Понятие πρηστὴρ (престер) встречается в «Халдейских оракулах» ещё в трёх фрагментах. Вот они:

34 фр. Ἔνθεν ἀποθρῴσκει γένεσις πολυποικίλου ὕλης· ἔνθεν συρόμενος πρηστὴρ ἀμυδροῖ πυρὸς ἄνθος κόσμων ἐνθρῴσκων κοιλώμασι· πάντα γὰρ ἔνθεν ἄρχεται εἰς τὸ κάτω τείνειν ἀκτῖνας ἀγητάς.

34 фр. Оттуда [из Источника источников – πηγὴν πηγῶν] бьёт¹ источник (рождения) многообразной материи. Оттуда проносящийся престер затмевает цветок огня, бросающийся² в космические полости. Ибо оттуда Всё начинает простирать вниз чудесные лучи.

81 фр. Τοῖς δὲ πυρὸς νοεροῦ νοεροῖς πρηστῆρσιν ἅπαντα εἴκαθε δουλεύοντα πατρὸς πειθηνίδι βουλῇ.

81 фр. Всё подчиняется умным престерам умного Огня, повинуясь убеждающей воле Отца.

82 фр. Φρουρεῖν αὖ πρηστῆρσιν ἑοῖς ἀκρότητας ἔδωκεν ἐγκεράσας ἀλκῆς ἴδιον μένος ἐν συνοχεῦσιν.

82 фр. Защиту вершины поручил престерам, смешав свою силу с мощью Синохов (Соединителей).

Перевод мой.
Примечание: [1][2] слова ἀποθρῴσκει и ἐνθρῴσκων – однокоренные со словом ἐκθρῴσκουσιν из 35-го фрагмента «Халдейских оракулов» и означают «резко соскакивать, прыгать, бросаться».

У Прокла Диадоха в «Комментарии к "Тимею"» читаем:

τούτοις δὲ οὐ μόνον, ὃ καὶ πρότερον εἴπομεν, Πλάτων, ἀλλὰ καὶ οἱ θεουργοὶ συνάδουσι, θεὸν ἐγκόσμιον τὸν χρόνον ὑμνοῦντες, ⟨ὡς⟩ αἰώνιον, ἀπέραντον, νέον καὶ πρεσβύτην, ἑλικοειδῆ, πρὸς τούτοις, ὡς ἔχοντα τὴν οὐσίαν ἐν αἰῶνι καὶ μένοντα ἀεὶ τὸν αὐτὸν καὶ ἀπειροδύναμον. ἢ πῶς προσείληφε τοῦ ἐμφανοῦς χρόνου τὴν ἀπειρίαν τὰ κατὰ κύκλον ἐπανάγοντα πάντα εἰς ταὐτὸν καὶ ἀνανεάζοντα καὶ καταγηράσκοντα, δι’ αὐτὸν ἀνακαλούμενα εἰς τὸ οἰκεῖον μέτρον, ὡς ὁμοῦ περιεκτικὸν τῶν κύκλω κινουμένων καὶ κατ’ εὐθεῖαν; τοιαύτη γὰρ ἡ ἕλιξ, καὶ διὰ τοῦτο καὶ ὁ χρόνος ὑμνεῖται παρ’ ἐκείνων ἑλικοειδής, ὡς εἴρηταί μοι καὶ πρότερον.

«Как ранее говорилось, с этим согласен не только Платон, но и теурги. Они прославляют время, как внутрикосмического бога, вечного, бесконечного, юного, старого, спиралевидного (ἑλικοειδῆ), кроме того, имеющего сущность в вечности (αἰών) и остающимся всегда одним и тем же и бесконечно сильным. Ибо как явленному времени приять бесконечность? По кругу возвращать Всё в исходное, омолаживать то, что через время постарело, призывая к исконной мере, охватывая и движение по кругу и по прямой. Именно такова спираль (ἕλιξ). И через это и время прославляется, как спиралевидное (ἑλικοειδής), как и говорилось мною ранее» (In Tim. IV, 251 B-C). Перевод мой.

У Прокла в «Комментарии к "Тимею"» есть ещё несколько подобных пассажей о спиральном времени. А вы говорите, уроборос. Уроборос, конечно, уроборосом, но у Прокла это вот кто:

Эон Леонтокефал.
Это вовсе не значит, что Прокл Диадох был митраистом. Просто это общий для поздней античности понятийный и выразительный язык.

