прятки. Надо сказать, всегда находил внучку,
как она не старалась тихонечко отсидеться. Ну и мы, всегда
сохраняли мебель, без изменений. Словом, заботились, и
радовались. Мои-то, хотели ещё детей, но не сложилось. Но
настал день расставания. Мы загрустили о твоём отъезде. Когда
же вы вернулись, то к нам тебя больше не пустили, а начали
водить на то место, где мы с тобой сейчас и сидим, собирать
милостыню.
Старец только не поведал юноше что, это обстоятельство,
потрясло изувеченного человека таким же ударом, как медвежья
лапа. Пришлось снова ломать характер.
И однажды старец заявил сыну, что тот должен его доставлять
каждый день на рыночную площадь, рядом к юноше. Семья
возмутилась.
Ты что дед, живём в достатке, что люди скажут, стыдно ведь.
Дед категорично заявил, что если не будет возить, то он сам
поползёт, будет стыдно вдвойне.
Старик выдержал паузу, дав всем подумать и примириться с
мыслью, и назначил день первого выхода. Домашние понимали, что
отец не желает бросать внука один на один, с искушениями мира,
и смирились. Ну, а значительно позже, поняли другой дедов
секрет, он все деньги от пожертвований собирал для будущей
жизни, горячо любимого внука.
Так вот сынок, продолжал дедушка, мы с тобой и сидим здесь,
годков пятнадцать, или больше, а и не помню. Время-то как
быстро бежит. Ты вот уже повзрослел, окреп, совсем на деда стал
похож. Он вот такой же был крепкий и статный, да и лицом,
точно, как он. Так я вот и думаю, может тебе ремеслу обучиться,
корзины плести или палатки сшивать, что скажешь?
Я согласен дедушка, а ты вот скажи... Вот, говорят о каком-
то человеке, как будь-то он, чудеса творит... Ну, там исцелить
может, мы бы с тобой как все, видели и ходили куда захочешь.
Ты, что скажешь?
Да мне сын, уже ничего и не надо...
Да как это не надо?
Да так и не надо, друга не вернуть, жизнь не поворотить.
Такой я потому, что заслужил.
Как так, заслужил?
Так, что когда мне было чуток годков поменьше, чем тебе
теперь, я свой гонор не придержал, и ударил мальчишку, хотя и
знал, что тот с обрыва упадёт, так и случилось. Он так и
остался хромым навсегда... Так что сын, как же я смогу жить
здоровым, зная, что тот хромой по свету ходит, уже мне ничего и
не нужно. Разве вот только тебя до ума довести, да внучку свою.
При упоминании о внучке, парень смутился, и лёгкий румянец
заиграл на лице.
Ладно, дед, я про чудеса, ты вот веришь?
Вот чудом было, что твой дед совсем обескровленный, меня
спас, убив зверя, это как чудо, а чего другого сказать, не
могу, не знаю. Сейчас вот не до чудес, мать твоя идёт, за
сборами.
В такие ежедневные моменты, всегда наступала тягостная пауза
и прерывался разговор.
Тяжёлыми, не уверенными шагами подошла женщина, и вытрясла
содержимое монетницы себе на руку, пересчитала. Недовольная
гримаса исказила лицо. Вместе с запахом перегара, разлилось
ворчание.
Чего мало так, ты старый наверно стянул у слепого?
Старик спокойно протянул ей свою монету и сказал; вот тебе
ещё монетка, иди женщина, не ворчи.
Очень неприятно видеть это опухшее до неузнаваемости лицо, и
радует то, что слепой его не видит. Та, продолжая нервно
сетовать, удалилась. Как только она ушла, слепец продолжил.
Дедуля, а правда говорят, что у Учителя есть снадобье, которым
можно любую болезнь излечить?
Сынок, не ведаю про то, но я бы уж для тебя, постарался
купить.
А я дед, верю, есть.
противоположной рукой.
Ты сынок, возрастал, по большей части, у нас дома. Твои
родители были не против. Мои домашние учили тебя всему, что
свойственно твоему возрасту. Можно сказать, ты жил с нами. Но
однажды, когда тебе минуло шесть лет, тебя забрали, с тем, что
отец едет на заработки, и мать с тобой тоже. Нам было
умилительно и радостно видеть, как ты и моя внучка играли
вместе, и то, как она находила возможность поиграть с тобой,
учитывая твою слепоту. Ты сынок, быстро осваивался в незнакомой
обстановке. Запоминал всё, что было в комнате, и потом вы
вместе носились в прятки. Надо сказать, всегда находил внучку,
как она не старалась тихонечко отсидеться. Ну и мы, всегда
сохраняли мебель, без изменений. Словом, заботились, и
радовались. Мои-то, хотели ещё детей, но не сложилось. Но
настал день расставания. Мы загрустили о твоём отъезде. Когда
же вы вернулись, то к нам тебя больше не пустили, а начали
водить на то место, где мы с тобой сейчас и сидим, собирать
милостыню.
Старец только не поведал юноше что, это обстоятельство,
потрясло изувеченного человека таким же ударом, как медвежья
лапа. Пришлось снова ломать характер.
И однажды старец заявил сыну, что тот должен его доставлять
каждый день на рыночную площадь, рядом к юноше. Семья
возмутилась.
Ты что дед, живём в достатке, что люди скажут, стыдно ведь.
Дед категорично заявил, что если не будет возить, то он сам
поползёт, будет стыдно вдвойне.
Старик выдержал паузу, дав всем подумать и примириться с
мыслью, и назначил день первого выхода. Домашние понимали, что
отец не желает бросать внука один на один, с искушениями мира,
и смирились. Ну, а значительно позже, поняли другой дедов
секрет, он все деньги от пожертвований собирал для будущей
жизни, горячо любимого внука.
Так вот сынок, продолжал дедушка, мы с тобой и сидим здесь,
годков пятнадцать, или больше, а и не помню. Время-то как
быстро бежит. Ты вот уже повзрослел, окреп, совсем на деда стал
похож. Он вот такой же был крепкий и статный, да и лицом,
точно, как он. Так я вот и думаю, может тебе ремеслу обучиться,
корзины плести или палатки сшивать, что скажешь?
Я согласен дедушка, а ты вот скажи... Вот, говорят о каком-
то человеке, как будь-то он, чудеса творит... Ну, там исцелить
может, мы бы с тобой как все, видели и ходили куда захочешь.
Ты, что скажешь?
Да мне сын, уже ничего и не надо...
Да как это не надо?
Да так и не надо, друга не вернуть, жизнь не поворотить.
Такой я потому, что заслужил.
Как так, заслужил?
Так, что когда мне было чуток годков поменьше, чем тебе
теперь, я свой гонор не придержал, и ударил мальчишку, хотя и
знал, что тот с обрыва упадёт, так и случилось. Он так и
остался хромым навсегда... Так что сын, как же я смогу жить
здоровым, зная, что тот хромой по свету ходит, уже мне ничего и
не нужно. Разве вот только тебя до ума довести, да внучку свою.
При упоминании о внучке, парень смутился, и лёгкий румянец
заиграл на лице.
Ладно, дед, я про чудеса, ты вот веришь?
Вот чудом было, что твой дед совсем обескровленный, меня
спас, убив зверя, это как чудо, а чего другого сказать, не
могу, не знаю. Сейчас вот не до чудес, мать твоя идёт, за
сборами.
В такие ежедневные моменты, всегда наступала тягостная пауза
и прерывался разговор.
Тяжёлыми, не уверенными шагами подошла женщина, и вытрясла
содержимое монетницы себе на руку, пересчитала. Недовольная
гримаса исказила лицо. Вместе с запахом перегара, разлилось
ворчание.
Чего мало так, ты старый наверно стянул у слепого?
Старик спокойно протянул ей свою монету и сказал; вот тебе
ещё монетка, иди женщина, не ворчи.
Очень неприятно видеть это опухшее до неузнаваемости лицо, и
радует то, что слепой его не видит. Та, продолжая нервно
сетовать, удалилась. Как только она ушла, слепец продолжил.
Дедуля, а правда говорят, что у Учителя есть снадобье, которым
можно любую болезнь излечить?
Сынок, не ведаю про то, но я бы уж для тебя, постарался
купить.
А я дед, верю, есть.
Верь, сынок, верь, Бог всё может. Вон и внучка торопится к
нам с обедом, юноша, так что, подкрепимся в силах своих,
веровательных.
Молодой человек одёрнул на себе рубаху, чуток выровнял
спину, попытался пригладить волосы, но это бесполезно. Копна
вьющихся волос всегда разлеталась по ветру, сколько не
приглаживай. Старец улыбнулся.
Дело в том, что их обоих, до недавнего времени стригла
внучка, со своими предпочтениями. И они выглядели, оба
молодцевато, но достойно.
