Я жил в небольшой хижине на ранчо в часе езды от Сакраменто. Вокруг расстилались бесконечные зелёные поля Калифорнии, по вечерам я любовался золотыми закатами, медленно уползавшими за холмы, а ночью можно было слышать, как вдалеке беспорядочно воют возбуждённые койоты.

Делать было особо нечего, я днями прохаживался то на восток, то обратно на запад, лениво разглядывая остальные ранчо поблизости. Все они были похожи, но при этом у каждого была своя изюминка — например, над воротами одного гордо возвышалась выкованная надпись: «Ранчо Петухов». Каламбур перевода и двойных смыслов — я про себя каждый раз по-детски хихикал, проходя мимо.

Ещё одно ранчо запомнилось тем, что там на заборе, увенчанном колючей проволокой, висел издохший и уже полусгнивший труп койота — глаза его были выедены, тело обвисло и выглядело так, будто его выпотрошили. Стоял невыразимый запах смерти. Я каждый раз морщил нос от этого зрелища.

На том же ранчо, где жил я, обитало три огроменных самых что ни на есть живых пса, каждый, наверное, килограмм по семьдесят, — леонбергеры, могучие твари из мира собак, приветствовавшие меня настороженным лаем издалека, но по мере моего приближения, когда я возвращался с прогулок, непременно становившиеся самыми добрыми из всех псов, что я когда-либо встречал.

В хижине, справа от моей кровати, висел портрет молодой девушки, а под ним были выведены годы: «1993 — 2020». У девушки были добрые глаза, она улыбалась. Однажды хозяйка отстранённым тоном заявила, что это её дочь — её дочь трагически погибла уже почти пять лет назад, и муж хозяйки, Найл Фриман, по сей день не может оправиться от потери: он мало с кем заговаривает, постоянно смотрит куда-то вниз, а в мыслях у него, наверно, сущая преисподняя.

Хозяйка Шелли выглядела более жизнерадостной. Она время от времени угощала меня яйцами куриц, которых содержала тут же, на ранчо, и с которыми, кстати, в дружбе и согласии проживало две утки — их Шелли когда-то собственноручно откуда-то там спасла. Несмотря на то, что я уже давно не был фанатом яичницы, я бережно складывал яйца на кухонном столе, боясь показаться невежливым.

По утрам я заваривал чай и долго-долго смотрел на поля. С первыми лучами солнца воробьи начинали задорно чирикать и то летать по кустам, то копаться в ещё мокрой от росы траве. Потом неизменно в небе проносился гнездовавшийся рядом ястреб — его крылья издавали звуки, как будто ухала сова, а вдалеке, на Ранчо Петухов, с земли лениво поднимались лошади и шли пастись под тенью раскидистых дубов, листва на которых только начинала появляться.

Пару раз я видел, как вдалеке, возле мастерской, где стояла вся техника теперь уже неполной семьи Фриман, проскользала тусклая, почти незаметная тень слегка сгорбившегося Найла. Всего лишь однажды мне довелось с ним заговорить. Он зашёл ко мне в хижину, чтобы починить барахливший кондиционер, немного раздражённо разобрал механизм, покопался в нём и уже собирался уходить, когда я поблагодарил его и спросил, как это принято в штатах, откуда он родом.

Найл на секунду замер на месте, повернулся ко мне и, всё ещё смотря в пол (его глаза были голубые и затуманенные), ответил:

— Оклахома.

День, кажется, на третий или четвёртый я проснулся совершенно измотанным. Причина была простая — на самом деле поспать мне практически не удалось. Всю ночь по хижине — то на столе, то под кроватью, то на диване — бегала мышь. Я всё никак не мог сомкнуть глаз и только под утро задремал на какие-то короткие полчаса.

На следующую ночь всё повторилось. Маленькие перебежки животного, стук каких-то предметов, уроненная со стола ложка и прочее. Во мне накипал гнев, и я подумал про мышеловку — этот безобразный девайс, придуманный невыспавшимися живодёрами, но теперь, среди мрачной ночи, казавшегося не таким уж и антигуманным.

Наутро я всё-таки подобрел и нашёл компромисс — живоловка! Я поймаю чёртову мышь, не взяв на себя грех убийства.