Прочитала эссе мрачного деда Уэльбека (я вообще люблю депрессивных дедов) - о поэзии.

Надо сказать, что публицистика его мне нравится не меньше (а, может, и больше, чем проза), - в ней он чем-то напоминает моего любимого писателя Питера Хега.

В общем, Уэльбек говорит о том, что поэзия - это магический инструмент, цель и задача которого - изменять мироздание. Если, к примеру, проза используется для того, чтобы просто описывать некие факты (тут он приводит в пример Демокрита: [Лишь] в общем мнении существует цвет, в мнении — сладкое, в мнении — горькое, в действительности же [существуют лишь] атомы и пустота), то поэзия - инструмент творения. В поэзии есть безграничность, но нет никакого отрицания - она вбирает в себя все.

Мне отозвалось вот что.
Уэльбек пишет буквально следующее:
В этом поэзия сближается с более примитивными человеческими проявлениями, такими как жалоба или вопль. Правда, ее регистр значительно шире, но слова, в сущности, имеют ту же природу, что и крик. В поэзии они начинают вибрировать, они обретают свое исконное звучание — но звучание не только музыкальное. Посредством слов обозначаемая ими реальность вновь обретает способность ужасать и очаровывать, обретает изначальный пафос.

И здесь я вспомнила о том, что @seashellfreedom в своих исследованиях упоминает об аудиальности древнегреческой магии (о ней же пишут в книгах и статьях о неоплатонической теургии, о ней же пишет Стивен Ронан и Сара Айлс Джонстон). Напомним, что Орфей был певцом и поэтом (и магом). Аполлон - покровитель божественной поэзии, как раз той самой, через которую боги творят мир.

Теургические практики неоплатоников - это всегда вокализ, это всегда крик и звук, и вопль, исторгнутый из самого существа, из самого основания взывающего.

Эту теорию Жан Коэн формулирует в одной фразе: “Поэзия — это песнь означаемого”, - пишет Уэльбек.

И сразу же хочется упомянуть тот факт, что первым поэтом, известным человечеству, является жрица Инанны - Энхедуанна.
И первая известная нам записанная поэзия - это жреческие гимны.

Эон появляется и в «Халдейских оракулах»:

49 фр. …πολὺ γὰρ μόνος ἐκ πατρὸς ἀλκῆς δρεψάμενος νόου ἄνθος ἔχει τὸ νοεῖν πατρικὸν νοῦν <καὶ νόον> ἐνδιδόναι πάσαις πηγαῖς τε καὶ ἀρχαῖς καὶ δινεῖν αἰεί τε μένειν ἀόκνῳ στροφάλιγγι.

49 фр. «Ибо только (Эон), обильно добывая¹ цветок ума² из Отчей мощи, имеет власть постичь Отчий ум, и передать его всем Источникам и Началам, и вихрем кружить их, удерживая в непрерывном вращении» (Пер. мой).

Если изображённый в этом фрагменте образ Эона передать пластически, то получится не кто иной, как Эон Леонтокефал с ключами, обвитый змеящимся вихрем.

Но кто такой Эон? [Буду говорить, как привык, по старинке – «эон», игнорируя моднейший «айон»]. Слово это – «эон» – употребимо ещё Гомером. И значило оно просто «дление жизни человека». Жизнь, как время от рождения до смерти. То есть, конечная жизнь смертного. Когда на могиле пишут даты рождения и смерти – это и есть законченный эон покойного. Пожил и хватит. Жизнь, как конкретное и экзистенциальное время.

Вообще говоря, жизнь – это время. Жизнь темпоральна. В «Илиаде», например, говорится: «когда Сарпедона оставит душа и эон (λίπῃ ψυχή τε καὶ αἰών)» («Илиада», XVI, 453).

Надо понимать эллинские антропологию и картину мира – человек фундаментально смертен. Человек конечен. Слова ἄνθρωπος («человек») и βροτός («смертный») суть синонимы. После смерти от человека остаётся только эйдолон (εἴδωλον) – онейроподобный призрак. Мертвец становится привидением в Аиде. Стрёмная перспектива.

Но во времена так называемой архаической революции гомеровская мывсеумрёмность по определённым причинам даёт место и другому взгляду, предполагающему и другие онтологические возможности.

Продолжение следует…

Примечания:
[1] δρεψάμενος: буквально – «срывая». Ну правильно, цветок же.
[2] Что такое ἄνθος νόου – «цветок ума» (он же – ἄνθος πυρὸς – «цветок огня») я расскажу в другой раз. Это долго растолковывать, там важна развёрнутая структура. В противном случае объяснение покажется тривиальным и смысл не ухватится. Но, всё же, пока скажу, что огненный цветок ума – это заложенная в сознание человека молния Отца, свёрнутая в так называемую синфему. Это нечто вроде платоновских идей, но в их огненном аспекте. Теург ритуалом и должен раскрыть в своём уме цветок огня.

Многочисленные древнегреческие примеры словоупотребления αἰὼν я опущу. Приведу лишь самые показательные. Так вот. Если у Гомера смысл эона, как временения, не так явно выражен, то у Гесиода дление эона вполне ясно:

Если же в браке кому и счастливый достанется жребий,
Если жена попадется ему сообразно желаньям,
Все же немедленно зло начинает с добром состязаться (τῷ δέ τ᾽ ἀπ᾽ αἰῶνος κακὸν ἐσθλῷ ἀντιφερίζει).
«Теогония» (607 – 609). Перевод В.В. Вересаева.
Дословно, «зло начинает с добром состязаться в эоне», то есть в течении эона.

Итак, изначально эон мыслился, как отмерянная жизнь, каковая и есть доля человека – его мойра (μοῖρα). Но затем нечто происходит, и понимание эона смещается. Уже у Пиндара в сохранившихся фрагментах его Френов (плачей по умершим) читаем:

…В блаженной доле (αἴςᾳ, синоним «мойры»)
Все минуют конец, избавляющий от трудов;
И тело их следует за всемогущею смертью,
Но жив остается облик бытия (αἰῶνος εἴδωλον),
Ибо только он – от богов.
Он спит, когда члены наши – при деле их;
А когда на них скатывается дрема,
Он в несчетных снах
Являет нам близящийся суд
Меж теми, кому радость и кому беда… (Фр. 131)

Не могу удержаться и не процитировать и 133-й фрагмент. Очень в тему:
…А с кого Персефона
Примет пеню (ποινή) за давящую давность,
Души тех она выведет вновь
К вышнему солнцу
На девятый год,
И вырастут из них великие цари,
И кто ревностен силою, и кто мудр умом;
От людей же впредь станут они зваться:
Святые герои (ἥρωες ἄνδρες – «герои-мужи»)…
Перевод взят из изд. «Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты». Изд. подготовил М.Л. Гаспаров.

Следует сказать, что эти фрагменты Пиндара – ключевые для понимания вообще эллинской духовности. Эйдолон эона уже не просто призрак, он – от богов. После смерти тела, душа достойного обретает блаженную долю. С этим и связан хтонический культ героев, столь распространённый в Элладе и максимально близкий по своему смыслу к мистериям. Герой агонически меняет свою долю. Но происходит это и от самих богов. Таким образом, эон – дление жизни – может и не заканчиваться после конца. Вот откуда позднее значение «эона», как вечности имеющей начало, а то и вечности per se.

Продолжение следует…

Продолжение.

Приведу ещё один эонический пример, чуть более ранний, уже из философской классики. Процитирую знаменитый 52-й фрагмент Его Темнейшества Гераклита Эфесского:

αἰὼν παῖς ἐστι παίζων πεσσεύων· παιδὸς ἡ βασιληίη.
«Эон – ребенок ребятящийся, в pessoi (?) играющий: ребенка царство (царствие?)». Перевод С.Н. Муравьёва.

Мы видим сочетание слов: παῖς – παίζω. Παῖς – «ребёнок, дитя»; παίζω – «по-детски играть, ребячиться». «Эон – паис, паиствущий в пессейю. Паиса царство». Так вот. Тут всё непросто, как и положено у Гераклита. Похоже, что у Эфесского мудреца παῖς – это не просто ребёнок. Это тот самый Паис, который в мистериях. «Тот, который юн». От Диониса-Иакха и критского Зевса-младенца с его куретами до беотийского Паиса. Паис – медиаторная и лиминальная фигура. Παῖς присутствует и в «Халдейских оракулах» (Фр. 146). Кроме того, Παῖς – одна из эпиклес Гекаты, равно как и Aἰωνία. Геката, опоясанное огненными змеями Дитя (PGM IV 1404 - 1405). Геката Эония (PGM IV, 2564).