Девушка оставляла чуток длиннее волосы, чем обычно у мужчин,
говоря, мол, стричь жалко такие волнистые локоны.
Дед не возражал, полностью доверяя внучке. Да и зачем менять,
если он таким и был всегда, и теперь, без залысин, но с
изменившимся цветом своих волос. Сейчас он с хитринкой
поглядывал, как молодой мужчина усердствовал над шевелюрой и
ждал, того момента, когда тот решиться на стрижку.
Причиной нерешительности, стал неприятный момент месячной
давности.
Родной отец, во время стрижки, находясь в изрядном подпитии,
зашёл денег требовать, ему отказали, и он, выходя, прошипел на
сына: чего раскраснелся как рак, девкой запахло?
Ну, парень сначала не понял, а на другой день спросил у деда
пояснений. Старик не стал врать и объяснил внуку, что человеку
свойственно краснеть лицом, когда волнение. И что это просто
лёгкий румянец, ни сколько не искажающий черт лица, а иногда
даже на оборот, очень привлекательный. Дедовское объяснение не
утешило, он понял то, что девушка всегда видела его волнение в
её присутствии, и это его смущало. На деда рассердился,
упрекнув его в недосказанности, и полдня просидел насупившись,
даже забывая благодарить жертвователей. Потом поостыл, но
стричься впредь отказался.
Тем временем, Изуст с друзьями входили в город. Они зашли с
той стороны, где меньше всего могли быть узнанными. Базар кипел
своей жизнью и прохожих, никто особенно не разглядывал.
Закончив строительство и получив расчёт, осталось решить в
городе не большие формальности, для полного завершения дела, с
тем и шли. Начавшийся ряд нищих, замедлил ход всей группы. Один
из учеников, не спеша раздавал щедрую милостыню, а учитель, шёл
чуть впереди, рассматривая сидящих. К концу ряда, он увидел
людей разительно отличавшихся от остальных. Изувеченный старик
и молодой, внешне здоровый, крепкий, мужчина. Между ними встала
девушка, освободив дорогу для жертвователей.
Изуст остановился напротив этих, не обычных нищих и спросил
друга, местного жителя:
Кто этот парень.
Тот рассказал немногое, что знал.
Этот парень родился слепым, а это, то ли родственники, то ли
друзья.
Учитель смотрел на слепца.
Вокруг пространство вибрировало... вера... Бог...
снадобье...
Учитель, кто виноват, в том, что он родился слепым, он или
родители его?
Ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нём
явились дела Божии.
Изуст подошёл поближе к слепцу, присел рядом на корточки:
Ты хотел мазь для глаз, вот сейчас изготовлю.
Плюнув на землю и подобрав свернувшуюся пыль, растер на
ладошке и помазал глаза мужчине.
Пойди, умойся в купальне «ЗалOм» и прозреешь.
Затем встал и продолжил свой путь, не привлекая внимания
окружающих.
Девушка стояла в полной растерянности, внук замер, пытаясь
понять своё отношение к случившемуся. Только дед сохранил
полную ясность и скомандовал внучке:
Веди куда сказано.
Она взяла того за руку, слепой быстро встал и обняв девушку,
не краснея, спешно ушли к купальне.
Конечно, мудрый Учитель, не просто так направил в это место.
Купель находилась в полутёмной пещере. В глубине, среди камней,
истекал обильный источник, а продолжением, небольшое озеро.
Ближе ко входу, весь край озерца был занят, и потому прошли
почти в самый конец.
Здесь слепой стал на колени и захватив ладонями воду, умыл
лицо. В темноте отражения почти не видно, и всё же отблески
лёгкой ряби на воде, он увидел. Здесь, даже при ярком солнце,
всегда было темно, и яркий свет, остался за поворотом, но и
этого хватило для рези в глазах. Зажмурился, отвернулся в
нам с обедом, юноша, так что, подкрепимся в силах своих,
веровательных.
Молодой человек одёрнул на себе рубаху, чуток выровнял
спину, попытался пригладить волосы, но это бесполезно. Копна
вьющихся волос всегда разлеталась по ветру, сколько не
приглаживай. Старец улыбнулся.
Дело в том, что их обоих, до недавнего времени стригла
внучка, со своими предпочтениями. И они выглядели, оба
молодцевато, но достойно.
Девушка оставляла чуток длиннее волосы, чем обычно у мужчин,
говоря, мол, стричь жалко такие волнистые локоны.
Дед не возражал, полностью доверяя внучке. Да и зачем менять,
если он таким и был всегда, и теперь, без залысин, но с
изменившимся цветом своих волос. Сейчас он с хитринкой
поглядывал, как молодой мужчина усердствовал над шевелюрой и
ждал, того момента, когда тот решиться на стрижку.
Причиной нерешительности, стал неприятный момент месячной
давности.
Родной отец, во время стрижки, находясь в изрядном подпитии,
зашёл денег требовать, ему отказали, и он, выходя, прошипел на
сына: чего раскраснелся как рак, девкой запахло?
Ну, парень сначала не понял, а на другой день спросил у деда
пояснений. Старик не стал врать и объяснил внуку, что человеку
свойственно краснеть лицом, когда волнение. И что это просто
лёгкий румянец, ни сколько не искажающий черт лица, а иногда
даже на оборот, очень привлекательный. Дедовское объяснение не
утешило, он понял то, что девушка всегда видела его волнение в
её присутствии, и это его смущало. На деда рассердился,
упрекнув его в недосказанности, и полдня просидел насупившись,
даже забывая благодарить жертвователей. Потом поостыл, но
стричься впредь отказался.
Тем временем, Изуст с друзьями входили в город. Они зашли с
той стороны, где меньше всего могли быть узнанными. Базар кипел
своей жизнью и прохожих, никто особенно не разглядывал.
Закончив строительство и получив расчёт, осталось решить в
городе не большие формальности, для полного завершения дела, с
тем и шли. Начавшийся ряд нищих, замедлил ход всей группы. Один
из учеников, не спеша раздавал щедрую милостыню, а учитель, шёл
чуть впереди, рассматривая сидящих. К концу ряда, он увидел
людей разительно отличавшихся от остальных. Изувеченный старик
и молодой, внешне здоровый, крепкий, мужчина. Между ними встала
девушка, освободив дорогу для жертвователей.
Изуст остановился напротив этих, не обычных нищих и спросил
друга, местного жителя:
Кто этот парень.
Тот рассказал немногое, что знал.
Этот парень родился слепым, а это, то ли родственники, то ли
друзья.
Учитель смотрел на слепца.
Вокруг пространство вибрировало... вера... Бог...
снадобье...
Учитель, кто виноват, в том, что он родился слепым, он или
родители его?
Ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нём
явились дела Божии.
Изуст подошёл поближе к слепцу, присел рядом на корточки:
Ты хотел мазь для глаз, вот сейчас изготовлю.
Плюнув на землю и подобрав свернувшуюся пыль, растер на
ладошке и помазал глаза мужчине.
Пойди, умойся в купальне «ЗалOм» и прозреешь.
Затем встал и продолжил свой путь, не привлекая внимания
окружающих.
Девушка стояла в полной растерянности, внук замер, пытаясь
понять своё отношение к случившемуся. Только дед сохранил
полную ясность и скомандовал внучке:
Веди куда сказано.
Она взяла того за руку, слепой быстро встал и обняв девушку,
не краснея, спешно ушли к купальне.
Конечно, мудрый Учитель, не просто так направил в это место.
Купель находилась в полутёмной пещере. В глубине, среди камней,
истекал обильный источник, а продолжением, небольшое озеро.
Ближе ко входу, весь край озерца был занят, и потому прошли
почти в самый конец.
Здесь слепой стал на колени и захватив ладонями воду, умыл
лицо. В темноте отражения почти не видно, и всё же отблески
лёгкой ряби на воде, он увидел. Здесь, даже при ярком солнце,
всегда было темно, и яркий свет, остался за поворотом, но и
этого хватило для рези в глазах. Зажмурился, отвернулся в
темноту. Снова открыл глаза. За спиной, едва различима, стояла
девушка. Лицо у него предательски вспыхнуло, но здесь темно, да
и дополнительное умывание остудило. Он встал, повернулся к
девушке и замер. В темноте он видел только силуэт...
Не смотри на меня, я сегодня не в том платье, и волосы не
заплела, сказала девушка первое, что пришло на ум...
Мужчина шагнул вперёд, обнял её и прижал к себе. Она
уткнулась и затихла. У него по груди потекли горячие струйки
слёз. И следом на лоб девушке, закапали такие же горячие капли.
Несколько часов понадобилось для выхода из купальни, тогда как
путь в неё занял не более пятнадцати минут. Глаза всё меньше
болели. Не спешно продвигаясь к выходу, привыкая к яркости
света, не скрывая своих чувств, влюблённые, то стояли, то
сидели тесно прижавшись, внутри было по-пещерному холодно.