В пластмассовой бутыли на галлон я отрезал верх и насыпал внутрь крошки хлеба, кешью и немного тофу (всё, что у меня было) — похоже, я параллельно собирался приучить мышь ещё и к здоровому питанию — и поставил её на пол. К верху бутыли вела дощечка с годами «1993 — 2020» на ней, которую для этих целей пришлось позаимствовать из-под портрета у кровати, чтобы мышь беспрепятственно могла подобраться к живоловке, в приступе жадности упасть на дно бутыли и уже никогда оттуда не выбраться — до тех пор, пока я не проснусь после долгого сладкого сна и не отнесу её в поле за два километра от хижины, туда, где висит дохлый койот.

Спал я опять плохо, хотя и чуть лучше, чем в прошлые разы. Потирая от предвкушения ладони, я выпрыгнул утром из постели и подбежал к бутыли — в надежде обнаружить в ней свою обескураженную жертву, но внутри никого не было, а сама бутыль была безнадёжно пуста — ни кешью тебе, ни даже хлебных крошек. Только чуть-чуть понадкусанный кусочек тофу одиноко лежал на дне.

– Ах ты ж сука... – процедил я сквозь зубы и в тот же вечер взялся сооружать усовершенствованную модель ловушки.

На сей раз я в верхней части бутыли проделал сбоку небольшое отверстие — достаточное, чтобы в него пролезла мышь, но недостаточное, чтобы из бутылки можно было выпрыгнуть. Всё остальное повторил, как и прежде, — хлеб, кешью и дощечка в качестве мостика к смерти. Про себя я горько усмехнулся — ну вот, уже начинаю подстраиваться под вкусы мыши и не подкидываю ей тофу. А ещё я понял, почему в эту ночь мне удалось поспать чуть дольше прежнего: мышь нормально себе отужинала царскими орехами с хлебом и не стала всю ночь шариться по хате.

Утром всё было подчистую съедено и внутри никого, разумеется, не оказалось. Сон, как и прежде, был нервный и прерывистый: осознание того, что по мне в ночи может туда-сюда сновать хитрая мышь (или крыса? — начинало вопрошать моё разыгравшееся воображение), не давало как следует расслабиться и поспать.

Третья модель ловушки выглядела уже совсем по-взрослому: я срезал только горлышко, оставив невероятно узкое отверстие на невероятно большой для мышки высоте. Но и с этой моделью та справилась легко — утром меня встретила пустая бутыль и мои покрасневшие от недосыпания глаза в зеркале.

Всё это становилось совсем не смешно.

Совершенно пав духом — человек не может одолеть грызуна! — я утром без какого-либо энтузиазма смотрел на восходящее солнце и воробьёв, больше совсем не казавшихся забавными, когда вдруг меня посетила идея. Я кормлю эту скотину уже несколько дней лучшими продуктами в округе, но зачем я делаю это в самой хижине?!

В тот же вечер свою усовершенствованную конструкцию из бутыли, еды и импровизированного мостика я выставил за дверь, на порог хижины. Пусть жрёт снаружи, что это ей — Франция, что ли (я не знаю, почему Франция)? Я не прочь подкармливать мышь, лишь бы она дала мне в конце концов выспаться.

Всю ночь было тихо, как в мертвецкой. Я проснулся гораздо позже рассвета, и на моём лице играла сладкая улыбка — я, чёрт подери, выспался, выспался наконец! Меня переполнял восторг от собственной находчивости. Я подкормил мышь на улице, и, соответственно, у неё не возникло надобности вторгаться ночью в моё жилище.

Но корм в бутылке был нетронут. Меня это озадачило. Где же тогда всю ночь была мышь? Может, зря я так с ней? Может, обиделась, что я выставил еду на улицу?

Несколько ночей подряд я продолжал выставлять живоловку с подкормкой на порог, сам про себя задаваясь вопросом, что про это всё думают Шелли с Найлом, когда проходят мимо и видят у двери бутыль с какими-то крошками и кешью внутри и наклонной дощечкой с годами жизни их дочери. Возможно, думают, что я рехнулся.

