Борис Куприянов в статье на "Горьком":

В современной российской культурной ситуации закрытие магазина, прекращение деятельности издательства, просто отказ от чтения не являются всего лишь неудачей, провалом. Перефразируя слова лидера кадетов 110-летней давности, сегодня можно сказать так: «Провал — это измена!»
Может, это звучит очень пафосно, но посудите сами. Ведь шанс на то, что кто-то даже с «нормальным воображением» придет на наше место, очень мал. Решение закрыть магазин или издательство сейчас невозможно оправдать усталостью, или разочарованием, или даже неудобными коммерческими обстоятельствами. Закрыться сейчас, снять с себя ответственность — значит перечеркнуть всю свою предыдущую деятельность, обнулить ее. То есть если магазин или издательство закрываются в 2026 году, то, значит, их и не было. История движется так быстро, а эпохи сменяют друг друга так часто, что бывшее пять лет назад сегодня уже подобно существам из юрского или девонского периода. Подумаешь, всего-то и было между ними 200 миллионов лет!
Пойти на закрытие и прекращение работы недопустимо! Только агрессивное внешнее вмешательство, силовое уничтожение, то, что невозможно преодолеть собственными силами, переездами, мобилизацией всех ресурсов, может послужить если не оправданием, то хотя бы удовлетворительной причиной для прекращения работы.

Борис большей частью пишет про книгототорговцев и издательства, но мне представляется, что его тезис о невозможности (Борис сознательно утрирует) отступать с оставшихся позиций может быть расширен.
Тут разговор и о других площадках и институциях: фестивалях, премиях и т.д.
Хорошо помню призывы (перемежаемые проклятиями) в начале 2022 года - уходить из РЕШ, потому что там Захар Прилепин. Надеюсь, сейчас даже самим кричавшим очевидно, что это был ошибочный посыл.
Каждый год слышу голоса о необходимости не ходить туда-то или уйти оттуда-то, поскольку там X, Y, Z.
Мне кажется, это падение до удара. Сдача без боя.
И хотя в очень многих случаях мне самому было бы куда проще хлопнуть дверью, я каждый раз задумываюсь, что будет после. И в первую очередь, о том, на кого мы оставим аудиторию, наших читателей.

Приходите в этот четверг, 14 мая, послушать про интересное. Про деньги )
Сам я, правда, прочту не рассказ, а фрагмент романа, но тем не менее!

Одно из моих главных литературных впечатлений за последний год - определенно «Крууга» Анны Лужбиной.
Применительно к роману часто приходится слышать прилагательное «карельский»: миф, деревня, верования. Мне эта оптика не кажется подходящей. Несмотря на то, что действие в самом деле происходит на карельской земле, текст далек от акцента на региональном. Вообще, кажется, одна из наиболее серьезных ошибок – увидеть в романе Лужбиной оду карельским березам.
«Крууга» - история, прежде всего, универсальная. Крохотная деревня здесь - большая общественная модель. Со своей властью, своими революционерами и обывателями. Со столкновением архаики и модернизаторских прожектов. С потребностью выйти из бесконечного танца и невозможностью это сделать.
Поколение за поколением стремится вырваться из установленного (и для многих опостылевшего) порядка вещей, но все дороги ведут отнюдь не в Рим. Это надо принять, но не все к этому готовы. Немногочисленные уехавшие, обернувшись, обнаруживают, что не только люди, само пространство изменило очертания и сделалось чужим: норовит ускользнуть, изойти огнем.
Территория – как место, так и время - пропитана в романе особой магией. Границы между прошлым, настоящим и будущим нарочито размыты (и в целом не важны), что играет на ключевую метафору бесконечного хоровода.
При этом «золотой век» (детство ли одних героев, мифологические времена других), если он когда-то и был, безвозвратно прошел. Беда незаметно - как радиоактивный осадок – накапливается в людях, пейзажах и даже в предметах (разве что висящее на стене чеховское ружье уж слишком на виду). Можно ли ее избежать или сюжет прописан заранее – задолго до того, как за него взялась Анна Лужбина?
В «Крууге» нет обычных злодеев. А есть ли злодейство – зависит от того, глазами кого из героев решит смотреть читатель. Бандит ли местный «авторитет» Сухонос или единственный хранитель порядка? Женина семья – «свежая кровь» и благодетели или пришлые люди с маниловскими идеями? Еся – опасность или просто стрелка датчика, демонстрирующая крайнее значение (и значит, семена беды прорастают помимо человеческой воли)?
Сам автор, кажется, нигде не свидетельствует против своих героев. Она любит их одинаково, разве что Ярика и ведьму Ирму – немного сверх того. Авторская интонация – не просто взрослая, почти родительская. В то же время доброта для Лужбиной не милость, а естественное и единственно возможное отношение. И, пожалуй, состояние.
«Крууга» - добрая и страшная, и трогательная, и во многом утешительная (а во многом - неутешительная) книга.
Неожиданно зрелое произведение довольно молодого автора и тот редкий случай, когда фраза про «продолжение традиций русской классической литературы» - не штамп, а, скорее, самая точная характеристика.