После продвигались к выходу, и снова говорили не умолкая.
Девушка рассказала, и он очень удивился, секретом мази, которой
как будь-то и был исцелён. Тихо, шёпотом, обсуждали всё, что
приходило в голову, лишь бы рядом, тесно прижавшись, согревая
друг друга.
Старец терпеливо ждал, вглядываясь в ту сторону, куда ушли
дети.
Время к вечеру, базар расходится, нищие тоже уже ушли.
Последние повозки протарахтели мимо. Всё стихло.
И вот, идут, да, точно они.
Держаться за руки, она его ведёт?
Нет, они разошлись уступая место уборщикам с носилками,
мужчина ловко обогнул кучу хлама, подхватил девушку на руки, и
не сбавляя хода, опустил через несколько шагов и они поспешили
дальше, дед ждёт. Подошли, остановились.
Перед дедом стоял тот самый, его близкий друг, каким он его
помнил, в то далёкое время, когда они подружились.
Что юноша, теперь видишь меня, каков есть?- спросил старик.
Сам же сидел важно и осанисто, выпрямив спину. Ветер,
разметал его седые волосы, мягкая, с хитринкой улыбка,
радостный взгляд, по щеке катятся слёзы, меняя направление, на
первом шраме-рубце, от медвежьего когтя.
Ну что дед, пойдём домой, я надеюсь, на это место, мы больше
не вернёмся.
Старик подмигнул и сказал: я вижу, тебе помогло снадобье,
которое здесь же, при тебе и было изготовлено.
Все не громко прыснули от смеха, дело то, не в мази.
Божественный юмор, и спасение великое. Слава Богу.
Они вернулись домой, когда уже совсем свечерело.
Первой, не глядя по сторонам, пробежала в свою комнату
девушка, за ней, неспешно, но шумно, вошли дед и внук.
Их давно заждались, обеспокоенные сын с невесткой, и
бабушка, хлопотавшая по кухне. Внучка должна была вернуться с
обеда, а нет…, базар давно разошёлся, и мужиков нет… Не знали,
что и думать.
Дед радостно зашумел: жена, давай ужинать, а то мы сегодня и
без обеда остались, но зато, у нас праздник, веселиться будем.
Они, старец с внуком, стояли посреди комнаты, радостно и
загадочно улыбаясь. Бабушка повернулась к ним:
С чего дед, у тебя праааз….
Внучок смотрел на неё, он именно смотрел… Она запнулась,
растерялась, не сознавая, поставила тарелку на край стола,
быстро развязала фартук, как будь-то гость в доме, да так и
осталась с ним в руках.
Бабуля, всё что-то вспоминала и ни как не могла сообразить.
Надо что-то сказать, нет, что-то сделать, нет…,не знаю…
Муж выручил: жена, табуретка сзади, присядь.
Да, вот, надо сесть.
Дед переставил костыль, опёрся, и высвободив внука, мягко
подтолкнул его к бабушке.
Тот, твёрдым, но неспешным шагом, подошёл, по пути подвинув
тарелку от края, к старице, сел на пол и положил голову ей на
колени. Бабушка даже и плакать забыла, только гладила и
перебирала упрямые кудри. Тихо, не понятно, и радостно.
Вошла внучка, остановилась: что у вас тихо-то так, дед
говорил, праздник, а вы тут замерли все.
Её родители стояли обнявшись, мать плакала, отец не сводил
глаз с деда, желая объяснений, а бабуля сияла, счастливой
улыбкой.
Бабушка, родители, давайте кушать, я вам всё расскажу, со
всеми подробностями. Она сама, в новом платье, с уложенными
волосами, светилась радостью, и очень хотела рассказать всем о
девушка. Лицо у него предательски вспыхнуло, но здесь темно, да
и дополнительное умывание остудило. Он встал, повернулся к
девушке и замер. В темноте он видел только силуэт...
Не смотри на меня, я сегодня не в том платье, и волосы не
заплела, сказала девушка первое, что пришло на ум...
Мужчина шагнул вперёд, обнял её и прижал к себе. Она
уткнулась и затихла. У него по груди потекли горячие струйки
слёз. И следом на лоб девушке, закапали такие же горячие капли.
Несколько часов понадобилось для выхода из купальни, тогда как
путь в неё занял не более пятнадцати минут. Глаза всё меньше
болели. Не спешно продвигаясь к выходу, привыкая к яркости
света, не скрывая своих чувств, влюблённые, то стояли, то
сидели тесно прижавшись, внутри было по-пещерному холодно.
После продвигались к выходу, и снова говорили не умолкая.
Девушка рассказала, и он очень удивился, секретом мази, которой
как будь-то и был исцелён. Тихо, шёпотом, обсуждали всё, что
приходило в голову, лишь бы рядом, тесно прижавшись, согревая
друг друга.
Старец терпеливо ждал, вглядываясь в ту сторону, куда ушли
дети.
Время к вечеру, базар расходится, нищие тоже уже ушли.
Последние повозки протарахтели мимо. Всё стихло.
И вот, идут, да, точно они.
Держаться за руки, она его ведёт?
Нет, они разошлись уступая место уборщикам с носилками,
мужчина ловко обогнул кучу хлама, подхватил девушку на руки, и
не сбавляя хода, опустил через несколько шагов и они поспешили
дальше, дед ждёт. Подошли, остановились.
Перед дедом стоял тот самый, его близкий друг, каким он его
помнил, в то далёкое время, когда они подружились.
Что юноша, теперь видишь меня, каков есть?- спросил старик.
Сам же сидел важно и осанисто, выпрямив спину. Ветер,
разметал его седые волосы, мягкая, с хитринкой улыбка,
радостный взгляд, по щеке катятся слёзы, меняя направление, на
первом шраме-рубце, от медвежьего когтя.
Ну что дед, пойдём домой, я надеюсь, на это место, мы больше
не вернёмся.
Старик подмигнул и сказал: я вижу, тебе помогло снадобье,
которое здесь же, при тебе и было изготовлено.
Все не громко прыснули от смеха, дело то, не в мази.
Божественный юмор, и спасение великое. Слава Богу.
Они вернулись домой, когда уже совсем свечерело.
Первой, не глядя по сторонам, пробежала в свою комнату
девушка, за ней, неспешно, но шумно, вошли дед и внук.
Их давно заждались, обеспокоенные сын с невесткой, и
бабушка, хлопотавшая по кухне. Внучка должна была вернуться с
обеда, а нет…, базар давно разошёлся, и мужиков нет… Не знали,
что и думать.
Дед радостно зашумел: жена, давай ужинать, а то мы сегодня и
без обеда остались, но зато, у нас праздник, веселиться будем.
Они, старец с внуком, стояли посреди комнаты, радостно и
загадочно улыбаясь. Бабушка повернулась к ним:
С чего дед, у тебя праааз….
Внучок смотрел на неё, он именно смотрел… Она запнулась,
растерялась, не сознавая, поставила тарелку на край стола,
быстро развязала фартук, как будь-то гость в доме, да так и
осталась с ним в руках.
Бабуля, всё что-то вспоминала и ни как не могла сообразить.
Надо что-то сказать, нет, что-то сделать, нет…,не знаю…
Муж выручил: жена, табуретка сзади, присядь.
Да, вот, надо сесть.
Дед переставил костыль, опёрся, и высвободив внука, мягко
подтолкнул его к бабушке.
Тот, твёрдым, но неспешным шагом, подошёл, по пути подвинув
тарелку от края, к старице, сел на пол и положил голову ей на
колени. Бабушка даже и плакать забыла, только гладила и
перебирала упрямые кудри. Тихо, не понятно, и радостно.
Вошла внучка, остановилась: что у вас тихо-то так, дед
говорил, праздник, а вы тут замерли все.
Её родители стояли обнявшись, мать плакала, отец не сводил
глаз с деда, желая объяснений, а бабуля сияла, счастливой
улыбкой.
Бабушка, родители, давайте кушать, я вам всё расскажу, со
всеми подробностями. Она сама, в новом платье, с уложенными
волосами, светилась радостью, и очень хотела рассказать всем о
главном, на тот момент, событии своей жизни.
Мужики ушли обмыться, а женщины быстро разогрели остывший
ужин, расставили и приготовились слушать. Наконец уселись,
успели съесть понемногу, и внук стал клониться над столом,
рискуя угодить в тарелку, он уснул.
Дед успел придержать голову, встряхнул, и скомандовал:
юноша, тебе надо добраться до своей комнаты.
Тот открыл глаза, встряхнул головой и поднявшись,
покачиваясь пошёл.