Я всё ещё представлял, как победоносно вытряхиваю мышь рядом с трупом койота — там, где стоит прелый запах смерти, — мыши в назидание. Этот койот не просто взял и умер. Его смерть была долгой и мучительной. Пытаясь перепрыгнуть ограду, он брюхом напоролся на колючую проволоку и так там и застрял — долго, видимо, ещё трепыхаясь и пытаясь освободиться, в попытках этих только сильнее разрывая свою плоть.

Но мышь больше не появлялась. Лишь в последнюю ночь я услышал, как она крадётся где-то под плитой, потом на секунду-другую замирает и снова убегает куда-то — теперь уже навсегда.

Я спал как ребёнок и слышал, как ночью выли койоты.

Наутро мне вспомнилось «Ранчо Петухов». Я негромко хохотнул и заварил себе чай. Один из псов медленно подошёл ко мне и положил слюнявую морду на колено. Он посмотрел на меня, а я ему ответил:

— Ранчо Петухов, представляешь?! Вот же у людей воображение.

В дверь постучали. Я открыл. Шелли принесла свежих яиц и апельсинов — последние она только что сорвала с дерева в саду.

— Весна! — прокомментировала Шелли.

На живоловку она, кажется, на обратила внимания, а я внимательно, принимая дары, посмотрел ей в глаза.

Шелли бесспорно была жизнерадостной пенсионеркой, но во взгляде у неё можно было различить далеко куда-то запрятанную боль. На ум пришёл образ Найла, немного сгорбленного и всегда растерянно смотрящего себе под ноги. Шелли покосилась на портрет дочери и, криво улыбнувшись, сказала, что рада будет, если я приеду погостить к ним ещё. Кроме того, у них есть пустующий дом на севере Айдахо, из окон которого можно видеть Канаду, — я могу приехать к ним и туда, в любое время года.

В тот день я в последний раз видел тень Найла. Он сидел, склонившись над каким-то механизмом размером с ящик, голову он обхватил руками. Я подумал, что в мире есть механизмы, которые уже не починить.

Яйца и апельсины я аккуратно сложил на столе. Потом убрал с порога живоловку, так и не пригодившуюся, выпил на веранде чай и снова увидел, как грациозно рассекает в небе ястреб.

Наверное, ищет жертву, подумал я. Мышь.

Джесси я сегодня встретил вечером на кухне, но событием было не это, а то, что он впервые за всё время моего здесь пребывания не разговаривал по телефону. Он просто стоял и отсутствующим взглядом сверлил пустую столешницу. Я с ним поздоровался, выведя беднягу из экзистенциального ступора.

Оказалось, он просто ждал свою пиццу. Двадцать минут назад он заказал пиццу и с тех пор стоит здесь и, как истинный дзен-мастер, смотрит на то место, где эта пицца окажется, когда её привезут.

Я пожал плечами – у каждого свои заморочки – и стал готовить ужин, как вдруг раздался звонок. Джесси мгновенно исчез и через минуту вернулся с тремя коробками пицц.

– Я очень голодный, – виновато признался он (я вспомнил, как недавно он кому-то говорил по телефону, что он на тридцатидневном голодании) и поставил коробки на то самое место, которое до этого мозолил глазами. – Хотя вообще, – продолжил Джесси, – обычно я питаюсь очень полезными продуктами, но сегодня вот решил себя побаловать.

Так говорят все поклонники здорового питания, которые то и дело жрут всё, что попадается под руку и что обязательно должно быть максимально вредным. Я весьма сочувствую таким людям, потому что сам временами тому не исключение.

Через пару кусков настроение у Джесси явно улучшилось, а вина за плохую диету куда-то бесследно испарилась. Но душевный подъём длился недолго. Джесси вспомнил, что сейчас проходит шестую ступень лечения от сексуальной зависимости, и снова помрачнел.

Три года назад, сказал он, уже как-то отчаянно запихивая пиццу в рот и время от времени совершенно без смущения поправляя своё хозяйство, он встречался с одной девушкой. Тогда он из Канады переехал в Калифорнию, в сёрферский городок с духовным уклоном под названием Энсинитас. Там они с ней прожили душа в душу, а вернее будет сказать «тело в тело», добрых шесть месяцев. Конечно, потом последовала классическая любовная развязка – она стала встречаться с кем-то другим, а Джесси, обречённый и разбитый, решил уехать в Боулдер, Колорадо – туда, где мы, собственно, и были сейчас. Его же ненаглядная улетела в Остин, Техас, с другим, где благополучно «шароёбилась» два ближайших года. Но потом…

Тут Джесси в задумчивости остановился.

