Мышление есть странствие мысли вне дискурса компетентности, или, что то же самое, вне машинальности.

Мышление торит путь. Путь мысли неторный. Свободный автоматизм мышления и радикальное сомнение совпадают в особой стихиальной материи ума. Оформленное содержание мышления не есть само мышление. То, что латиняне перевели словом materia, Аристотель гениально назвал ὕλη («хюле») – «древесина, лес». Мир – это колдовской лес. Солнечный свет проникает сквозь кроны деревьев и порождает светящийся полумрак с бликами озарений и колыханием счастья. Мерцание lumen naturalis ума подобно этой золотой тьме. «Celebrate symbols from deep elder forests», – сказано Джимом Моррисоном в «An American Prayer».

«Апория» (ἀπορία) буквально значит «непроходимое место». Пробираться через бурелом – судьба мысли. Мы чего-то не знаем, да и бог с ним. Знание – это бурелом. Знание – это бывшие знаки.

Мышление не знает. Мышление путешествует.

Первопредок – чужак ещё и потому что родство с ним не натуралистично. Кровное родство духовно дефицитарно, оно движется в сторону увядания, как всякая биологическая жизнь. Биос упадочен. Повторяясь в особях, род просто удерживает гомеостаз с неизбежными потерями интенсивности и не приводит к реальному Повторению. Жизнь-зоэ же событийна. Она требует архаического Повторения – обновляющего повторения архэ. В связи с супранатурализмом Первопредка, его легко подменить воображаемым фантазмом. Такая симуляция приводит к миметическому повторению, заводящему механизмы fort/da.

Что такое мистерии? Попробую дать определение.

Но сначала приведу общий методологический принцип хорошего религиоведческого концепта. Объяснение должно быть простым и внятным, и при этом онтологически глубоким. Религиоведческий концепт должен объединять своей объяснительной силой обычные житейские практики (хозяйственные, медицинские, политические, семейные и прочие подобные) и самые глубокие экзистенциалы – жизнь, смерть, смысл существования и т.д. И объединяться эти человеческие понятия должны непротиворечиво и, как я уже сказал, просто, доступно для понимания любого человека без всякого образования. Другими словами, религиоведческий объяснительный концепт должен быть мифологическим и тропическим. Концепт должен рационально и артикулированно объяснять миф, но при этом и сам быть структурно построен как миф – как непосредственное единство верха и низа, метафизики и повседневной конкретики, божественного и земного. Таким образом, религиоведческая теория в пределе своём стремится к теологии. Напомню, в Элладе теологами-богословами называли боговдохновенных поэтов-певцов – Орфея, Мусея, Лина, Гомера и Гесиода, являющих в своей поэтической речи истину о богах.

Приведу пример нормального концепта от обратного. Есть такая идиотская теория аграрных культов. Ей уже сто лет в обед, а она по-прежнему доминирует у антропологов, религиоведов и антиковедов. Дескать, когда «крокодил не ловится, не растёт кокос» архаичные дураки начинают комлать, в бубен бить, жертвы приносить, трахаться почём зря. Ну там чтоб дождик пошёл, чтоб кушать чего было. Недоразвитые, дикие люди. Теория эта кретинская, потому что она расистская и редукционистская. Редукционизм в антропологии – всегда пошлость. Он сводит целостную жизнь во всём её многообразии к одному аспекту, обязательно низшему. Мол, это и есть простое объяснение. Но это не так. Простота должна быть другого сорта. Кстати, античные мистерии часто объясняют через аргарные культы, не замечая очевидного: обычные аграрные обряды и праздники в античности, например, Фесмофории, не были тайными.

Продолжение следует.

Продолжение.
Приведу пример годного простого объяснения. Платон в «Тимее» говорит, что космос есть живая агальма бога. Ну правильно, потому что был магический ритуал оживления статуй-агальм. Бог вселяется в статую, оживляет её, оператор в маническом энтузиазме – сам становится частью ритуала, решает какие-то житейские задачи, будущее узнаёт или ещё там чего магического, всё просто. Мифоритуал и есть такое простое единство нуминозного и земного. Ритуал даёт непосредственную ситуацию феноменологического «вот!». Как сказал профессор антропологии в фильме «Партенопа» Паоло Соррентино: «Антропология – это умение видеть». Нормальная теория будет стремиться к символу, как магическому имени, стягивающему вместе Небо и землю.