Внуча, проводи и возвращайся, расскажешь, как всё было, а я
тоже спать, и есть уже не хочется, сын помоги отцу.
Солнечное утро выходного дня, как бы продолжило общее,
праздничное настроение в семье. Дед сидел в кухне, на мягком
диванчике и рассказывал о том, чего не знала внучка. О
разговоре с внуком, до того как пришел Спаситель.
Сам прозревший сидел у окна, выходившего на улицу, и
разглядывал прохожих, повозки, дома, небо, всё, что можно было
видеть. Иногда спрашивал, о том, что было не понятно, но
большей частью молчал.
И вот к полудню, о чём все забыли, ворвалась в жизнь новая,
старая, не решённая задача. Родная мать.
Она ведь, по обыкновению пошла на базар, за деньгами, тем
более день выходной, и должна быть прещедрая милостыня, а там,
не нашла ни сына, ни старика. Она вернулась домой, взяла мужа и
пришла во двор, поскандалить, на каком основании сын, не вышел
на работу.
Старец, махнул рукой, подозвал внука, тот поднял деда,
привычно перекинул вокруг своей шеи его руку, и двинули к
выходу.
Юноша, это сложный для тебя момент, будь немногословен и
сдержан. Те, кого ты увидишь, твои родители, будь вежлив и
терпим, то, что увидишь, не просто принимать. Поговорим. Когда
я шлёпну тебя по плечу, я останусь, а ты зайдешь в дом.
Да старче.
Они вышли.
Женщина шагнув вперёд, истерично выпалила: что это вы до сих
пор дома, а не на сборах, там наши деньги, другим достаются, а
вы тут сидите? Ты сын, уже, небось поел дважды, а мы с отцом,
ещё и хлеба не видели. Хочешь родителей голодом уморить?
Молодой человек стушевался, опустил голову, и молчал.
Да, дед прав, неприглядное зрелище, спившиеся люди, тем
более, родители. Оказывается, не всё в этом мире, приятно для
зрения.
Он снова поднял голову, глядя на всклоченного, грязного
отца.
Ну, чего смотришь, работать будем?- крикнула мать и
осеклась.
Он смотрит…
Сын перевел взгляд на мать, та попятилась, уткнулась в мужа.
Замерла.
Ты что, не слепой?
Отец, из-за плеча жены, протирая заплывшие глаза, стал
вглядываться, но безуспешно, зрение уже было пропито.
Да мать, я не слепой.
Спасительный шлепок по плечу, избавил от тяжелого смятения.
В дом.
Дед, ещё некоторое время говорил с ними, потом постучал в
дверь, чтобы ему помогли зайти, он не взял костыль, и снова
уселся на диванчик.
Ну, что, муж, спросила бабушка, успокоил?
На сегодня, да.
Почему только, на сегодня?
Я им дал денег, не много, а завтра, они снова придут.
Говорят, я у них кормильца украл, будут жаловаться. Или,
говорят, ты старик плати, или будем судиться.
Ладно дед, пока ни кто не слышит, сегодня молчим, а там, как
Бог управит.
Пусть в семье покой будет, зову всех, будем чай пить.
На следующий день, все пьяницы города знали историю о
несчастных родителях, у которых был похищен кормилец, сын.
Каждый перевирал по своему, и слухи об ужасных злодеяниях,
ползли до самых высоких властей. Дело надо было разъяснить и
доложить, по инстанции.
Старики, готовились сами, и готовили внука, к
разбирательствам.
Дед наказал, когда спросят, говорить только то, что видел, и
отвечать коротко на все вопросы, не прибавляя своего мнения.
А бабушка, приготовила своё выходное платье, что бы
сопровождать, когда пригласят.
Пригласили. Через несколько дней пришли стражники,
собирайся, говорят, пойдёшь с нами.
Страж пошел впереди, бабушка с внуком, чуть сзади.
Ты сынок, говорит бабуля, не бойся, мы под Богом живем, нам
нечего боятся.
Да я и не боюсь, бабуля, что же страшиться, когда повода
нет.
Пришли в управу, посидели, подождали, а вот и зовут. Вошли в
зал.
Мужики ушли обмыться, а женщины быстро разогрели остывший
ужин, расставили и приготовились слушать. Наконец уселись,
успели съесть понемногу, и внук стал клониться над столом,
рискуя угодить в тарелку, он уснул.
Дед успел придержать голову, встряхнул, и скомандовал:
юноша, тебе надо добраться до своей комнаты.
Тот открыл глаза, встряхнул головой и поднявшись,
покачиваясь пошёл.
Внуча, проводи и возвращайся, расскажешь, как всё было, а я
тоже спать, и есть уже не хочется, сын помоги отцу.
Солнечное утро выходного дня, как бы продолжило общее,
праздничное настроение в семье. Дед сидел в кухне, на мягком
диванчике и рассказывал о том, чего не знала внучка. О
разговоре с внуком, до того как пришел Спаситель.
Сам прозревший сидел у окна, выходившего на улицу, и
разглядывал прохожих, повозки, дома, небо, всё, что можно было
видеть. Иногда спрашивал, о том, что было не понятно, но
большей частью молчал.
И вот к полудню, о чём все забыли, ворвалась в жизнь новая,
старая, не решённая задача. Родная мать.
Она ведь, по обыкновению пошла на базар, за деньгами, тем
более день выходной, и должна быть прещедрая милостыня, а там,
не нашла ни сына, ни старика. Она вернулась домой, взяла мужа и
пришла во двор, поскандалить, на каком основании сын, не вышел
на работу.
Старец, махнул рукой, подозвал внука, тот поднял деда,
привычно перекинул вокруг своей шеи его руку, и двинули к
выходу.
Юноша, это сложный для тебя момент, будь немногословен и
сдержан. Те, кого ты увидишь, твои родители, будь вежлив и
терпим, то, что увидишь, не просто принимать. Поговорим. Когда
я шлёпну тебя по плечу, я останусь, а ты зайдешь в дом.
Да старче.
Они вышли.
Женщина шагнув вперёд, истерично выпалила: что это вы до сих
пор дома, а не на сборах, там наши деньги, другим достаются, а
вы тут сидите? Ты сын, уже, небось поел дважды, а мы с отцом,
ещё и хлеба не видели. Хочешь родителей голодом уморить?
Молодой человек стушевался, опустил голову, и молчал.
Да, дед прав, неприглядное зрелище, спившиеся люди, тем
более, родители. Оказывается, не всё в этом мире, приятно для
зрения.
Он снова поднял голову, глядя на всклоченного, грязного
отца.
Ну, чего смотришь, работать будем?- крикнула мать и
осеклась.
Он смотрит…
Сын перевел взгляд на мать, та попятилась, уткнулась в мужа.
Замерла.
Ты что, не слепой?
Отец, из-за плеча жены, протирая заплывшие глаза, стал
вглядываться, но безуспешно, зрение уже было пропито.
Да мать, я не слепой.
Спасительный шлепок по плечу, избавил от тяжелого смятения.
В дом.
Дед, ещё некоторое время говорил с ними, потом постучал в
дверь, чтобы ему помогли зайти, он не взял костыль, и снова
уселся на диванчик.
Ну, что, муж, спросила бабушка, успокоил?
На сегодня, да.
Почему только, на сегодня?
Я им дал денег, не много, а завтра, они снова придут.
Говорят, я у них кормильца украл, будут жаловаться. Или,
говорят, ты старик плати, или будем судиться.
Ладно дед, пока ни кто не слышит, сегодня молчим, а там, как
Бог управит.
Пусть в семье покой будет, зову всех, будем чай пить.
На следующий день, все пьяницы города знали историю о
несчастных родителях, у которых был похищен кормилец, сын.
Каждый перевирал по своему, и слухи об ужасных злодеяниях,
ползли до самых высоких властей. Дело надо было разъяснить и
доложить, по инстанции.
Старики, готовились сами, и готовили внука, к
разбирательствам.
Дед наказал, когда спросят, говорить только то, что видел, и
отвечать коротко на все вопросы, не прибавляя своего мнения.
А бабушка, приготовила своё выходное платье, что бы
сопровождать, когда пригласят.
Пригласили. Через несколько дней пришли стражники,
собирайся, говорят, пойдёшь с нами.
Страж пошел впереди, бабушка с внуком, чуть сзади.
Ты сынок, говорит бабуля, не бойся, мы под Богом живем, нам
нечего боятся.
Да я и не боюсь, бабуля, что же страшиться, когда повода
нет.
Пришли в управу, посидели, подождали, а вот и зовут. Вошли в
зал.
Внучёк спокойно и сосредоточено разглядывал стены, потолок,
мебель, всех, кто находился в этом судейском месте.
Правду говорят, что ты был слеп, спросил мужчина за
отдельным столом, заполненным рулончиками бумаги.