– Чтоб ты понимал. Сейчас я в этой долбанной программе от зависимостей. Каждый этап длится месяц. Например, чётвертый шаг – это когда ты пишешь бесконечный список всех, кто когда-либо подложил тебе свинью, сделал какую-нибудь падлу ну и тому подобное. Короче, нужно выписать все ситуации, когда ты на кого-то злился. Ну это так тебе, в общем, для понимания. Там ещё много всяких деталей, нюансов, ты понял. Пятый шаг – это я созванивался со своим, так сказать, ментором, наставником и гуру, я зачитывал ему всю эту дичь, а он давал мне обратную связь. – Джесси внезапно засмеялся: – Обратную связь, ха-ха, вот идиоты! А шестой шаг… – Он снова стал серьёзным. – На шестом этапе ты составляешь список всех своих херовых черт характера, коих у меня, – тут он внимательно на меня посмотрел, – и, должно быть, у тебя выше крыши, понял? Такой вот жесткач. Трезво на себя смотришь, так сказать, и говоришь: вот тут я говнюк, вот тут я вообще сволочь и так далее.

Джесси уже вторую неделю занимался обнаружением у себя «херовых черт» и давалось ему это весьма несложно. Оказалось, он просто настоящая находка для любого фаната «херовых черт» – у него их было бесконечное множество.
Но основное, конечно же, – это была его сексуальная зависимость. Не то чтобы он сношался со всеми подряд – нет, он сношался выборочно и только с одной партнёршей, но делал это очень настойчиво и без должных перерывов. А потом не мог от этой особы уйти и выбросить её из головы, даже когда она уже была в Техасе.

Короче, неделю назад эта его бывшая возлюбленная, не поладив с техасцем, переехала в Боулдер, и Джесси не смог устоять. У них было свидание, бурный секс, цветы, потом приглашение на концерт, которое барышня уже отвергла, – оказалось, на концерт она шла с другим.

С техасцем или нет, я уточнять не стал, ибо Джесси за десять минут умудрился от расстройства души впихнуть в себя тридцатидюймовую пиццу, и на подходе была вторая – мне стало его жалко.

– Так-то я, – повторил он, видя, как внимательно я за ним наблюдаю, – придерживаюсь правильной диеты, ты не подумай…

Разделавшись со второй пиццей, Джесси снова повернулся ко мне, поправил прибамбасы и горячо произнёс:

– Бабы!

Я хотел подсказать ему две его дополнительные херовые черты – во-первых, поправлять член у людей на глазах (как бы это ни звучало) не очень вежливо, во-вторых, его обжорство на фоне сексуально расстройства до добра не доведёт, – но опять же не стал, видя, как его хмурый силуэт, захватив с собой третью коробку пиццы, медленно исчезает в тёмном коридоре.

Сам поймёт. У него на это ещё целых две недели.

Открыл тут случайно один из своих неопубликованных романов — и читаю:

«Да только вот Парижское утро никого из нас, даже собаку, совсем не радовало: какие-то люди кричат на Веню, хотя видят же, видят, что человек устал, отдыхает, а они нет – пинают его, как паскуду, палкою или дубиной, пытаются припугнуть и меня, когда мне совсем не до этого, а потом позорно прогоняют к горизонту, вместе с псом, или мы сами прогоняемся, хоть и не так-то просто нас сломить, прогнать и выгнать, хоть и горизонт совсем не близок, а очень даже далёк, хоть и тиранит похмелье наше тонкое сознанье, наполняя сосуды тел беспокойством, тщетой и каким-то неприятным привкусом душегубства и предстоящих испытаний...

– А так как выбора у нас другого нет, – вдруг начал Веня откуда-то с середины, – то другого выбора у нас и не остаётся: придётся, как всегда, пройти этот путь до конца, – сказал он, аллегорически явно на что-то намекая, но мне его намёк был непонятен.