Вернёмся к аграрным культам. Зачем вообще люди выращивают растения? Очевидно же – чтобы питаться, чтобы кайфовать от пива и вина, чтобы кормить скот фуражом, чтобы оставить семенной фонд, и чтобы пустить излишки в экономический оборот. Проще говоря, чтобы жить, и жить безбедно. Мы едим, чтобы жить. Но как бы не был человек богат, он рано или поздно умрёт. Люди смертны. Последний враг – смерть.

Так вот, со времён неолитической революции символов Плодородного полумесяца, как назвал её археолог и антрополог Жак Ковен, доместикация злаков стала символом победы над смертью. Простая еда, обычный хлеб стал религиозным символом дления жизни-биоса и, тем самым, торжества жизни-зоэ. Мы едим подарок Богини – хлеб и тем спасаем себя от голодной смерти. Но чтобы принести плод, зерно должно умереть. Душа человеческая сеется в землю, чтобы воскреснуть. Богиня вернёт душу из подземного амбара. Это очень простая и ясная образность, но она лишена редукционизма. Аграрные культы изначально существовали не просто ради урожая и еды. Сама еда становилась символом победы над смертью. Я уверен, аграрные культы, по своему происхождению, первоначально были анастасическими – религиями воскресения или обретения лучшего посмертия.

Продолжение следует.

Продолжение.
А теперь, в связи со всем вышесказанным, дам развёрнутое определение мистерий. Мистериальный культ даётся самим Божеством. Это принципиально важно. Бог или богиня снисходит к людям и дарит им… Себя. Мистерия есть религия спасения от смерти через установление Божеством непосредственной связи людей с Ним самим. Мистериальная религия есть Причастие Божественному.

Поэтому мистерии тайные. Я пока не стану глубоко погружаться в тему табу- ἀπόρρητον и в мистериальные мифы о преступлении. Скажу лишь несколько слов. Само Божество становится ритуалом – символом, соединяющим своим тайным паролем (σύμβολον буквально – «пароль») смертных с Собой, как своих, как свой новый род. Божество снисходит в мир смерти, к земнородным, и ниже, в подземный мир, в мир нечистоты. Отсюда таинственность. Ведь так не бывает. Блаженные боги далеки от людей. Небо недоступно смертным. Судьба смертных – смерть. Это непреложный закон. Смерть – абсолютный господин. И вдруг появляется Некто, кто преступает этот закон. Бог становится тайным преступником. Сам принцип установленного Богом уникального спасительного ритуала-Таинства трансгрессивно преступен. Спасение – это сокровище. Его надо хранить в тайне.

Продолжение следует.

Мы не знаем точно, что происходило в эпоптейе Элевсинских мистерий, и никогда не узнаем. Эллины унесли в могилу тайну своего «верескового мёда». Поразительно: эллины – самый болтливый народ в истории, но никто из них за две тысячи лет так и не проговорился о тайне Элевсинской эпоптейи. Даже те из мистов, что стали христианами, помалкивали. Уж тем более эпопты; сомневаюсь, что они вообще переходили в христианство. Уму непостижимо: через мистерии за всё время их существования прошли, вероятно, сотни тысяч людей, а может и миллионы (Телестерион Иктина вмещал до трёх тысяч человек). И полная тишина о кульминации мистерий. Только намёки, только косвенные сведения. Есть даже версии, что эпоптейя технически не могла быть нарративно транслирована, ввиду её сверхязыковой и сверхрациональной событийности, и, тем самым, неизреченности (απόρρητος) этого опыта.

В этом есть нечто головокружительное. Впору вспомнить о Провидении. Молчание мистерий настойчиво говорит нам что-то о нас самих. Мы люди лишённости. Эпоптейя для нас – фантазм. Мы как можем воображаем о сути мистерий, и отсутствие прямого знания говорит о нашей можности – возможностях нашего активного воображения. Не сказать, что мы преуспели. Большинство научных гипотез об Элевсинской эпоптейе неприемлемо пошлы. Но мы способны создать и воссоздать мифический круг – теологическую ограду вокруг события эпоптейи. Мы можем приблизиться в понимании к неведомому центру.