Да.
А как ты стал видеть? Прозвучал вопрос с другой стороны, где
сидела группа людей за длинным столом.
А не знакомый мне человек, помазал мне глаза, и велел
умыться в купальне. Я умылся, и прозрел.
Что сделал с тобой этот человек?
Помазал мне глаза.
Чем?
Как мне сказали, брением. Он плюнул в пыль, а потом,
подобрав, растёр, и помазал мне глаза.
Что за бред? Что ты несёшь? Ты больше похож на безумца, чем
на слепого.
Я сказал правду.
Люди за столом негромко посовещались.
Родители его здесь?, обращаясь к одиночному столу, спросил
самый толстый из них.
Да.
Зови.
Тот встал, вышел за дверь, и впустил родителей.
За длинным столом заёрзали, недовольно переговариваясь.
Это ваш сын?
Да, это наш кор…
Это правда, что он родился слепым?
Да, и мы…
А как он теперь видит?
Не знаем, недовольно произнесла мать, сам взрослый, пусть
сам и говорит.
Что скажешь?- вопрос к сыну.
Да я всё сказал.
Этот человек, который тебя излечил, он не от Бога.
Да не знаю я, он мне подарил зрение.
Как это было?
Так я всё рассказал, что ещё, или вы хотите тоже научиться?
Это ты его ученик…
За длинным столом посовещались, подозвали секретаря.
Пусть идут, нечего тут ковырять. Кто этот лекарь, выяснили?
Да, в этот день тектон приходил, строительный подряд
закрывал.
Опять он… Всё, шум не поднимать, разговоры прекратить.
Слепого проверили?
Да, всё так и было.
Как он, с такими родителями живёт, малец вроде видный.
Так он с ними и не живёт, он в другой семье, уважаемые люди.
Ну, тогда и дело с концом, можно доложить. Да, а этих гони
поскорей, а то, потом, не проветришь тут. Да, и пьяниц
предупреди, будут болтать, ну, дальше сам знаешь.
Бабушка торжествовала, радостная, мягкая, счастливая улыбка,
плечики расправила, загляденье, а не бабуля.
Красивая, ты бабуля, подытожил внук.
Дед ждал во дворе, на лавочке, обложившись мягкими
подушечками.
Жена, ты так за версту светишься, уж точно дело выиграно.
Дед, мне внук сказал, что я красивая, а ты, не хочешь
повторить?
Любовь моя, ты самая красивая.
Внук тихонько хохотал, прячась в ладонь.
Во двор влетела разъярённая мамаша.
Вы думаете, на вас управы не найдется, на старость лет,
родителей без куска хлеба оставлять. Я добьюсь, я…
Подожди, женщина.
Старик кивнул своим, идите в дом.
Подожди. Вот, я даю тебе, значительную сумму денег. Возьми,
и больше никогда не приходи. Иди с мужем работать, вон скоро
виноград собирать, люди нужны, хватит пьянствовать. Всё, теперь
дармовых денег не будет. Иди.
Нет, от меня не откупишься подачками, я…
Иди со двора.
Та выскочила на улицу, и прокричала, что дом спалит, а жить
спокойно не даст.
И вправду, через неделю, когда почти пропили, то, что дал
дед, она совсем пьяная, ночью, приплелась с факелом, еле стоя
на ногах. Стража заметила огонь, и подобрали её, по пути
обнаружив ещё и мужа, тот вообще не мог передвигаться. Соседи
утром всполошились, это же не шутка, сгорит вся улица, и
постановили, заставить пьющих хозяев продать дом, и убираться
отсюда. Они и ушли.
мебель, всех, кто находился в этом судейском месте.
Правду говорят, что ты был слеп, спросил мужчина за
отдельным столом, заполненным рулончиками бумаги.
Да.
А как ты стал видеть? Прозвучал вопрос с другой стороны, где
сидела группа людей за длинным столом.
А не знакомый мне человек, помазал мне глаза, и велел
умыться в купальне. Я умылся, и прозрел.
Что сделал с тобой этот человек?
Помазал мне глаза.
Чем?
Как мне сказали, брением. Он плюнул в пыль, а потом,
подобрав, растёр, и помазал мне глаза.
Что за бред? Что ты несёшь? Ты больше похож на безумца, чем
на слепого.
Я сказал правду.
Люди за столом негромко посовещались.
Родители его здесь?, обращаясь к одиночному столу, спросил
самый толстый из них.
Да.
Зови.
Тот встал, вышел за дверь, и впустил родителей.
За длинным столом заёрзали, недовольно переговариваясь.
Это ваш сын?
Да, это наш кор…
Это правда, что он родился слепым?
Да, и мы…
А как он теперь видит?
Не знаем, недовольно произнесла мать, сам взрослый, пусть
сам и говорит.
Что скажешь?- вопрос к сыну.
Да я всё сказал.
Этот человек, который тебя излечил, он не от Бога.
Да не знаю я, он мне подарил зрение.
Как это было?
Так я всё рассказал, что ещё, или вы хотите тоже научиться?
Это ты его ученик…
За длинным столом посовещались, подозвали секретаря.
Пусть идут, нечего тут ковырять. Кто этот лекарь, выяснили?
Да, в этот день тектон приходил, строительный подряд
закрывал.
Опять он… Всё, шум не поднимать, разговоры прекратить.
Слепого проверили?
Да, всё так и было.
Как он, с такими родителями живёт, малец вроде видный.
Так он с ними и не живёт, он в другой семье, уважаемые люди.
Ну, тогда и дело с концом, можно доложить. Да, а этих гони
поскорей, а то, потом, не проветришь тут. Да, и пьяниц
предупреди, будут болтать, ну, дальше сам знаешь.
Бабушка торжествовала, радостная, мягкая, счастливая улыбка,
плечики расправила, загляденье, а не бабуля.
Красивая, ты бабуля, подытожил внук.
Дед ждал во дворе, на лавочке, обложившись мягкими
подушечками.
Жена, ты так за версту светишься, уж точно дело выиграно.
Дед, мне внук сказал, что я красивая, а ты, не хочешь
повторить?
Любовь моя, ты самая красивая.
Внук тихонько хохотал, прячась в ладонь.
Во двор влетела разъярённая мамаша.
Вы думаете, на вас управы не найдется, на старость лет,
родителей без куска хлеба оставлять. Я добьюсь, я…
Подожди, женщина.
Старик кивнул своим, идите в дом.
Подожди. Вот, я даю тебе, значительную сумму денег. Возьми,
и больше никогда не приходи. Иди с мужем работать, вон скоро
виноград собирать, люди нужны, хватит пьянствовать. Всё, теперь
дармовых денег не будет. Иди.
Нет, от меня не откупишься подачками, я…
Иди со двора.
Та выскочила на улицу, и прокричала, что дом спалит, а жить
спокойно не даст.
И вправду, через неделю, когда почти пропили, то, что дал
дед, она совсем пьяная, ночью, приплелась с факелом, еле стоя
на ногах. Стража заметила огонь, и подобрали её, по пути
обнаружив ещё и мужа, тот вообще не мог передвигаться. Соседи
утром всполошились, это же не шутка, сгорит вся улица, и
постановили, заставить пьющих хозяев продать дом, и убираться
отсюда. Они и ушли.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
«Если только нам не мешать...»
Отвечающие на многие вопросы строки, красота южных дорог нашей необъятной и любимой страны, правильный посыл и объяснение простыми словами русской идентичности.
Работа молодого и талантливого режиссёра, оператора-постановщика Тимофея Королëва.
Отвечающие на многие вопросы строки, красота южных дорог нашей необъятной и любимой страны, правильный посыл и объяснение простыми словами русской идентичности.
Работа молодого и талантливого режиссёра, оператора-постановщика Тимофея Королëва.
Герман Гессе. Игра в бисер.
Год написания: 1943
Послание.
(фрагменты)
Касталия- название вымышленной провинции, школа для одарённых детей.
Да будет мне дозволено пояснить ситуацию таким сравнением: некто сидит в мансарде над хитроумной ученой работой и вдруг замечает, что в доме под ним полыхает пожар. Он не станет спрашивать себя, входит ли это в его обязанности и не лучше ли привести в порядок свои таблицы, но кинется вниз и постарается спасти дом. Так и я сижу на одном из верхних этажей нашего касталийского строения, занятый Игрой, работая тончайшими, чувствительными инструментами, и мой инстинкт, мое обоняние говорят мне, что где-то внизу горит, что все наше строение находится под угрозой и что долг мой – не заниматься анализом музыки или уточнением правил Игры, но поспешить туда, откуда валит дым.