А приходите завтра. Ожидается легендарный парный конферанс с Шамилем.

Замечательный Дмитрий Захаров не стал переиздавать свой первый роман, а переписал его, дополнив новыми сюжетными элементами и оттенками. «Репродуктор(ы)» уже даже начинаются иначе: мы видим ситуацию с большего количества ракурсов, чем в «Репродукторе», условные людоеды тоже получают право на точку зрения. Зачем? Не потому что всё не так однозначно, людоеды-то безусловные, просто и мир не чёрно-белый, и картинка объёмнее. Захаров из 2026 года и Захаров из 2015-го — тоже разные люди: «Репродуктор(ы)» написал состоявшийся писатель с узнаваемым почерком и умением изображать будущее так, что всем всё понятно, но при всём желании не докопаться. А стал ли сюжет в новом романе менее отчаянным и безнадёжным? Завершается же он тоже иначе. Нет, конечно, не стал, да и с чего бы, но первое слово в формуле «жизнь в безнадёге» теперь ощущается сильно важнее последнего. И это не «пофиг, живём как можем», это «живём, потому что надо жить». Захаров за 11 лет и три книги свою способность писать именно так довёл до совершенства.

Влетаю в тему окончательной и бесповоротный гибели нашей великой культуры "Писатель и ИИ" на лихом коне издания The Blueprint.
Коварно обеляю Ксению Буржскую, не соглашаюсь с Галиной Юзефович и предлагаю всем идти на... Прозу.ру

Страх перед тем, что ИИ побьет работников пера и интернет наводнят плохие тексты, выглядит даже не фобией, а плохой информированностью. Прямо сейчас можно посетить условную «прозу.ру» (а если обладаешь крепкими нервами, то и «стихи.ру») и убедиться, что человек справляется с производством плохих текстов безо всякого механического помощника и штампует «нейрослоп» в количествах, уже давно превышающих возможности воображения. Можно также вспомнить, что люди столетиями пишут горы чудовищных сочинений, но мы все еще не разучились находить в общем ворохе тексты Гоголя, Пруста или Сергея Жарковского.

Владимир Харитонов грустное, но очевидное - про писательские миллионы 👇

Примечательно, как критики больших языковых моделей постоянно апеллируют к кошельку. Дескать, не будь этих ваших ИИ, всё бы у нас было хорошо и мы, как встарь, зарабатывали бы своим честным писательским трудом.
Но эээ ау! Писательство никогда не было профессией, в которой можно, научившись, работать и иметь гарантированный источник дохода. Ни в древности, когда автора не было, ни в Новое время, ни в Новейшее. То есть кому-то удавалось, но большинству — нет.
Я понимаю, откуда берётся иллюзия — (1) из той же литературы ХХ века (и ещё, конечно, из кинематографа), где писатели красиво пишут свои книги в парижском кафе с бокалом красного и видом на Сену. А (2) из по преимуществу американской послевоенной экономики книжной индустрии, уникальной своим подъёмом благодаря FMCG. Большого числа книжных магазинов в США отродясь не было, но супермаркеты начали продавать и появились реальные (а не спонсированные государством для чтения солдатам в окопах) бестселлеры. Индустрия разрослась и стало больше тех людей, которые и правда смогли работать писателями. Вот только в нулевые/десятые это всё начало схлопываться. Привет экономике внимания по преимуществу. А также корпоративной политике, конечно. Почитайте панические отчёты американской Гильдии авторов и аналогичного английского сообщества писателей — середины/конца десятых годов: доходы падают! Только 15% писателей получают и правда хоть что-то! Об этом писал и Андре Шиффрин в книге, в честь которой назван этот канал: не больше нескольких сотен писателей Франции могут зарабатывать на уровне прожиточного минимума. Аналогичные оценки для России — на уровне сотни-двух, включая наследников.
Писательство — не профессия, которая гарантирует доход. К сожалению. И большие языковые модели вовсе не причина этого.
А с Захаровым — согласен. Писать писатели всё равно будут, если читателям это будет надо. Впрочем, даже если читателям это не надо будет, всё равно будут писать.
P. S. Отдельная интересная история с «продой». Литература специфическая, у читателей специфические потребности, и экономика другая. Вот там большие языковые модели, наверное, могут тамошним создателям текстов и помочь, и помешать.

