Нежиться в постели до обеда нисколько не стыдно, особенно когда делаешь это с любимым человеком. Крепко прижиматься к вздымающейся груди, пробираться сквозь густые волосы к голове и нежно целовать в лоб – это то, что делает полдень воскресенья особенно ленивым и завораживающим. Однако понежиться со своей полной противоположностью, что уже активно убирается по дому в это время, не выйдет.
Шум пылесоса, чьё-то мягкое пение, шелест листьев деревья за открытым окном и бьющиеся сквозь его стекло лучи яростного солнца. Просыпаться под такую атмосферу намного неприятнее, чем в объятиях возлюбленной.
– Канна... – тихий голос девушки прорезал рёв пылесоса. – Канна, где ты?
И даже зная ответ, сердце Евы всё равно предательски застучало. Она не любила просыпаться в одиночестве, когда Канна здесь, вместе с ней.
Но быстрый, нежный поцелуй со слабым, характерным причмокивающим звуком вывел Паненку из тревожности. В миг затих и пылесос, и шелест листвы, осталось лишь ощущение теплого дыхания на коже. Канна совсем рядом, она здесь и никуда не собирается уходить...
– прости, Ева. Канна просто хотела немного прибраться, чтобы тебе не пришлось этого делать.
Голос любимой был, несомненно, виноватым. Но стоило Еве прижаться к голубоглазой, как та сразу же заулыбалась. Вроде счастливо, а вроде и с ноткой стыда в уголках губ.
– Ка-анна... – плаксиво протягивала школьница, наигранно хмуря лицо, пока её руки бродили по прикрытой футболкой спине Кизучи. Она снова взяла футболку Евы и ничего ей не сказала, но если это значит, что так они ближе друг к другу, то значит всё правильно. Значит, Канна сделала всё именно так, как должна была.
– ты же знаешь, мне страшно когда я просыпаюсь, но тебя нет рядом.
– прости ещё раз, милая. Канна больше так не будет.

Прерывистое, жалкое дыхание разгоряченного от температуры ребенка с каждой минутой становилось лишь невыносимее и невыносимее. Недосып, плохое питание и постоянный стресс конечно должны были привести Еву к этому, пусть она и всячески пыталась отрицать, что заболела.
– Ева, пожалуйста, тебе нужно померять температуру...
Тихий говор вывел синеглазую школьницу из выдуманной агонии. Неумение трезво воспринимать ситуацию преследовало Паненку с самого детства. Для девочки не существовало чего-то среднего: или же всё катастрофически плохо, или всё в порядке вещей, даже если на самом деле всё ужасно. Даже если приходится балансировать на краю.
– я не хочу, Канна... – ослабшим голосом пробурчала школьница, поворачиваясь на другой бок. Сейчас она была точно как ёж – прикоснуться к ней абсолютно невозможно, иначе начнет хныкать от боли.
Услышав жалобный голос любимой, сердце Канны непроизвольно сжалось.
Слушать, как твой самый родной и дорогой сердцу человек так тихо стонет от боли, не имея возможности самостоятельно от неё избавиться, было более, чем неприятно.
С мягким вздохом, Кизучи склонилась к возлюбленной ближе, ложась с ней настолько близко, насколько это возможно. Просунув руки под одеяло, пальцы девочки быстро нашли ладони болеющей.
– не бойся, Ева. – вдруг зашептала зеленовласая, глядя прямо в глаза напротив лежащей школьницы. – Канна рядом.
Соединённые с девой руки дали Паненке ухватиться за шанс наконец-то спуститься на землю и посмотреть на ситуацию так, как на неё смотрели окружающие.
– ...ладно...где градусник?
Вместе со скулящим бормотанием, Ева с трудом приняла сидячее положение. Канна всегда знала как успокоить беловолосую и даже сейчас это сработало безупречно.