Институт Касталии, наш Орден, наша научная и педагогическая деятельность вкупе с Игрой и всем прочим кажутся большинству братьев нашего Ордена такими же само собой разумеющимися, как воздух, которым мы дышим, как земля, на которой мы стоим. Едва ли кто-нибудь из них задумывается над тем, что этот воздух и эта земля даны нам не навечно, что воздуха нам может когда-нибудь не хватить, что земля может ускользнуть у нас из-под ног. Нам выпало счастье безмятежно жить в маленьком, чистом и ясном мире, и большинство из нас живет, как это ни покажется странным, в ложном представлении, будто мир этот существовал извечно и мы рождены в нем. Я сам прожил молодые годы в этой весьма утешительной иллюзии, между тем как я твердо знал правду, а именно, что я в Касталии не родился, а взят был сюда Коллегией и здесь воспитан, что Касталия, Орден, Коллегии, институты, архивы, Игра – все это отнюдь не существует извечно и сотворено не природой, а представляет собой позднее, благородное и наравне со всем искусственным преходящее создание человеческой воли. Все это было мне прекрасно известно, но не представлялось реальным, я просто не думал об этом, закрывал на это глаза, и я знаю, что более трех четвертей из нас до самой смерти будут жить и закончат свои дни в этом странном и приятном заблуждении.
Но подобно тому, как сотни и тысячи лет тому назад мир существовал без Ордена, без Касталии, так он будет существовать без них и впредь. И если я сегодня напоминаю своим коллегам и высокочтимой Коллегии об этом факте, об этой азбучной истине, и предлагаю им наконец обратить внимание на грозящие нам опасности, если я, стало быть, на какое-то время беру на себя роль пророка, увещевателя и проповедника, роль неприятную и легко возбуждающую насмешки, то я готов принять на себя эти насмешки, но все же надеюсь, что большинство из вас дочитает мое Послание до конца, а кое-кто даже в некоторых пунктах со мной согласится. И это уже очень много.
Год написания: 1943
Послание.
(фрагменты)
Касталия- название вымышленной провинции, школа для одарённых детей.
Да будет мне дозволено пояснить ситуацию таким сравнением: некто сидит в мансарде над хитроумной ученой работой и вдруг замечает, что в доме под ним полыхает пожар. Он не станет спрашивать себя, входит ли это в его обязанности и не лучше ли привести в порядок свои таблицы, но кинется вниз и постарается спасти дом. Так и я сижу на одном из верхних этажей нашего касталийского строения, занятый Игрой, работая тончайшими, чувствительными инструментами, и мой инстинкт, мое обоняние говорят мне, что где-то внизу горит, что все наше строение находится под угрозой и что долг мой – не заниматься анализом музыки или уточнением правил Игры, но поспешить туда, откуда валит дым.
Институт Касталии, наш Орден, наша научная и педагогическая деятельность вкупе с Игрой и всем прочим кажутся большинству братьев нашего Ордена такими же само собой разумеющимися, как воздух, которым мы дышим, как земля, на которой мы стоим. Едва ли кто-нибудь из них задумывается над тем, что этот воздух и эта земля даны нам не навечно, что воздуха нам может когда-нибудь не хватить, что земля может ускользнуть у нас из-под ног. Нам выпало счастье безмятежно жить в маленьком, чистом и ясном мире, и большинство из нас живет, как это ни покажется странным, в ложном представлении, будто мир этот существовал извечно и мы рождены в нем. Я сам прожил молодые годы в этой весьма утешительной иллюзии, между тем как я твердо знал правду, а именно, что я в Касталии не родился, а взят был сюда Коллегией и здесь воспитан, что Касталия, Орден, Коллегии, институты, архивы, Игра – все это отнюдь не существует извечно и сотворено не природой, а представляет собой позднее, благородное и наравне со всем искусственным преходящее создание человеческой воли. Все это было мне прекрасно известно, но не представлялось реальным, я просто не думал об этом, закрывал на это глаза, и я знаю, что более трех четвертей из нас до самой смерти будут жить и закончат свои дни в этом странном и приятном заблуждении.
Но подобно тому, как сотни и тысячи лет тому назад мир существовал без Ордена, без Касталии, так он будет существовать без них и впредь. И если я сегодня напоминаю своим коллегам и высокочтимой Коллегии об этом факте, об этой азбучной истине, и предлагаю им наконец обратить внимание на грозящие нам опасности, если я, стало быть, на какое-то время беру на себя роль пророка, увещевателя и проповедника, роль неприятную и легко возбуждающую насмешки, то я готов принять на себя эти насмешки, но все же надеюсь, что большинство из вас дочитает мое Послание до конца, а кое-кто даже в некоторых пунктах со мной согласится. И это уже очень много.
Такое установление, как нашу Касталию, эту маленькую республику духа, подстерегают опасности равно изнутри и извне. Внутренние опасности, по крайней мере, некоторые из них, мы знаем, наблюдаем и умеем с ними бороться. Время от времени мы удаляем из наших элитарных школ отдельных учеников, ибо открываем в них неистребимые качества и склонности, делающие их непригодными и вредными для нашего сообщества. Мы надеемся, что большинство из них не сделаются от этого неполноценными людьми, они только не приспособлены к жизненному укладу Касталии; возвратившись в мир, они обретут более подходящие для себя условия и станут полезными и достойными людьми. Наша практика в этом отношении вполне себя оправдала, и в целом о нашем сообществе можно с уверенностью сказать, что оно ревностно оберегает свое достоинство и самодисциплину и вполне отвечает своей задаче – быть высшим слоем, сословием аристократов духа и непрерывно взращивать для него новое пополнение. Среди нас, надо полагать, встречается не больше недостойных или равнодушных, нежели это естественной допустимо. Не столь благополучно обстоит дело со свойственным Ордену самомнением, с той сословной надменностью, к которой приводит любой аристократизм, любое привилегированное положение и которая справедливо или несправедливо ставится в вину всякой аристократии. История общественного развития всегда сопровождалась попытками образовать привилегированный слой, который возглавляет и венчает общество; создание своего рода аристократии, господства избранных, по-видимому, представляет истинную, хотя и не всегда открыто признаваемую цель и идеал всякого опыта общественного развития. Испокон века любая власть, будь то монархическая или анонимная, была готова поддерживать нарождающуюся аристократию, оберегая ее и одаривая привилегиями, независимо от того, какая эта аристократия – политическая или нет, аристократия по рождению или возникшая в результате отбора и воспитания. Испокон века поощряемая властью аристократия крепла под этим солнцем, но такая жизнь под солнцем, такое привилегированное положение на определенной ступени развития неизбежно превращались в соблазни создавали предпосылки для разложения. Если рассматривать наш Орден как аристократию и с этой точки зрения попытаться проверить, насколько наше отношение к народу, к миру в целом оправдывает наше особое положение, насколько мы уже охвачены и поражены характерными болезнями аристократий – высокомерием, надменностью, сословным чванством, всезнайством, охотой жить на чужой счет, – у нас уже могут возникнуть некоторые сомнения. Допустим, нынешний касталиец послушен законам Ордена, трудолюбив, духовно утончен, но часто ли он умеет видеть свое место внутри структуры народа, мира, мировой истории? Разумеет ли он, в чем основа его существований, способен ли он ощутить себя всего лишь листком, цветком, ветвью или корнем живого организма, подозревает ли он, какие жертвы приносит ради него народ, доставляя ему пропитание и одежду, обеспечивая ему возможность получить образование и предаваться всевозможным научным занятиям? И много ли он думает о смысле нашего существования и нашего особого положения, имеет ли он правильное представление, о целях нашего Ордена и нашей жизни? Допуская исключение, многие и славные исключения, я склонен на все эти вопросы ответить отрицательно. Средний касталиец смотрит на мирянина и профана, возможно, и без презрения, без зависти, без злобы, но он не относится к нему как к брату, не видит в нем своего кормильца, не желает нести ни малейшей ответственности за то, что происходит там, в большом мире. Целью своей жизни он полагает культивирование науки ради нее самой или же просто приятные прогулки в садах образованности, охотно выдаваемой им за универсальную, хотя она, по сути, не такова.