Титаны – ключевые существа для уяснения сути античных мистерий. О них следует говорить долго и подробно. Но пока лишь скажу, что в целях понимания прежде всего нужно потеснить христианские и инверсивные им антихристианские проекции и анахронизмы, связанные с приписыванием титанам люциферического бунта. На самом деле, титаны составляют бинарную пару божествам ураническим, образуя холистическую единораздельную структуру. По-видимому, никогда не было исторической эпохи поклонения титанам, которую якобы отменило вторжение религии олимпийской. Миф о титаномахии – лишь часть общей сложной структуры античной религиозности. Бытие это полемос. Уместно вспомнить о подобных дихотомиях у других индоевропейских народов – об асурах и дэвах индоиранцев, об асах и ванах скандинавов. Кроме того, на ум приходят бинарные пары внеиндоевропейские, например, месопотамская пара игигов и ануннаков. Структурно важны взаимопереходы богов из одного рода в другой. У индийцев и персов так и вовсе произошло переворачивание схемы. В первоисточниках эти пары «плавающие», неустойчивые. Эта неуверенность нарративных источников неслучайна, она структурно обусловлена сложным аксиологическим взимоотношением бытийного верха и низа.

Титаны – тоже боги. Но они те, кто были до. Титаны – великие Древние. И несмотря на то, что титаны противостоят ураническим, олимпийским богам, титаны тоже боги небесные. Небо титанов – туманный Тартар. Традиционная картина мира симметрична. Титаны – боги АнтиНеба.

Но важнейший момент: титаны – боги утраченного блага перволюдей. Структурно они божества Золотого рода Первопредков времён счастливой эпохи Кроноса. Но титанов свергли. И с тех мифических пор титаны суть божества «гдетости». Титаны «где-то». Титаны покинули мир людей. Титаны структурно суть боги утраченной близости, ставшие богами дали, горизонта. Титаны – боги тайного Истока. Поэтому благо титанов люто.

Яков Эммануилович Голосовкер – замечательно проницательный интуит и автор оригинальной концепции имагинации. Его «Сказания о титанах» считается книгой детской. Ничего себе детская! Стоит заметить, что книга несколько несвободна от декадентского, времён Серебряного века (унаследованного потом советской идеологией), представления о титанах, как об онтологических мятежниках, побеждённых деспотичными олимпийцами. Но книга хороша. Голосовкер видит саму суть:

«Отличительными чертами характера титанов, согласно мифологическому преданию, были правдивость и прямота (см. Гесиод, Эсхил и др.). Титаны нравственно стойки, верны данному слову, непреклонны в борьбе. Их правда нерушима. Она им прирождена. Она их братский и боевой клич, который противопоставлен в сказаниях боевому кличу Кронидов. По этому кличу титан-оборотень узнает другого титана и обязан ему открыться. Морально возвысив титанов, миф объединил ретроспективно титанов с мифологическим золотым веком, то есть с раем на земле, поставив царем золотого века вождя титанов, сына Неба (Урана) титана Крона, а царицей его жену, Рею. Титаны необычайно могучи, сверхсильны и верят бесхитростно только в эту свою прямую силу, которая тоже входит в их правду. Им чуждо коварство.
Однако титанова правда одновременно с этим — лютая правда. Титаны — существа стихийные, безудержные, неистовые. Их страсти люты. Они люто любят, люто борются — до конца — и в этой борьбе до конца страдают. Таковы Атлант, Идас, Медуза, Ехидна.
Позднее, когда титаны были превращены в чудовищ, их лютая правда была превращена в злую правду, в злобу, и самые образы титанов и их поступки были очернены: они стали внушать ужас и отвращение. Только образ зевсоборца — титана Прометея благодаря Эсхилу остался в памяти эллинов и потомства титаническим в положительном смысле. Он служил выражением самых свободолюбивых и высоких требований мятежного человеческого духа, дерзающего похищать огонь с неба и не уступать деспотизму законов мира невзирая на сверхчеловеческие страдания.»

Для адекватного понимания античной культуры нужно то, что Георгий Иванович Гурджиев называл взаимосвязанными уровнями бытия и знания. Растёт уровень знания, параллельно должен расти и уровень бытия. Так у человека появится шанс попасть в умное место, в котором ему будет явлено волшебство мира. Это пространство фурических Муз.