Увидев отупение на моём лице, Веня пояснил:

– Я имею в виду, что нужно пива. Ледяного. Срочно.

– Не знаю, Веня, не знаю... Гастрономами в этом Париже как-то и не попахивает. Ни гастрономами, ни чем-либо ещё. Посмотри вокруг – тут ничего нет, одно только запустение. Лучше окунись.

Я разделся догола и залез в воду, а потом попросил Веню поставить на телефоне Шуберта октет фа мажор. Мы всегда слушали эту симфонию, когда брала тоска и нужно было отвлечься от дурных предчувствий, тревоги и набухающего в черепе мозга. Ведь Веню тоже мутит, я это знаю. Он никогда в этом не признаётся, таков уж Веня – даже в самых нечеловечных страданиях он будет улыбаться и говорить, что всё в полном порядке. Подмучивает его, а как же! А из-за его неспособности к опустошению желудка – так, может, ещё и хуже, чем мне, почём теперь знать? Вселенные людей никогда толком не пересекаются. Мы можем только догадываться и предполагать, но никогда, ни разу так до конца и не проникнемся ничьей натурой, кроме своей собственной.

И тем не менее Шуберт, каким бы он мудаком ни был (если был, конечно – нам этого тоже не узнать), сочинял прекрасные вещи».

Невестка прислала зарисовку о моей племяннице Стеше:

«Жду Стешу с занятий в коридоре. Не вижу, что происходит, но слышу, что играют в крокодила. Загадывает Стеша. Учительница угадывает: «Идущий человек», Стеша: «нет». Учительница: «Путешественник», Стеша: «нет». Короче, учительница сдается, Стеша: «Это мой дядя Паша, который путешествует по Америке и пьет много пив!»

У меня к Стеше один вопрос: откуда инфа про пиво, если я перестал его пить до того, как она родилась?

К невестке у меня другой вопрос: почему она до сих пор не опубликовала книгу заметок о моей племяхе? (у неё их буквально тысячи)

И наконец у меня вопрос к самому себе, скорее даже претензия: это ж как надо было в своё время бухать, чтобы слухи об этом пронзили годы, достигнув мою племяху аж в 25-ом году третьего тысячелетия?

А помните, зимой 2016 года я сел в машину в солнечной Калифорнии и отправился в заснеженную Канаду с ящиком водки в багажнике? Ну так вот вам история, которую я тут откопал под слоем пыльных лет:

«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлебывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.

– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на ударных. Хочешь с нами?

У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой вискаря, которую припас для кемпинга, и сказал:

– Ну вот, теперь я готов.

Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только виски. Мы стали пить.

Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.

– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.

– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.

Он дал нам по сигарете. Мы закурили.

– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.

– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.

Брэд внимательно посмотрел на меня:

– А я ведь бухой, – говорит.

– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.

– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.

Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.

– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.

– Ветер.

– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?

– Это мое имя – Ветер.

– Твою мать, ты что, серьезно?

– Да, – безразлично ответил он.

На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:

– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?

– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.

Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:

– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.

"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.

– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.

– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.

Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".

– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?

– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку вискаря, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.

Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:

– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.

Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.

Мы посмеялись.

Ветер сказал:

– Ну раз такое дело, может пойдем в бильярд по партейке?

– А что, идея хорошая, – подтвердил я.

Мы опять вышли в зиму.

– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.

Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.

– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.

– Ты куда, – говорю.

– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.

Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.

Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.

– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.

Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.

Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.

– Ты где был? – спросили мы.

– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.

Мы заказали еще пива.

– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.

Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:

– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...

Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.

Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.

Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.

Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».

​Пока то да сё, успел выйти подкаст-интервью со мной, который снимали в прошлом году на Бали. Я уже благополучно забыл, как мы тогда уютно сидели у руин древнего храма, окружённые джунглями, а я выворачивал наружу перед камерой душу, рассказывая о том, как когда-то работал в найме (представляете, да?), был фотографом, музыкантом, прошёл 100-часовой ретрит медитации за 10 дней, участвовал в Бернинг Мэне и всё такое.

Но не стоит верить моим словам!! Вот тут можно посмотреть, как всё было на самом деле.