Короче, наше касталийское просвещение, возвышенное и благородное, которому я, разумеется, многим обязан, для большинства тех, кто им обладает, не являются орудием или инструментом, не направлено на активные цели, не служит сознательно большим и глубоким задачам, но в некоторой степени служит лишь для самоуслады и самовосхваления, для формирования и культивирования различных интеллектуальных специальностей. Мне известно, что у нас есть много цельных и в высшей степени достойных касталийцев, не желающих ничего иного, как служить делу; это взращенные нами учителя, особенно те, кто трудится за пределами Касталии, вдали от мягкого климата и духовной изнеженности Провинции, кто ведет в мирских школах свою самоотверженную и неоценимо важную работу. Эти честные учителя, работающие вне Касталии строго говоря, – единственные среди нас, кто действительно оправдывает назначение Касталии, и только их трудами мы отплачиваем стране и народу за все то хорошее, что они для нас делают. Первейший и священнейший долг наш состоит в том, чтобы хранить и беречь для нашей страны и для всего мира тот духовный фундамент, который, как оказалось, является и весьма действенной основой этики, а именно: дух истины, на котором, кроме всего прочего, зиждется и справедливость. Это, конечно, ведомо каждому члену Ордена, но, заглянув в себя поглубже, большинство из нас будет вынуждено признать, что благоденствие мира, сохранение честности и чистоты духа за пределами нашей, содержащейся в такой чистоте Провинции отнюдь не является для нас важнейшей целью и вообще не очень нас интересует; мы полностью предоставили мужественным учителям, работающим вне Провинции, погасить наш долг миру и хотя бы отчасти оправдать привилегию наших мастеров Игры, астрономов, музыкантов, математиков наслаждаться всеми интеллектуальными благами. Из той же нашей надменности, того же кастового духа, о которых уже говорилось, вытекает, что мы не особенно задумываемся, заслужили ли мы эти привилегии своим трудом; немало наших собратьев считают особой своей заслугой выполнение предписанных Орденом материальных ограничений в образе жизни, словно это их добродетель, словно это делается исключительно ради них самих, между тем как это лишь минимальная отдача за то, что страна обеспечивает наше касталийское существование.
Я ограничусь указанием именно на эти внутренние опасности и ущерб, они немаловажны, хотя в спокойные времена они еще долгое время не стали бы для нас реальной угрозой. Однако мы, касталийцы, зависим не только от нашей морали и нашего разума, но в большой степени и от положения в стране, и от воли народа. Мы едим свой хлеб, работаем в своих библиотеках, строим себе школы и архивы, но если народ больше не захочет или не сможет давать нам средства на это, если страна обеднеет, начнется война или разразятся другие бедствия, нашей жизни и ученой деятельности в единое мгновение придет конец. Может настать день, когда страна посмотрит на свою Касталию и ее культуру как на роскошь, которую она уже не может больше себе позволить, и, вместо того чтобы добродушно гордиться нами, отринет нас как бездельников и вредителей, как лжеучителей и врагов – вот каковы опасности, подстерегающие нас извне.
Я ограничусь указанием именно на эти внутренние опасности и ущерб, они немаловажны, хотя в спокойные времена они еще долгое время не стали бы для нас реальной угрозой. Однако мы, касталийцы, зависим не только от нашей морали и нашего разума, но в большой степени и от положения в стране, и от воли народа. Мы едим свой хлеб, работаем в своих библиотеках, строим себе школы и архивы, но если народ больше не захочет или не сможет давать нам средства на это, если страна обеднеет, начнется война или разразятся другие бедствия, нашей жизни и ученой деятельности в единое мгновение придет конец. Может настать день, когда страна посмотрит на свою Касталию и ее культуру как на роскошь, которую она уже не может больше себе позволить, и, вместо того чтобы добродушно гордиться нами, отринет нас как бездельников и вредителей, как лжеучителей и врагов – вот каковы опасности, подстерегающие нас извне.
Если бы я попытался разъяснить все это среднему касталийцу, мне пришлось бы прежде всего обратиться за примерами к истории, и при этом я бы натолкнулся на известного рода пассивное сопротивление, на известного рода, если угодно, ребяческое непонимание и безучастность. Интерес к всемирной истории у нас, касталийцев, как вы знаете, крайне слаб, большинство из нас обнаруживает не только отсутствие такового интереса, но даже несправедливое и, я бы сказал, неуважительное отношение к истории. Такое рожденное равнодушием и чувством превосходства небрежение к всемирной истории нередко возбуждало во мне желание исследовать причины этого феномена, и я пришел к выводу, что их имеется две. Во-первых, мы считаем исторические факты попросту маловажными, имеющими второстепенное значение, – я, конечно, разумею не историю духа и культуры, к ней мы относимся с полным уважением; всемирная история, по мнению касталийцев, это цепь жестоких схваток за власть, за богатство, земли, сырье, деньги – словом, за ценности материальные и квантитативные, то есть, с нашей точки зрения, низменные и даже достойные презрения. Для нас семнадцатое столетие есть эпоха Декарта, Паскаля, Фробергера, Шютца, а не Кромвеля или же Людовика XIV. Вторая причина нашего нерасположения к всемирной истории кроется в нашем традиционном и по большей части, как я полагаю, обоснованном недоверии к определенному методу рассмотрения и интерпретации исторических фактов в эпоху упадка, еще до основания нашего Ордена, – методу, к которому мы с самого начала не питали ни малейшего доверия: это так называемая философия истории, наивысший расцвет ее и одновременно наиопаснейшее влияние мы находим у Гегеля, причем в следующем столетии эта философия привела к самой недопустимой фальсификации и пренебрежению духом истины. Пристрастие к так называемой философии истории мы считаем одной из главных примет эпохи падения духа и крупнейших политических схваток и борьбы за власть, той эпохи, что мы иногда называем «воинственным веком», чаще всего «фельетонистической эпохой». На развалинах этой эпохи, из борьбы за преодоление ее духа или ее бездуховности и возникла наша современная культура, возникли Орден и Касталия. В своем духовном высокомерии мы относимся ко всемирной истории, особенно к новейшей, примерно так, как, скажем, древнехристианский аскет и пустынник взирал на театр мирской суеты. История представляется нам ареной борьбы вздорных мод, звериных страстей, похоти, алчности и властолюбия, кровожадности и насилия; это разрушения и войны, честолюбивые министры, продажные генералы, стертые с лица земли города, и мы слишком легко забываем, что это лишь один из многих ее аспектов. И прежде всего мы забываем, что сама наша Касталия – тоже часть истории, нечто «ставшее» и потому осужденное на умирание, если мы утратим способность к дальнейшему становлению и росту. Мы сами – история, и мы ответственны за всемирную историю в целом и за наше положение в ней. Вот этого сознания ответственности нам очень недостает.
Если мы бросим взгляд на нашу собственную историю, на период возникновения нынешних педагогических провинций в нашей стране и в некоторых других, на возникновение орденов и иерархий, в том числе и нашего Ордена, мы очень скоро убедимся, что наша иерархия и наш дом – дорогая Касталия – были основаны отнюдь не теми, кто относился к мировой истории столь же разочарованно и высокомерно, как мы. Наши предшественники, основатели Касталии, начинали свое дело в конце воинственной эпохи, когда мир лежал в развалинах. Мы привыкли односторонне объяснять положение, сложившееся в мире к началу первой из так называемых мировых войн, ссылаясь на то, что именно тогда духовное начало потеряло всякую ценность и служило грозным владыкам лишь второстепенным, при случае применявшимся оружием борьбы, в чем мы видим следствие фельетонистической коррупции. Конечно, нетрудно констатировать бездуховность и грубость, отмечавшие в те времена борьбу за власть. Я говорю о бездуховности не потому, что не хочу замечать импонирующих достижений того времени по части интеллекта и методики, но потому, что мы привыкли неизменно рассматривать дух в первую очередь как волю к истине, между тем как злоупотребление духом в тогдашних битвах по всей видимости ничего общего с волей к истине не имеет. К несчастью для той эпохи, беспорядочной динамике, возникшей из неимоверно быстрого количественного роста человечества, не были противопоставлены мало-мальски твердые нравственные устои; то, что еще осталось от них, было вытеснено лозунгами дня, и, изучая ход этой борьбы, мы наталкиваемся на поражающие и страшные факты. Совершенно так же, во времена вызванной Лютером церковной схизмы за четыре столетия до этого, весь мир внезапно наполнился тревогой: повсюду вспыхивали беспорядки, возникали фронты сражений, повсюду стремительно разгоралась жестокая, непримиримая вражда между старым и молодым, между отчизной и человечеством, между красным и белым, и мы не способны в наше время хотя бы мысленно реконструировать мощь и внутреннюю динамику этого «красного» и «белого», равно как подлинные смыслы и значения тогдашних девизов и кличей, не говоря уже о том, чтобы понять или сопережить их; как и во времена Лютера, мы видим во всей Европе, более того, на доброй половине земного шара, как верующие и еретики, молодые и старые, поборники прошлого и поборники будущего в воодушевлении или отчаянии избивают друг друга; вновь и вновь линия фронта шла через карты стран, через народы, через семьи, и не приходится сомневаться, что для большинства самих борцов или хотя бы для их вождей, все это было полно величайшего смысла, мы не можем отказать многим предводителям и идеологам тех битв в некой примитивной вере в свои идеи, в некой убежденности, как это тогда было принято называть. Во всех концах земли сражались, убивали и разрушали, и обе стороны делали это с твердой верой в то, что они сражаются во имя бога и против дьявола.