Мой дорогой астролог https://t.me/spacedementia66/ сказала, что об этом обязательно нужно написать широко и красиво, а кто я такая, чтобы спорить со звездами (в конце концов, именно звездный порядок - один из пунктов телеологического доказательства бытия Божия)

Я поступила в аспирантуру на философию религии. А ведь все начиналось просто с этого канала…

***
Таким образом, “фило-софия” - это любовь к мудрости, искусство любить, видеть, понимать и жить, а не просто конструкт технического жаргона для узконаправленных специалистов. Это метод очищения и духовное восхождение одновременно, требующие радикальной трансформации и мыслей, и вообще нашего существования для достижения telos (финальной точки восхождения), что также описывается как мудрость. И истинная мудрость не всегда дискурсивна; она заставляет нас просто “быть” в разных вариациях - как правило, объединяя знание (gnosis) и бытие (ousia).

(с) A. Uzhdavinys, Philosophy as a rite of rebirth

Топология античного космоса исключительно сложна. Геометрия античной картины мира неевклидова. Это что-то вроде настоящей бутылки Клейна в четырёхмерном пространстве. Небо и Тартар строго симметричны, между ними невероятное расстояние; однако мир сферичен, но при этом все корни сущего сходятся в одном топосе – в бездне Хаоса. В этом «зеве великом» (χάσμα μέγ᾽) носятся примордиальные духи – вихри-туэллы (θύελλα), переплетаясь подобно змеям. Попытка представить такое неполезна для рассудка. У Гесиода в «Теогонии» сказано об этом страшном запредельном Истоке:

Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,
И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба
Все залегают один за другим и концы и начала*,
Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.
Бездна великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,
Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:
Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,
Стали б швырять и туда и сюда. Даже боги боятся
Этого дива. Жилища ужасные сумрачной Ночи
Там расположены, густо одетые черным туманом.
(«Теогония», 736-745). Пер. В. В. Вересаева.

*В оригинале «Теогонии» буквально πηγαὶ (пэгаи) – «источники, истоки», но, конечно, в значении «начала».

Описывая ландшафты Тартара, Гесиод повествует о титане Атланте, держащем небо. По Гесиоду, Атлант пребывает в потустороннем мире, рядом с бездной Хаоса:

Сын Иапета пред ними [жилищами Ночи] бескрайне широкое небо
На голове и на дланях, не зная усталости, держит
В месте, где с Ночью встречается День: чрез высокий ступая
Медный порог, меж собою они перебросятся словом —
И разойдутся; один поспешает наружу, другой же
Внутрь в это время нисходит: совместно обоих не видит
Дом никогда их под кровлей своею, но вечно вне дома
Землю обходит один, а другой остается в жилище
И ожидает прихода его, чтоб в дорогу пуститься.
(«Теогония», 746-754)

Атлант, сын Иапета, держит небо у потустороннего истока сущего. Обычный горизонт – самый простой и очевидный образ схождения корней земли и неба; там встречаются ночь с днём в событии рассвета. Атлант у врат зари. Поэтому Атлант – древний титан. Атлант архаичен, он пребывает у начала-архэ. Атлант хранит юность мира. Потому он и связан с молодильными яблоками Гесперид.

Но горизонт являет и образ недостижимой дали. А Геспер – вечерняя звезда. Поэтому Атлант – насельник запредельного Запада, недоступного мира мёртвых. Атлант живёт на Западе, там, где Восток.

Почему клятва богов рекой Стикс считается нерушимой? Ответ на этот вопрос относит к самой сердцевине античных мистерий.

Опять обратимся к «Теогонии» Гесиода («Теогония», 775-810). Великий рапсод повествует, что если кто из богов нарушит страшную клятву водами Стикс, то клятвопреступник на целый год погружается в недвижимое, бессознательное состояние, в тяжкий сон, а потом на девять лет изгоняется с Олимпа. Но почему это именно клятва водами Стикс? Гесиод описывает эту потустороннюю реку следующим, удивительным образом:

Все воды мира на самом деле есть протоки единой мировой реки – Океана (Ὠκεανός), огибающего землю своим потоком. Все водоёмы рождаются из Океаноса. Все, кроме одного – реки Стикс. Гесиод говорит, что объём стока Стикс составляет десятую часть мировых вод. Стикс впадает в Океан, но рождается и вытекает эта река из таинственной скалы, высокой и неприступной. Где-то там, в доме с серебряными колоннами до неба, обитает страшная богиня Стикс.
Но ключ к образу Стикс содержится в одном прилагательном этого отрывка:

«Так-то вот клясться богами положено ненарушимой
Стиксовой древней водою, текущей меж скал каменистых».
(«Теогония», 805-806). Пер. В. В. Вересаева.