Не менее интересно, причём здесь πεσσεία – «пессейя». Эта настольная игра, что-то вроде нард. Во-первых, в эту игру играют по строгим правилам. Не так уж Эон и ребячится. Всё по-серьёзному. У игры есть логос. Во-вторых, в пессейе, как и в нардах, используются игральные кости. Вот он – жребий. При делах мойра Лахесис, а позже – богиня удачи Тюхе. Онтологическая доля раздаётся по жребию. Но цель любой игры и состоит в том, чтобы поменять свою долю – выиграть. Мало того, как и в нардах, в пессейе надо перевести свои фишки на другую сторону доски, или даже вывести с поля. Был здесь, стал там. Надо поменять своё место на вселенской доске. Конечно, сразу вспоминается не менее знаменитый 53-й фрагмент Гераклита:

«Раздор – отец всех общий, и всеx общий царь. И одних богами объявляет он, а других – людьми, одних рабами сотворяет он, а других свободными». Перевод С.Н. Муравьёва.

Человек был рабом смерти, а стал… бессмертным. Эон не прервался смертью. «Препирательство богов с людьми в Меконе» может закончится признанием за человеком божественного или полу-божественного статуса. Как я уже говорил, для эллина смерть фундаментальна. Поэтому отмена призрачной доли в аиде – исключительно сильное обещание для смертного.

Не заходя пока на христианскую и гностическую территории, укажу теперь лишь тот смысл эона, который мы встречаем у неоплатоника Прокла. Смысл этот, конечно же, восходит к божественному Платону. Рассказывая в диалоге «Тимей» о создании космоса, этого живого изваяния богов, Платон говорит о времени, как об иконе вечности:

«И вот когда Отец усмотрел, что порожденное им, это изваяние вечных богов, движется и живет, он возрадовался и в ликовании замыслил еще больше уподобить [творение] образцу. Поскольку же образец являет собой вечно живое существо, он положил в меру возможного и здесь добиться сходства, но дело обстояло так, что природа того живого существа вечна (αἰώνιος), а этого нельзя полностью передать ничему рожденному. Поэтому он замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности (αἰῶνος); устрояя небо, он вместе с ним творит для вечности (αἰῶνος), пребывающей в едином, вечный же образ (αἰώνιον εἰκόνα), движущийся от числа к числу, который мы назвали временем (χρόνον).
<…>
Но тому, что вечно пребывает тождественным и неподвижным, не пристало становиться со временем старше или моложе, либо стать таким когда-то, теперь или в будущем, либо вообще претерпевать что бы то ни было из того, чем возникновение наделило несущиеся и данные в ощущении вещи. Нет, все это – виды времени, подражающего вечности (αἰῶνα) и бегущего по кругу (κυκλουμένου) согласно [законам] числа» («Тимей», 37 с – 38 а). Перевод С.С. Аверинцева.

Змея обвивает тело Леонтокефала, а голова её покоится на львиной голове Эона. Очевидный образ. В другой раз поговорим, как увидеть Всё в образе Льва.

Стивен Ронан в своей работе «Халдейская Геката», обосновывая связь сирийской богини Атаргатис с Халдейской Гекатой, среди прочего, ссылается на археологическую находку – статую некоего божества, обвитую змеёй. Найдена статуя на Яникульском холме в Риме. Ныне хранится в Палаццо Альтемпс. Ронан, вслед за тогдашними исследователями, считал, что это и есть та самая Сирийская богиня из Иераполиса, описанная Лукианом Самосатским в его работе «О Сирийской богине». Ронан утверждал, что Dea Syria есть не кто иная, как Атаргатис. Вполне вероятно. Но вот со статуей ошибка вышла. Это не Атаргатис. Сейчас считается, что это Осирис Хронократор. Конечно, версия была бы красивая: Атаргатис, обвитая змеёй → Геката Дроконтозонэ → Эон Леонтокефал. Но увы, это ложный след. Впрочем, Осирис Повелитель времени – тоже хорошо.