Ну а если ютюб у вас не того, то можно и послушать нашу сладкую речь вот тут.

​Ну что, мальчики и девочки. Помните, как я с 20 лет мечтал пройти путь Сантьяго? Да, и вот в прошлом году прошёл и меня до сих пор не отпускает. Как следствие, я как сумасшедший фанатик-миссионер (конечно же, не фанатик) хочу поведать об этом пути всем, везде и всегда.

Так вот, в результате всего магического и не очень в чикагской газете появилось интервью со мной про этот самый путь — как я тридцать дней кряду топал 800 км по Испании и почему это нужно сделать не каждому, а КАЖДОМУ и желательно ПРЯМО СЕЙЧАС.

Ссылка на статью вот: https://thereklama.com/pavel-tereshkovets-kazhdyy-shag-eto-shag-k-sebe

​Первое, что увидел, заселившись в лофт в Канкуне, — это успокаивающую табличку от хозяев, там говорилось заботливым тоном: у нас воду город подаёт с 8 утра до 4 дня, но вы не переживайте, ибо в здании есть свой собственный РЕЗЕРВУАР, который, как правило, истощается примерно к 5 вечера, потому что кто-то в здании всегда либо забывает выключить воду и сливает весь запас, либо у него протекает сливной бачок в унитазе. И дальше снова: но вы не переживайте, ибо всё равно завтра с 8 утра СНОВА подадут центральную воду!

Меня всё это не на шутку успокоило, потому что было уже 6 вечера, но, видимо, то ли сливной бачок починили, то ли не забыли закрутить кран — вода была, и я никак не мог этому нарадоваться. Представляете, вода! Отбери у человека, как говорится, а потом верни — и предела не будет его счастью.

В Новом Орлеане, когда прилетел туда около месяца назад поработать над книгой, мне в первый же день во Французском квартале не стесняясь и даже не переходя на шёпот предложили героин, травку и крэк – на выбор, что душа пожелает. В Сан-Франциско обычно мне предлагали ЛСД или грибы. В Лас-Вегасе и Нью-Йорке, как правило, настаивают на кокаине. А в Мексике вот предлагают раздуплиться марихуаной.

И каждый раз, когда я вежливо отказываюсь чем-либо вмазываться, на меня смотрят с большим удивлением, как будто, мол, очевидно же, что мне требуется доза, вон как скрутило, всем своим видом кричу: срочно нужна наркота, здесь и сейчас!

Правда, понятия не имею, когда это закончится и когда они перестанут втюхивать мне вещества средь бела дня на главных площадях мегаполисов. Мне ни-че-го не надо, отстаньте.

О чём говорят в Мексике? Я в Тулуме — но это наверное такая же Мексика, как Нью-Йорк — США, — захожу в кафе среди пальм под палящим небом, которое буквально плачет на нас жарой, заказываю завтрак —авокадо-тост, с которым трудно ошибиться даже в самом сердце хаотичной Америки, — и одним ухом подслушиваю разговоры вокруг — делать всё равно нечего. Одни болтают о предназначении, другие про энергии и чакры, у кого какие центры заполнены, а какие жаждут немедленного наполнения, третьи делают расклады таро, и я уже забываю про завтрак — всё хорошо, людям не всё равно, что происходит на самом деле, они думают дальше стен своего жилища и кучки песо в карманах, хотя и это тоже иллюзия, конечно, обыкновенный сон сумасшедшего, но иллюзия гораздо лучшая той, где превалируют обсыпанные бриллиантами дамские сумочки, бессмысленные карьеры, кровавая конкуренция, как будто мы решаем, кто останется в живых, инвестиции долларом в ещё один виртуальный доллар и джентрификация убитых районов Манхеттена с целью выжать из бетона и стекла максимальную прибыль — всё до последней капли.