Вересаев словом «древняя» переводит прилагательное ὠγύγιος. Перевод верный, но мало говорящий о сути. Ὠγύγιος буквально значит «Огигийская», «огигическая». Этимология ὠγύγιος не ясна, но семантика этого слова имеет прямое отношение к царю Огигу и к Огигии. Огиг (Ὠγύγης) – эллинский «царь Горох», допотопный автохтон. Огиг связан с городом Элевсином, родиной Элевсинских мистерий: Павсаний приводит, впрочем, несколько неуверенно, одну из версий происхождения героя-эпонима Элевсина, его отец – Огиг («Описание Эллады», I, 38, 7). Феофил Антиохийский, со ссылкой на историка Талла, утверждает, что Огиг был царём Аттики (в те древние времена, якобы, называвшейся Актой), и участвовал в титаномахии против олимпийцев («Послание к Автолику», III, 29). Эмпедокл, описывая природу зрения, упоминает изначальный [мировой] огонь – ὠγύγιος πῦρ (В 84, 7 DK). Пиндар прилагает эпитет «огигический» к городу Флиунту (Φλιοῦντος ὑπʼ ὠγυγίοις ὄρεσιν), находящемуся рядом с городом Немея, где проходили Немейские игры («Немейские песни», 6, 46). Пиндар, вероятно, имел в виду тамошнего царя-автохтона Аранта. Эсхил огигическими называет египетские Фивы, город, безусловно, древний («Персы», 37). Но у него же в трагедии «Эвмениды» огигическим названо местожительство Эриний-Эвменид – пропасти и недра земли (κεῦθος ὠγύγιος) («Эвмениды», 1035). Софокл в трагедии «Филоктет» огигической называет царскую власть над народом мирмидонян (πᾶν κράτος ὠγύγιος) («Филоктет», 142). Эти примеры показуют хронологическую семантику: ὠγύγιος значит «первобытный, изначальный, примордиальный».

Но о сущности огигичности не меньше говорит семантика пространственная. В целях понимания обратимся взглядом к острову Огигия. Попробуем заглянуть за покрывало Калипсо.

Продолжение следует…

Речение Богини из поэмы Парменида – «τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι» – магическая гомология. Исповедание пистис-пейто: мыслить и быть – одно и то же. Магическая картина мира представляет собой искусную механэ-уловку (μηχανή) – ключ от врат Ночи и Дня. Врата всегда закрыты, на то они и врата. Почему они закрыты? На это есть своя причина-виновник (αἴτῐος). Как бы то ни было, отчуждение – таков удел-мойра смертных. От изобильного блага нас отделяет стена-мембрана поясом за горизонт и запертые врата. Граница на замке. Но есть ключ и Ключница.

Непроходимое место – апория (ἀπορία) – топос смертных. Очарованно блуждать кругами в колдовском лесу хюле-хоры, блудить умом, плодя ублюдочные суждения, с помощью которых только и можно понять хору, впадать в амеханию, как баран пред новыми вратами, плутать кораблём в океаносе, онейрическим путешествием создавая магический перипл – такова наша доля. Запутан наш путь. Человек ходит-бродит, а на самом деле он в бытийной неподвижности пребывает перед вратами восприятия.

Ум имеет свойством своим самовращение – самодвижность, которой обладал великан Талос. Нус – это автоматон (αὐτόματον). Врата открываются автоматически, если имена богов (или, если угодно, логос – правильная речь, истинное учение, если хотите, ритуал и поэтический образ) названы верно. Текст, речь, мысль, концепт, состояния – всё это приспособления. С уловкой-механэ, с орудием-органоном (ὄργανον) действие становится проще. Приспособа сложная, а помогает делать проще. Парадоксом иронически-алазонски представляется то, что парадоксом не является. Механическое – это механэ, трюк пёстроумного (ποικιλόμητης – пойкилометес) Одиссея. Аутоматон – самопроизвольность, свобода быть собой. Машинальность и механистичность, в расхожем смысле, это как раз амехания (αμηχανία) и его латинская калька – inertia («неумелость, никчёмность, беспомощность»). Инерция восприятия не даёт видеть то, что видеть не мешало бы. Но даже с амеханией не всё так просто. Но там другие уровни иронии. Пока оставим.