Артикулировать общеизвестные мифемы – занятие небезопасное для вкуса. Недолго и к клише скатиться. Что может быть тривиальней выражений «лев – царь зверей» и «лев – символ власти»? Однако в теургическом контексте образ льва обладает некой странной фасцинацией, фанетическое свечение которой мы и попробуем почувствовать. Попробуем увидеть, что всё – лев.

В 147-м фрагменте «Халдейских оракулов» (по де Плясу) сказано:

πολλάκις ἢ λέξῃς μοι, ἀθρήσεις πάντα λέοντα. οὔτε γὰρ οὐράνιος κυρτὸς τότε φαίνεται ὄγκος, ἀστέρες οὐ λάμπουσι, τὸ μήνης φῶς κεκάλυπται, χθὼν οὐχ ἕστηκεν· βλέπεται δὲ ⟨τὰ⟩ πάντα κεραυνοῖς.

«Узришь все сущее в образе льва, говоря со мной часто: скроются горние своды небес пред очами твоими, звезды, затмившись, угаснут, и светоч луны помрачится, дрогнет земля, и заблещут кругом огневые перуны» (Пер. Анны Блейз).

«Часто со мной говоря, узришь Всё в образе льва». «Панта леонта» (πάντα λέοντα) – дословно: «всё – лев». «Узришь, что Всё – лев». Удивительной красоты образ. Конечно, всё – лев. Мы живём в яростном, львином мире, исполненном царственной мощи. И сила эта своим происхождением обязана Гекате.

Но образ льва в античности амбивалентный. Для его понимания опять обратимся к Гомеру. В «Илиаде» описана распря богов: одни олимпийцы – за ахейцев, другие – за троянцев. Гера, будучи за ахейцев, выступает против Артемиды:

«И словами жестокими так Артемиду язвила:
«Как, бесстыдная псица (κύον), и мне уже ныне ты смеешь
Противостать? Но тебе я тяжелой противницей буду,
Гордая луком! Тебя лишь над смертными женами львицей
Зевс поставил, над ними свирепствовать (κατακτείνω – буквально «убивать») дал тебе волю» (XXI, 480 – 484. Пер. Н.И. Гнедича).

Мы видим здесь игру смыслов. Охотничьи псы традиционно сопровождают Артемиду (как и Гекату, которую так часто сближают с дочерью Лето). Но в устах Геры и сама богиня-охотница уничижительно уподобляется собаке в противопоставлении львице. Но слово κύον в древнегреческом языке, так же, как и в русском, помимо простого значения – «самка собаки, псица» имеет и инвективный смысл. Ну вы понимаете. Ладно, не буду повторять божественную ругань.

Итак, для смертных женщин Артемида Гекаэрга – львица. Точно так же и Геката – λέαινα. Порфирий в своём трактате «О воздержании от одушевлённых» утверждает:

«Геката лучше внимает, если слышит, что ее называют быком, собакой, львицей (λέαινα)» (III, 17, 2. Пер. Т.Г. Сидаша).

Продолжение следует…

Лев – убийца искони. Лев свирепствует. Как и леопард, другое крупное кошачье, тоже тесно связанное с Великой богиней со времён Чатал-Хююка и до поздней античности. Леопард – демон ночи, профессиональный охотник на приматов, то есть на нас. Льва и леопарда невозможно одомашнить. Они всегда будут лютыми хищниками – убийцами людей. Эти звери – самые очевидные символы сверхчеловеческой власти. Чтобы акцентировать эту силу, превышающую человеческую размерность, приведу в качестве примера мифологию быка, который образует диалектическую пару со львом.

Дикий тур – не менее ярое и могучее животное. У взрослого самца тура не было врагов в природе. Буйвол в Африке бросается даже на львов, даже на слонов. Тура, предка современных быков, вовсе не одомашнили. Бык до сих пор агрессивен и опасен. Он по-прежнему убивает людей. И даже носовое кольцо-септум не всегда помогает справится с его буйным нравом. Крестьяне утверждают, что с быком, этим умным и злопамятным животным, надо уметь находить общий язык, приноравливаясь к его повадкам. Люди не подчинили быка. С быком вошли в завет. Поэтому великий Бык в Плодородном полумесяце и в Средиземноморье – символ богов завета. Бык – икона медиаторных божеств, близких к людям.

