в рентгене бирюзы
дыры́ в груди
осточертелый рой
примет избытка нарциссизма
непримиримо отвратительное
зрелище
игры мотивов
и намерений
как мягкий мел скелета
выкидыша сердца
жестокость слов наметит контур
на асфальте
транслируя тенденцию

что друг что враг
воображаемы
как и предмет изныва
приведенного стиха

под таянием луны вдыхаю лед
сшибаю уголек с окурка
прыгаю в метро
на мне потрепанная куртка
на лице отек
в кармане смятые купюры
в сумке бусидо
в груди трещат подснежники
и притеняют тело
цветя мазками межсезонья
оттенков
и прячут, собираясь пазлами, пробелы
теснят увечья проклятого
сердца

масла зацветут на укусах зимы
как на лоске икон
в поцелуе слепых, умаляя цинизм
заструится летальный сезон
бесприютная скорбь прицепится тельцем
к лезвиям крыльев проветренных песен
и непременно врежется в сердце
того, кто один, и встречает рассвет
на холодном песке, где рыбацкое взморье
безмолвием кормит источники стонов
сжавши в кармане чужое тепло
память пропьет сухоцветы зубов
плетя паутины из порванных бус
износившихся слов, перемешанных с мусором
Я затаилось, скрипя мишурой
все, чего время когда-то дотронулось
потенциально мертво

точки дурачатся в крови
за проволокой ребер
усталый колокольчик сердца
вымучивает ритм,
желтеет клен в долине вен
впритык уставилась, нарядна, смерть в кредит
здесь безразлично всем
поэтому у половины спид
и все без исключения избавлены возможности любить
и пузырится страх
в парализованных глазах
словно фосфолипиды в ломких позвонках
пытались в анонимные
и прочие отчаянные меры
что повлекли усугубление уныния
и нетерпение разрушить тело
в котором не вмещаются невыносимые избытки естества
и залипают клавишами стыд, непримиримость и вина

мою реальность от и до формирует непрерывная тревога. каждая мысль, каждый жест - это пазлы, складывающийся в один большой кошмар. и как бы я не усердствовал, не пытался не провалиться в него, отказаться от его выгод, он все равно находит выход, вгрызается в кости и медленно крошит их. любая попытка последовать за навязчивым порывом что-то создать выглядит как заторможенный суицид. моя психика как будто запрограммирована на самоистребление. кем бы я не рисовался, на какие бы уловки не шел, в глубине души я ненавижу себя, а значит, и полюбить кого-либо могу, разве что, в порыве сентиментального бешенства, да и эта любовь, скорее, будет походить на жалость, изощренное проявление гордыни. видеть все это и стараться не навредить окружающим, не покориться злу, которое представляет собой самое первое мое намерение, суть окрашенное наивными иллюзиями и питаемое гипоманией самоистязание. пытаясь сохранять свою совесть в чистоте, я, похоже, перелил в нее белизны, так что ни от меня, ни от любых продуктов моего творчества не осталось ничего живого.