К сожалению, произошедшее сегодня на премии "Большая книга" закрывает вопрос о премии "Большая книга".
Скандальное включение М.Симоньян в лонг-лист в апреле, уже после его опубликования, было яркой демонстрацией, что принципы премии нарушены, а репутация запятнана. Однако для совета экспертов премии и руководства премии все еще оставалось некоторое пространство маневра - на этапе шорта.
Сегодня стало ясно, что никаких вариантов действий, кроме как опозориться самим и плюнуть в писательское сообщество, эти люди не увидели.
Важно зафиксировать. Сочинение М.Симоньян к литературе отношения имеет не более, чем не самые удачные школьные сочинения. Его сознательное проталкивание на разных премиальных этапах может быть объяснено исключительно административным давлением.
Но в том-то и заключается роль экспертного совета и администрации премии, чтобы такому давлению противостоять. А при невозможности - уйти, так как в этот момент ты представляешь не лично себя, а институцию.
Не сделав ни того, ни другого члены экспертного совета Андрей Аствацатуров, Владислав Толстов, Афанасий Мамедов, Андрей Мягков, Евгения Декина, Анна Хадалаева продемонстрировали, что у них нет не только смелости, но даже профессиональной чистоплотности.
Я не могу решить за профессиональное сообщество. Но я могу решить за себя.
Впредь я не буду считать возможным профессиональное взаимодействие ни с этими людьми, ни с самой премией, пока (и если) она не будет пересобрана с другими экспертами.

Максим Мамлыга собрал подборку книг, в которых герои проживают детство на фоне сколь исторических, столь же и ужасающих событий. Где окружающий мир и катастрофа - синонимы.
Обзор открывает великий "Персеполис" великой Маржан Страпи - и надо признать, что иранская тема снова актуальна, и, к сожалению, снова той же грустной актуальностью.
Надо будет непременно прочесть то, что еще не прочел.

Читал тут один пресс-релиз. Подумал, что автор, сам того не сознавая, сформулировал прямо-таки девиз целого направления в современной отечественной культуре.
Собственно:

...где патриотизм и национальная гордость гармонично сочетались с возможностями финансовой поддержки

Так и вижу диалог:
- Представляешь, вчера поцарапала своего Онегина!

«АвтоВАЗ» зарегистрировал семь названий для будущих моделей.

Bagira,
Onegin,
Poema,
Tenor,
Tezis,
Arteus
Elegia.

Буду на выходных в Махачкале. Вдруг и вы тоже. Тогда приходите на "Фонарь" )

Читатель и автор часто (и даже зачастую) видят текст по-разному. Но, признаюсь, что в отзыве Ники "Репродукторы" оказываются в том фокусе, который близок и мне.
👇

«Репродуктор(ы)» Дмитрий Захаров

«Репродуктор(ы)», впервые опубликованные ещё в 2015 году, спустя 11 лет, и некоторое авторское переосмысление, кажется, только больше настоялись и укрепились в своей вневременности (как и большинство романов Дмитрия, да). Герои «Репродуктор(ов)» – приспособленцы, они живут в стране победившей пропаганды, где окружающий мир — это то, что в тебя вговаривают, а не то, что ты видишь собственными глазами.