А со львом договориться нельзя. Представители кошачьих рода panthera являют собой образ властной смерти. Поэтому лев в свите Великой богини, которая даёт жизнь и забирает её. Богиня отмеряет долю смертных и господствует над ней. Артемида Лохея (Λοχεία – «повитуха») помогает при родах. Но та же богиня-львица и убивает рожениц. Богиня властвует над жизнью и смертью.

Именно в этом смысл апотропейной магии. Отвращать зло способна только та сила, что и сама имеет власть над злом. Горгийон представляет собой древний апотропей, потому что горгона Медуза с львиным оскалом и змеиной гривой сама убивает.

Продолжение следует…

Имея в виду апотропейную двусмысленность образа льва, обратимся к эпитету Халдейской Гекаты – λεοντοῦχος. В 18-м фрагменте «Халдейских оракулов» (по Ронану = 17-е послание Михаила Италика) говорится:

τί δ’ εἰ λέγοιμι περὶ τῶν τῆς Ἑκάτης χαιτῶν καὶ τῶν κροτάφων καὶ τῶν λαγόνων αὐτῆς καὶ τῶν περικρανίων πηγῶν καὶ ζωστήρων; εἰς ἀλλόκοτα γὰρ ὡς εἰκος ἐξαγάγω τὸν λὸγον καὶ πράγματα καὶ νοήματα. λέγω δὴ τὴν πυριπλῆτιν πηγὴν καὶ τὴν μετ’ ἐκείνην δράκαιναν καὶ δρακοντόζωνον. ἥν καὶ σπειροδρακοντόζωνον ἄλλοι παρασυνθέτως προσαγορεύουσι. καὶ τὴν ἐπ’ αὐταῖς, λεοντοῦχον.

«Что если б я сказал о власах Гекаты, о ее висках, о боках ее и об Истоках вокруг ее головы и пояса? <…> Но я говорю об огнеобильном Истоке, о Змее, обвитой змеями; другие же, имея в виду ее обличье, зовут ее обвитой змеиными кольцами и, вдобавок к этому, держащей льва» (Пер. Анны Блейз).

Слово λεοντοῦχος значит «имеющая льва, держащая льва». Слово это довольно редкое. Но, что характерно, мы имеем параллельное место у самих же неоплатоников. Марин Неаполитанский в труде «Прокл или о счастье» пишет о своём великом учителе:

«Вообще праздничные дни он [Прокл] отмечал все, даже чужеземные, по установленным их обычаям, и это было у него не поводом для праздности и чревоугодия, как у других, а случаем для общения с богом, песнопений и тому подобного. Свидетельством тому – сами его песнопения, славословящие не только эллинских богов, но и газейского Марна, и аскалонского Асклепия Леонтуха (Ἀσκληπιός Λεοντοῦχος), и Фиандрита, столь почитаемого у арабов, и Исиду, чтимую в Филах, да и всех остальных наперечет» (Пер. М.Л. Гаспарова).

Асклепий – тоже Леонтоухос. Но какое отношение он имеет к Гекате? Вообще, построение силлогизма по совпадению предикатов есть логическая ошибка. Мало ли кто леонтух. Эдгар Запашный вон тоже леонтух, но это вовсе не значит, что Эдгар Вальтерович – воплощение аскалонского Асклепия.

Но богов можно познать только по их действованиям и уделам. Приходится пользоваться индукцией. Нечто важное о божествах совпадение их атрибутов и эпитетов сказать может. Но надо осторожно.

Однако есть и откровения. Боги и сами могут рассказать о себе. Собственно, «Халдейские оракулы» и есть пример священного текста. Но откровение-то и надо понять. Герменевтический круг. Ладно, разберёмся.

Продолжение следует…

Сегодня, конечно, все будет о Солнце Непобедимом.
The Sun, Robert Fludd from Utriusque Cosmi (1617)

Символ льва – пластический образ, вокруг которого формируются исключительно содержательные религиозные комплексы поздней античности. И если мы хотим хотя бы приблизиться к пониманию этих идей, нам не уйти от погружения в историю гностицизма. Изучение взаимовлияний гностицизма, магии, теургии и платонизма – это самый фронтир академического антиковедения. Было бы дерзкой самонадеянностью рассчитывать на полное постижение всех тонкостей и даже, наверно, сути львиной природы сущего. Но надеюсь, что некоторые важнейшие аспекты этого учения мы ухватить всё же сумеем. Но для этого нам придётся войти в тёмные воды.