Бали, Тулум, Седона, Эшвиль, может, части Петербурга, может, Боулдер и ещё много мест, где мне предстоит побывать, — всё это пузыри, на которых переливается заманчивая радуга, но теперь я могу выбирать, в какой из них погрузиться, я вонзаю вилку в желток и он, лопнув, неохотно растекается по белой тарелке вязким пятном, а я слушаю людей и чувствую на своём лице улыбку — побочный эффект нахождения того места, где тебе хорошо, и тех людей, с которыми тебе спокойно. Я вдыхаю запахи Карибского моря, тлеющего едким дымом копала и пота только вышедших с йоги, тут же оккупирующих весь залитый солнцем пятачок ресторана, — они заказывают сто литров матчи и пускаются в пространные разговоры обо всём на свете, кроме материального, — никто не возбуждается при упоминании кадиллака, белых перчаток, гольфа и немокнущей плитки для ванных комнат, приватных джетов и репутационных пожертвований в благотворительный фонд по борьбе с малярией или в поддержку грустящих коал — вот о чём говорят в Мексике, в которой я оказался.

Зимой 2016 года я сел в машину в Калифорнии и отправился в заснеженную Канаду с ящиком водки в багажнике. Вот история, которую я откопал под слоем пыльных лет:

«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлёбывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.

– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на барабанах. Хочешь с нами?

У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой водки, которую припас для кемпинга, и сказал:

– Ну вот, теперь я готов.

Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только спирт. Мы стали пить.

Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.

– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.

– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.

Он дал нам по сигарете. Мы закурили.

– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.

– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.

Брэд внимательно посмотрел на меня:

– А я ведь бухой, – говорит.

– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.

– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.

Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.

– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.

– Ветер.

– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?

– Это мое имя – Ветер.

– Твою мать, ты что, серьёзно?

– Да, – безразлично ответил он.

На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:

– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?

– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.

Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:

– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.

"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.

– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.

– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.

Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".

– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?

– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку водяры, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.

Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:

– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.

Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.

Мы посмеялись. Ветер сказал:

– Ну раз такое дело, может пойдем в бильярд по партейке?

– А что, идея хорошая, – подтвердил я.

Мы опять вышли в зиму.

– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.

Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.

– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.

– Ты куда, – говорю.

– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.

Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.

Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.

– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.

Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.

Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.

– Ты где был? – спросили мы.

– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.

Мы заказали еще пива.

– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.

Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:

– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...

Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.

Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.

Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.

Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».

Посиди пять минут в тишине. Где этот грохот всего, что обрушилось на тебя за последние десятилетия?

Тяжёлая свинцовая перина, придавившая тебя к камню. Не сдвинуться, только вязкая смола прошлого обволакивает каждую твою минуту, каждое воспоминание и каждое сейчас. Лабиринт, из которого никогда не выбраться.

Мраморные безликие стены ведут тебя дальше — всё темнее впереди, а далёкое прошлое тускнеет, то прошлое, когда казалось, что вместо стен шелестят камыши на соседнем озере и запах воздуха сладковат, пошловат и приторен.

Посиди в тишине этого мрака — там, где удары сердца глухо разносятся по мёртвым коридорам и никогда не возвращаются назад. Ты знаешь, что что-то потерялось, но оно слишком далеко и это невозможно вспомнить. Тебе страшно, но ты садишься — и начинаешь слушать.

Так что же в тишине?

Всё было придумано за тебя кем-то, эта громада воздвигнута не тобой. Ты принял её как эстафетную палочку. Ты же замечал, как все вокруг несутся к смерти, упрекая тебя в том, что ты не хочешь жить?

Ты в тишине, в которой миг становится вечностью. А все бегут, пока ты сидишь и слушаешь, как мимо проносятся их тяжёлые шаги, ты слушаешь, как от них на тебя несётся волна самообмана, статуса и хороших зубов, как у настоящей скаковой лошади. На трибуне рёв — кто кого обскачет, у кого будет медаль, которую через неделю забудут, а в следующем поколении переплавят на чьи-нибудь серёжки, серёжки какой-нибудь богатой привередливой старушки из Бронкса. Королевы Англии давно с нами нет, но разве вы думали о ней сегодня?

Пусть дадут мне порох — я посыплю им крыльцо. Пусть краской замажут окна — мы с тобой будем сидеть, пока теплом своих тел не расплавим свинец, что обожжёт нам ноги. Но мы будем сидеть — и слушать рёв тишины и случайной беспечности, родившейся из ничего и из которой всё равно ничего не получится.

Как не было всего — ни улиц, ни фонарей, ни стен из мрамора, придуманных нами; как не было всего — ни мира, ни мгновений, ни того тусклого света в самом начале, который ты до сих пор ещё немного помнишь, ведь там была надежда и по утрам тебе в почтовый ящик пока ещё не клали испачканные чернилами куски бумаги, этой маринованной бесчеловечности, заменившей собой небо.

Так никогда этого всего и не будет. И лишь одно ты в силах сделать: остановится, сесть и начать зачем-то слушать.

Из одного моего рассказа — повеселило: «Девушка была на каблуках и, таким образом, выходила выше моего роста. Поначалу это меня малость смутило, но потом я решил, что в постель она ложиться в каблуках не станет».

Тут (там) много чего произошло, пока меня там (тут) не было – полгода пожил в разных уголках Мексики (я об этом уже писал? как не писал?! значит, обязательно напишу!), пару месяцев изучал Гонолулу (в день моего отъезда одного сёрфера таки хапанула на туристическом пляже акула, хоть к моему пребыванию там это и не имеет никакого отношения – но интересно же изучать чужое горе!), а теперь (буквально только что, то есть час назад) оказался в Грузии, где никогда не бывал – и не просто так.

Вы спросите – а что ты делал этот час в Грузии, когда здесь не просто так оказался? Час — это как-то много для «буквально только что»! Я понимаю ваше негодование. И я вам отвечу — не по своей прихоти я этот час болтался в недрах аэропорта — меня с пристрастием досматривали.

У меня же с собой ничего нет, кроме рюкзака, и не было (как, и об этом не рассказывал? ну как же: я решил поставить эксперимент, и вот уже скоро будет год, как я езжу с одним только рюкзаком по всему свету). Я как раз накануне просмотрел все серии «Locked up abroad» и вот мой оранжево-рыжий образ + этот подозрительный одинокий рюкзак заставили службу охраны меня развернуть перед самым выходом из аэропорта и выпотрошить всё содержимое на пошарпанный коричневый стол (у нас в школе такие были у учителей — только у них сверху эти столы были накрыты массивным куском мутновато-зелёного стекла — как раз во избежание царапин, хотя столам это сильно не помогало — они всё равно как-то умудрялись быть поцарапанными) и потом долго-долго спрашивать меня о каждом предмете: а это что? а почему оно тут? а зачем вам столько БАДов? неужели вы выпьете все ПЯТЬ упаковок чая? а что это за чай и почему он стоит — тут глаза досмотрщика округлились — аж ЧЕТЫРЕСТА долларов? (пришлось объяснять, что в Мексике цены в песо указываются тем же символом, что и доллары) — потом он вытащил прозрачную целлофановую упаковку, набитую коричневым порошком, и вот тут я подумал, что придётся туго, но он только провёл пакетом у себя под носом, профессионально прищурив глаза, и продолжил копаться в моём тщательно упакованном рюкзаке (хорошо, не пришлось объяснять, что это травяной чай итд). Короче, это знак — страна пускает тебя со скрипом, а это значит, что когда скрип заканчивается, двери перед тобой распахиваются настежь.

Так вот в Грузии я не просто так, как уже сказал, — причин много, но вам, может быть, вот что интересно:

Во-первых, в июле в Гудаури я буду админить двухнедельный заезд в «лагере для взрослых» под названием «Смена» — если не слышали раньше о ней, то услышьте ж уже и проникнитесь, ибо «Смена» — это любовь с первого взгляда, это бархат на нежной коже безымянной любовницы и шёпот росы в утреннем похмельном тумане. Ну вы поняли — обязательно посмотрите, что за зверь!

А во-вторых, в конце июля буду — уже участником — на «писательском» заезде «Смены» — уже в Кахетии. Мы там будем.. впрочем, я не знаю, что конкретно мы там будем, но согласитесь звучит хорошо — писательская Смена (!) в волшебном местечке под названием Шато Шапито! Вот тут чуть подробнее.

Поэтому если кто хочет разделить с нами две недели в Гудаури или пописать с нами какие-нибудь тексты и вдохновиться шёпотом росы в утреннем тумане — пригоняйте на «Смену» и влюбляйтесь (в Смену и друг в друга, конечно, лагерь-то для взрослых)!