Для нас эти дикие времена высокого энтузиазма, дикой ненависти и совершенно неописуемых страданий как бы не существуют, что само по себе достаточно странно, коль скоро та эпоха тесно связана с возникновением всех наших институций и являет собой их предпосылку и первопричину. Сатирик сравнил бы это забвение с забывчивостью, какую проявляют приобщившиеся к знати авантюристы касательно своего происхождения и своих родителей. Уделим еще немного внимания этой воинственной эпохе. Я изучил некоторые относящиеся к ней документы, причем интересовался не столько порабощенными народами и разрушенными городами, сколько поведением в те времена служителей духа. Им приходилось трудно, большинство не устояло. Находились и мученики, как среди верующих, так и среди ученых, и их мученичество и пример даже в те привычные ко всяким ужасам времена не прошли бесследно. И все же большинство представителей духовного мира не вынесло гнета этой эры насилия. Одни подчинились и предоставили свои таланты, знания и методы к услугам власть имущих, до нас дошло изречение одного тогдашнего профессора высшей школы в республике массагетов: «Сколько будет дважды два, решает не факультет, а наш господин генерал». Другие шли в оппозицию, оставаясь в ней до тех пор, пока могли действовать более или менее безнаказанно, и выступали с протестами. Рассказывают, что один всемирно известный писатель подписал за один год – это можно прочесть у Цигенхальса – свыше двухсот таких протестов, предостережений, воззваний к разуму и т.д., вероятно больше, нежели он в действительности мог прочитать. Но большинство научилось молчать, научилось терпеть голод и холод, жить подаянием и прятаться от полиции, одни преждевременно умирали, а те, кто оставался жив, завидовали умершим. Весьма многие наложили на себя руки. И в самом деле, положение ученого или литератора не приносило ни радости, ни почета: тот, кто шел служить власть имущим и их лозунгам, получал место и хлеб, но также и презрение лучших из своих коллег, а в придачу ощутительные укоры совести; тот, кто отказывался от такой службы, должен был голодать, жить вне закона и умирать в изгнании или в нищете. Это был жестокий, неслыханно суровый отбор. Быстро пришли в упадок не только научная работа, если она не служила целям борьбы за власть, но и школьное дело. Особенно пострадала историческая наука, которую главенствовавшие в данную минуту нации приноравливали исключительно к себе, без конца упрощали и перекраивали; философия истории и фельетон внедрялись повсюду, вплоть до школ.
Достаточно подробностей. То были времена бурные и дикие, времена хаоса и вавилонского столпотворения, когда народы и партии, старики и молодежь, красные и белые перестали понимать друг друга. И наконец, когда народы уже истекли кровью и погрязли в нищете, родилось все более неудержимое стремление одуматься, вновь обрести общий язык, вернуться к упорядоченности, к добрым нравам, к истинной мере вещей, к такой азбуке и такой таблице умножения, которые не продиктованы интересами властей и не подвержены ежеминутным изменениям. Возник неимоверный голод по истине и праву, тяга к разуму, к обузданию хаоса. Этому вакууму в конце насильнической и устремленной на внешнее эры, этой невыразимо настоятельной потребности начать все сначала и обрести порядок мы и обязаны созданием Касталии и нашим в ней существованием. К ничтожно малой кучке смелых, подлинно интеллектуальных людей, истощенных голодом, но по-прежнему несгибаемых, стало возвращаться сознание их силы, в их аскетически-героической самодисциплине стали вырисовываться порядок и организованность; повсюду, маленькими и крошечными группками они возобновили свою работу, упразднили лозунги, и снизу, с самого первого камня вновь заложили здание духовности, научного исследования, обучения, просвещения. Строительство пошло успешно, из жалких, но героических начатков оно постепенно выросло в великолепное сооружение, на протяжении ряда поколений были созданы Орден, Воспитательная Коллегия, школы элиты, архивы и музеи, специальные учебные заведения и семинары. Игра – и вот сегодня мы, наследники этих людей, обитаем в этом почти чрезмерно великолепном здании и наслаждаемся его богатствами. И – повторю это еще раз – расположились мы в нем как благополучные и немного беспечные гости, мы ничего больше не желаем знать ни о страшных человеческих жертвах, послуживших ему фундаментом, ни о печальном опыте, какой достался нам в наследство, ни о всемирной истории, которая воздвигла или допустила существование нашего здания, поддерживает нас и снисходит к нам сегодня и, возможно, будет поддерживать еще некое число касталийцев и Магистров после нас, но в один прекрасный день обратит в прах и пепел наше здание, как она разрушает и поглощает все, что сама взрастила.
Теперь я расстаюсь с историей и, применительно к сегодняшнему дню и к нам самим, прихожу к такому итогу: наша система и Орден уже перешагнули через наивысшую точку расцвета и счастья, отпускаемых порой прекрасному и желанному по загадочной прихоти истории. Мы клонимся к закату, он, быть может, затянется надолго, но уже не выпадет нам на долю ничего более возвышенного, более прекрасного и желанного, чем выпадало до сих пор, – дорога наша идет под гору; исторически, я думаю, мы уже созрели для того, чтобы упасть, и это, без сомнения, сбудется, пусть не сегодня и не завтра, но послезавтра. Я заключаю это не только из непомерно морализирующей оценки наших достижений и способностей, я заключаю это гораздо более на основе тех движений, какие, я вижу, назревают во внешнем мире. Близятся критические времена, во всем уже сказываются их приметы, мир намерен вновь переместить свой центр тяжести. Готовится перемена власти, она не может совершиться без войн и насилия; угроза не только миру, но жизни и свободе идет с далекого Востока. Как бы ни тщились наша страна и ее политики соблюдать нейтралитет, как бы ни был единодушен наш народ (чего в действительности нет) в своем желаний сохранить все в прежнем положении и оставаться верным идеалам Касталии, все будет напрасно. Уже сегодня довольно отчетливо раздаются голоса отдельных членов парламента о том, что Касталия – слишком большая роскошь для нашей страны. Как только дело дойдет до серьезных военных приготовлений, хотя бы только ради обороны, – а это произойдет довольно скоро, – нашей стране придется прибегнуть к строжайшей экономии и, несмотря на самое благожелательное отношение к нам правительства, большинство этих мер неминуемо заденет и нас… Мы горды тем, что Орден и незыблемость духовной культуры, им обеспечиваемая, требуют от страны довольно скромных затрат. В сравнении с другими эпохами, например, ранне фельетонистической, с ee роскошно содержавшимися высшими школами, с ее бесчисленными тайными советниками , и дорогостоящими институтами, эти жертвы действительно невелики, и уж совсем ничтожны, если сравнить их с теми средствами, какие поглощались в воинственную эпоху войной и подготовкой к ней. Но именно эта подготовка к войне в скором времени сделается опять высшим законом, в парламенте вновь одержат верх генералы, и, если народ будет поставлен перед выбором – пожертвовать Касталией или же подвергнуть себя опасности войны и погибели, легко предвидеть, как и за что он будет голосовать. И тогда, безо всякого сомнения, возобладает воинственная идеология, она с особой силой завладеет молодежью, возобладает мировоззрение лозунгов, под знаком которых ученые и ученость, латынь и математика, просвещенней культура духа лишь постольку будут иметь право на существование, поскольку они могут служить целям войны.
Волна уже катится, придет час, и она смоет нас. Быть может, это хорошо и необходимо. Но в ожидании этого мои высокочтимые коллеги, нам надлежит, в меру нашего понимания событий, в меру нашей прозорливости и смелости воспользоваться той ограниченной свободой решений и действий, что дарована человеку и превращает всемирную историю в историю человечества. Мы можем, если хотим, закрыть глаза на опасность, ибо она еще довольно далека; скорее всего мы, нынешние Магистры, в покое доживем свои дни и в покое встретим свой смертный час до того, как опасность надвинется близко и станет заметной для всех. Но для меня, да и, наверно, не для меня одного, было бы невозможно наслаждаться таким покоем с чистой совестью.
…
Волна уже катится, придет час, и она смоет нас. Быть может, это хорошо и необходимо. Но в ожидании этого мои высокочтимые коллеги, нам надлежит, в меру нашего понимания событий, в меру нашей прозорливости и смелости воспользоваться той ограниченной свободой решений и действий, что дарована человеку и превращает всемирную историю в историю человечества. Мы можем, если хотим, закрыть глаза на опасность, ибо она еще довольно далека; скорее всего мы, нынешние Магистры, в покое доживем свои дни и в покое встретим свой смертный час до того, как опасность надвинется близко и станет заметной для всех. Но для меня, да и, наверно, не для меня одного, было бы невозможно наслаждаться таким покоем с чистой совестью.
…