Памятование и речение божьих имён есть самодвижный поток, происхождения нездешнего. Хитроумие (πολυτροπία – изворотливость) волшебной картины мира относит к тропосу (τρόπος) – вращению всяческого, оборотничеству, вихрю, и к риторическому тропу – превращению речи в суггестивные чары. Двери и ворота у эллинов устанавливались не на петлях, а на двух стержнях и гнёздах у притолоки и у порога. Врата Ночи и Дня открываются, крепы, вращаясь, издают свистящий и шипящий звук, как свист свирели-сиринги и ступицы колёс солярной колесницы. Это животворящий свист Гекаты.

«Если бы двери восприятия были чисты, всё предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным». Бесконечность для эллинов – апейрон (τὀ ἄπειρον), буквально «беспредельное». Но при этом ἄπειρος значит «неопытный, невежественный, беспомощный». Синоним, конечно, – ἀμήχανος.

У пифагорейцев, фундаментально повлиявших на Парменида, апейрон-беспредельное составлял бинарную пару с перасом-пределом (πέρας). Нет нужды углубляться в пифагорейское учение о Едином и неопределённой Двоице. Бог с ней, с мистикой чисел. Достаточно лишь упомянуть простой смысл пифагорейской дихотомии: предел – хорошо, беспредельное – плохо. Но эта кажущаяся простота представляет собой троп иронии. Всё вертится.

У эллинов было несколько слов, означающих границу: ἀμμορία (связанная с долей-мойрой, с уделом), σύνορα, μεθόριον, εσχατια, καταληγον, ομορον, οριον, ορισμα, ορος и т.д. В тесной Элладе знали толк в межевании. Слово πεῖραρ, πεῖρας – «граница, предел, конец», но также «верёвка, путы», образовано от глагола πείρω – «пронзать, пересекать, проходить через». Связанные с ним слова: πέρᾱ – «вне», πέραν – «с другой стороны». Глагол περάω так и вовсе значит «переходить реку вброд», другими словами, «проходить апорию». С семантикой пересечения-прохода и стягивания-разделения связано слово πεῖρα – «попытка, проба, испытание». Отсюда и ἐμπειρία – «опыт, эмпирия». Кстати о перипле, слово «пират» – грецизм, от πειρητής – «фартовый; джентльмен удачи; тот, для кого попытка не пытка».

В поэме Парменида о бытии сказано: αὐτὰρ ἀκίνητον μεγάλων ἐν πείρασι δεσμῶν – «так в пределах великих оков существует недвижно». Образ пут-пределов повторяется в поэме несколько раз. Это узы Ананке – Необходимости-судьбы и многокарающей Дике – Правды. Понимать это надо буквально. Античные дефексионы с порчами-проклятиями и любовными приворотами назывались по-гречески катадесмами (κατάδεσμοι, в ед. числе – κατάδεσμος, от δεσμος), что значит «путы, узы, оковы, связывания». А сам любовный приворот в античном колдовстве назывался φιλτροκατάδεσµος – «любовные путы». В «Лунном заклинании Клавдиана» из Греческих магических папирусов в качестве вызываемого страстного, мучительного состояния у жертвы приворота присутствуют не только ἔρως и φιλία, но и στοργή, и даже ἀγάπη. Любовь – она такая.

У Парменида, отца нашего, о пути естности сказано: πειθοῦς ἐστι κέλευθος, ἀληθείῃ γὰρ ὀπηδεῖ – «это – путь Убежденья, оно же вслед Истине правит». Κέλευθος (келеутос) означает не только «путь», но, восходя к глаголу κέλομαι, «править, властвовать». Это и дало основания Гаспарову остроумно перевести всю конструкцию именно так, как он перевёл: направлять, управляя, колесницу или корабль вслед (ὀπηδεῖ) Истине-Алетейе. Путь Пейто правый и правящий.

Пейто – богиня из свиты Афродиты. Функционально удел Пейто – наведение любовных чар через эподу (επωδή – «заклинание, заговор»). Пейто привораживает. