Согласен с Михаилом Эдельштейном в его определении - отвечать в возникшей ситуации по существу не нужно, поскольку никакого существа нет.
Диалог и невозможен, и контрпродуктивен, он формирует ложное впечатление, что у обвиняющей стороны есть какая-то фактура и есть какое-то исследование, тогда как ничего подобного нет в принципе.
Ко всему прочему обсуждение здесь еще больше размывает и без того зыбкую уже границу представлений о том, что такое расследование, что такое OSINT и т.д.
Как в далеком прошлом сам журналист-расследователь - могу сказать, что история, которую пытаются соорудить вокруг Дениса Безносова, не имеет отношения ни к методу, ни к соответствующей профессии. Это еще и глубоко оскорбительно по отношению к тем, кто занимался и занимается расследованиями настоящими. Часто рискуя жизнью.
Прежде всего, расследование - это технология с четко обозначенной рамкой. Это не набрасывание надерганных фотографий, собственных домыслов и глубокомысленных вопросов неизвестно кому. В расследовании несоблюдение элементарных правил фактчекинга, обоснования и предъявления доказательств моментально делает материал негодным. В этом оно сродни научной работе.
Поэтому, например, ни один серьезный журналист-расследователь не согласится, с тем, что "расследование" про Оксимирона - это именно расследование. Стандарты работы с информацией нарушены так сильно, что вести профессиональную дискуссию не о чем. Обывательскую - да, можно, но вычитая громкие слова, придающие позиции одной из сторон легитимацию.
Но даже в упомянутом случае была хотя бы отправная точка, хоть какой-то субстрат возможного обсуждения.
Здесь же мы имеем просто ничем не мотивированный выкрик. И меня бесконечно расстраивает готовность вменяемых, казалось бы, людей делать на его основании какие-то выводы.

Намедни случился день рождения у человека слева.
Саша Силаев - мой добрый друг и великий писатель, некогда лауреат "Дебюта" в свои, кажется, 24 года, снова стал на год старше меня.

Люблю и его (как, признаться, и всех людей на фото), и его тексты.

"Фермерство в Пыльнеском районе не прижилось. Район помнит только одного фермера – им стал заезжий учитель истории, на старости лет потянувшийся, как он выражался, к земле.
Коровье дерьмо и прочие истоки его не смутили. Все было бы хорошо, но, на его беду, хозяйство начало процветать. Когда его телята мычали, деревенские бабы плакали. Когда он давал им в долг, бабы морщились. Когда он поставил себе новый дом из бруса, Пыльневский район глубоко задумался.
Через полгода местные мужики утопили его в проруби. «Че, сволота, думаешь, ваше время пришло?» - спросил Матвей, поигрывая варежкой, когда тело историка булькнуло навсегда".

Всё уже было:

Встретились мы на коктейле у знакомых, и он представился как председатель Национального комитета поэтов и художников в защиту немедленной ядерной войны.

К.

чокнутые институтки москвы снуют
по резиденциям и терапиям, целясь
научиться плести камуфляжные сетки так,
чтобы это не перебивало процесс письма;
только мы с тобой и остаёмся невдалеке
правильно сосредоточены на одном
чистом проклятии, из которого можно
что угодно извлечь, подержать и убрать обратно.

все кто не слился однажды сойдут с ума –
мы и сами гуляли вдоль кромки тогда, повторяя
вслед за теми кого считали умней себя,
что всё кончится трибуналами, но сначала
трудовая повинность, карточная система
и отмена всех слов, и тебя отчаивал лай
сумеречных собак в оттаивающем посёлке,
а меня ночные белые грузовики.

что ж, мы превозмогли это: все-таки в нас что-то есть
от невинности наших родителей, для которых
ничего смертельного не изменилось; я
засыпаю опять легко, представляя тебя перед сном
вечной лисицей, проносящей меня
как щенка, высоко над сырым обугленным лесом:
в этих местах ты сечёшь ещё меньше, чем твой
скомканный подопечный, но ты охранишь его здесь.

ненависть, возведённая просто в цвет
неба, в непоправимый бесплатный праздник,
стала ещё одной нашей любовью, как
раньше в десятых детьми нас ещё верней
продлевал друг в друга один на двоих просмотр
мучениц или иди и смотри, с очевидной
оговоркой, что этот сегодняшний хоррор-фест
неизвестно получится ли досмотреть до конца.

Интересный жанр - признание писателей.
Можно сказать - в некотором невежестве. Можно - в выборе приоритетов (или антиприоритетов). Вообще, конечно, то, что не нравится, часто характеризует нас куда больше, чем то, что вызывает восторг.
Еще интересней мотив каждого из авторов подборки предъявить в качестве образовательного пробела конкретный текст.
Признания, конечно, в некотором роде и манифесты - даже если сами писатели об этом не задумывались.
Мое - не исключение.

Догадайтесь, что за книжка? Синологи, не подсказывать!

«Понедельник начинается в субботу» Аркадия и Бориса Стругацких, китайское издание, кажется, 1993 года. Так вот ты какой, Саша Привалов.

Когда-то очень давно, так давно, что мне, если честно, даже страшно вспоминать, я сел писать рассказ про переживший конец света дальневосточный город. Главным действующим лицом в нем был разумный медведь (поклон Платонову) - глазами которого читатель и смотрел на происходящее.
Из этого постепенно выросла то ли повесть, то ли маленький роман "Репродуктор".
Текст пережил несколько кардинальных переделок. Затем совершенно устарел как антиутопия - реальность оказалась гуще. Затем был отложен в долгий (а может, и окончательный) ящик. Мне предлагали его опубликовать, но я неоднократно отказывался.
И вот в конце прошлого года я понял, что хочу вернуться к этой истории. Что вижу ее новый стержень и новых героев, что представляю, про что она может быть сегодня.
Про нас, про оставшихся после конца света.
В общем, я закончил новую версию (теперь точно романа). Теперь - с поправкой на изменение - он будет и называться немного иначе. Но. Картинка Сережи Орехова по-прежнему актуальна.

Задумался об очередном загадочном сюжете - сюжете с государственным мессенджером Мах, которым бюрократия хочет заменить телеграм, вотсап и прочее.
Как было придумано его название? Как утверждено?
В рассказах чиновников слышно, что они говорят "Макс", но откуда следует это произношение - не особенно ясно.
Ведь если читать на английский манер, то выйдет "Мэкс". К тому же вопрос, отчего национальный мессенджер должен носить "англосаксонское" наименование.
Если же считать, что написание выполнено кириллицей, то выходит и вовсе "Мах". В смысле, дал маху.
"Макс" может возникнуть только особым усилием воли - как некая транскрипция с пиджин инглиша.
Могу предположить, что начальству это название продавали под соусом грядущего вывода на международные рынки.
Но интересно, что глубоко колониальное сознание у строителей как бы империи никого не смутило.

Собираюсь непременно брать. По возможности читаю, все, что Вася пишет, и слушаю все, что говорит (например, в Фанткасте).
👇

Братья Стругацкие, Кир Булычев, Роберт Хайнлайн…

Все они — в новой книге Василия Владимирского «Картографы рая и ада»!

«Картографы рая и ада» — статьи о писателях-фантастах XX — начала XXI века. Здесь и представитель Золотого века фантастики Роберт Хайнлайн, и звезды Новой волны 1960 — 1970-х, и ярчайшая фигура в американской феминистической фантастике 1970-х Алиса Шелдон (Джеймс Типтри-мл.), и крупнейшие отечественные фантасты-«шестидесятники», Аркадий и Борис Стругацкие, Кир Булычев, и другие.

Более полувека назад сборник Кингсли Эмиса «Новые карты ада» перепахал многих вдумчивых читателей, включая братьев Стругацких, цитировавших эти эссе о фантастике в предисловиях, рецензиях и даже в повести «Хищные вещи века».
Василий Владимирский, очевидным образом продолжающий дело Эмиса, рассказывает о некоторых значимых фантастах, об их жизни — у одних скучной, у других эксцентричной, — об их влиянии на литературу и, прямо скажем, человечество, и об их книгах — потрясающих, наглых, возмутительных, но почти никогда не скучных.

Шамиль Идиатуллин

Оформить предзаказ

Перечитываю давно любимого Курта Воннегута - теперь в хронологическом порядке.
Обратил внимание, что в ранних произведениях язык автора кажется (может, это ложное предположение, и я дальше увижу, что ошибся) куда ярче и цветистее, чем в поздних. Скажем, "Сирены Титана" - состоят из огромного количества (иногда совершенно невероятных) наблюдений, сравнений, долгих сложноустроенных метафор и т.д. В "Матери тьме" и "Колыбели для кошки" этого уже меньше, а в "Бойне номер пять" еще меньше.
Пока ленюсь, но планирую взять английские версии, чтобы проверить догадку.

П.С. При этом к качеству текстов Воннегута яркость языка, на мой взгляд, отношения не имеет совсем.

Не так часто привожу отзывы на себя - сразу по целому набору причин. Однако здесь интересный фокус у рецензента. Ну, и "Эдда".
👇

Дмитрий Захаров. «Средняя Эдда»

Иногда в поле внимания попадает книга, о которой не хочется говорить категорично. «Средняя Эдда» — как раз такой случай. Текст многослойный, насыщенный отсылками, сплетённый из политического триллера, городского антиутопического мифа и метафоры как формы социального давления.