Книжку предваряет прекрасная цитата из Гаричева: мы не уехали так давно, что уже сложно вспомнить куда. Они действительно не пытались уехать. И говорить о причинах такого выбора с каждым годом всё сложнее — Репродуктор, гигантская система вещания, подменяет реальный мир своего слушателя информационным суррогатом из псевдоновостных сводок, выкриков тв-ведущих, истерично вдалбливающих своё мировоззрение слушателям. Репродуктор — не просто метафора токсичных СМИ, это более могущественная система, она определяет границы не только действий человека, но и даже мысли.

Способы выживания внутри режима с закрутившимися гайками — то, что олицетворяют герои «Репродуктор(ов)». Троица подобралась из довольно узнаваемых типажей: человек сомневающийся, ничего плохого (но и ничего хорошего) не делающий, человек ничего толком не понимающий, но умеющий в эмпатию, человек всё понимающий и прагматично подходящий к сотрудничеству с системой угнетения сознания. 

Что важно, у Захарова нет цели описать реальность и кокетливо прикрыть это первой попавшейся метафорой. Да, Репродуктор(ы) — роман, исследующий механизмы подавления личности и психологическую адаптацию внутри тоталитарного/авторитарного/какого-то другого угнетающего сознание и волю человека, режима. При этом мир, который создал автор — не калька с какой-то существующей страны, там есть свои законы, терминология, географические объекты, которым можно не пытаться искать достоверно точный прототип. Наверное, писательство и должно отличаться от описательства, и как мне кажется, Дмитрий Захаров это понимает получше многих. 

В романе, например, есть любопытнейшая линия с медведями. Они умеют разговаривать, работать, думать (привет антропоморфному платоновкому молотобойцу) и являются полноценной частью общества. В зависимости от политического курса — подвергаются то гонениям, то наоборот — становятся символом, которому нужно отдать уважение. Медведи — это такой вид, отношение к которому меняется по чьей-то указке. И здесь можно задуматься обо всех тех дискриминируемых группах или даже нациях, которые переживали жестокое обращение в связи со сменой политического курса. Отношение к медведю — как индикатор состояния общества в данный момент, показывает его уровень безразличия к чужой боли, степень озлобленности, и то, какой запас эмпатии ещё остался у людей, которым официально ничего нельзя. Но вот ненавидеть — это да, это сколько угодно. 

Я читала книгу дважды, один раз слушала в авторском саркастичном исполнении, второй раз перечитала с бумаги — как будто с первого раза далеко не всё улеглось. Спустя время, всё больше мне кажется, что это написано не для того, чтобы подмигнуть «своему» читателю (конечно, есть там и узнаваемые фрагменты реальности, особенно в самом начале), а скорее внимательно рассмотреть механизмы выживания человека внутри угнетающего режима, которые будут актуальны в любом обществе, угодившем в такую беду как bad infinity.

Пишут, что умер Сергей Мингазов. Мой коллега по "Коммерсанту", некогда глава хабаровской редакции, нам приходилось немало работать вместе над текстами.
С ним было непросто: Сергей бился за каждое слово, спорил, иногда чрезмерно эмоционально. Но я всегда относился к нему с большим уважением - за то понимание профессии, которое мы оба разделяли (вот только ему в ней было несоизмеримо тяжелее, так как оставаться независимым от "дяди" журналистом в регионе - это задача со многими звездочками). Он успел поработать потом в "Ведомостях", "Форбсе", вести собственный блог.
Последние годы Сергея целенаправленно затаптывали: придумали дикое дело про "военные фейки", держали в тюрьме. И вот.
Когда однажды мы сядем писать настоящую историю отечественной журналистики последних десятилетий, имя Сергея Мингазова должно быть непременно в нее вписано. Имена тех, кто его мучил и преследовал, тоже стоит учесть.

П.С. После выхода "Комитета" встречал комментарии, мол, таких журналистов не бывает.
Бывает.

С людьми, которые назвали сегодня Галину Юзефович "иноагентом", давно все понятно. А мы когда-то не верили, что Россия в кольце врагов.
Галя, всяческая вам поддержка.

Приехал в Иваново. Завтра в 13:00 буду на фестивале "Читай - Отдыхай". Приходите, если кто вдруг поблизости.