Это не «книга с сюжетом» в классическом понимании. Это скорее развёрнутая модель, в которой городская реальность и политическая архитектура переплетены с медиа-нарративами, тревожным ожиданием катастрофы и ощущением, что действительность давно работает по другим — недоступным обычному взгляду — алгоритмам.

🔎 Что тут у нас
В центре событий — фигура Хиропрактика (прямая отсылка к небезызвестному Бэнкси), уличного художника, создающего серию граффити, каждое из которых предвещает смерть публичной фигуры. Реальность подстраивается под символ, и в этом жесте считываются механизмы страха, мифологизации власти и предчувствия неизбежного распада.

Хиропрактик здесь не только персонаж, но своего рода вирус, запущенный в систему. Довольно любопытная попытка иллюстрировать целую совокупность разнонаправленных процессов. Написать сценарий, как политическая система реагирует на то, что не может контролировать.

В этом контексте особенно интересно воспринимать книгу на фоне, например, постов политтехнолога Марии Сергеевой (люблю почитать умных людей) в них часто присутствует та же проблематика: информационно-приемлемый фон, адаптация новостей под общественное ожидание, управление эмоцией через символ. Захаров выводит это на уровень художественной гиперболы, не отказываясь от иронии, но не уходя и в гротеск.

📉 Что тут можно сказать

«Средняя Эдда» — это медийная анатомия времени (причем времени кмк уже недавно, буквально вчера минувшего), изложенная через художественный текст. Интересна не столько развязкой, сколько возможностью обсудить: кто управляет восприятием, как выстраивается нарратив власти, где заканчивается реальность и начинается инфополе. И кому оно в итоге служит.

8 граффити из 10 за сложность конструкции, актуальность тем и способность вызывать рефлексию. Не каждый день попадается художественный текст, который читается как социальная аналитика под видом политического романа.

Ну, и узнаваемые герои опять же, нет-нет да и проглянет знакомая личина политтусовки. Местами, правда, подташнивало.

@AllUNeedIsBook #обзоры #М_рекомендуэ #современная_проза #Россия

В родном Красноярском крае четыре дня нет мобильного интернета. По нынешним временам - не то чтобы невиданная история, но людям, конечно, не особенно здорово. Официальной информации, за исключением заклинаний, никакой. Поэтому пишут губернатору, мэру, всем, до кому можно дотянуться.
И вот сегодня некто Екатерина Кузьминых в ответ на реплики под заклинательным губернаторским постом (в них красноярцы жаловались, что так можно и работу потерять) желчно сообщила:

"на СВО всем работы хватит".

Тут стоит остановиться и сказать, кто такая Екатерина. Это можно сделать двумя способами.
Описать ее как чиновницу государственной конторы для мониторинга настроений в соцсетях (контора называется "Центр управления регионом" - опять жизнь бессовестнее литературы)
Или сказать, что Екатерина - в недавнем прошлом журналистка, выпускница того же факультета того же университета, на котором учился и я - всего на шесть лет раньше.
Если говорить про первое - то будет разное банальное. Что непрофессионально. Что маркер выделения себя-чиновника в отдельную категорию привилегированных граждан, которым только и можно судить, как и что. И маркер же говорить (а там, глядишь, и делать) все, что угодно, ради того, чтобы выслужиться.
Но второе куда интереснее.
Легко предположить, что Екатерина слушала моих же преподавателей, ходила по тем же факультетским коридорам, вообще находилась в том же пространстве - географическом и, простите, смысловом, что и мы с моими товарищами-журналистами.
И всем нам рассказывали о Холодове. И у всех нас под боком убили Вадима Алферьева. И все мы, полагаю, читали расследования Алексея Тарасова.
А потом кто-то стал редактором ТВК Машей Бухтуевой, а кто-то - вот, Екатериной Кузьминых.
В этом во всем нет ничего нового. Я в том числе об этом феномене как раз рассуждаю в "Репродукторах".
И все равно.
Какой поразительный, объемный и наглядный пересказ старого скучного сюжета.

В голосовании за лучший роман Курта Воннегута ожидаемо побеждает "Бойня номер пять". С серьезным отрывом вторая - "Колыбель для кошки". Самый близкий мне текст "Мать тьма" - третий.
Из него и цитата:

"Главная вина Нота была в том, что он передавал подозреваемых в различных проступках и преступлениях в систему правосудия и наказания, которая была безумна. Нот делал все от него зависящее, чтобы отличить виновных от невиновных, используя наиболее современные полицейские методы, но те, кому он передавал своих арестованных, считали, что это различие не имеет значения".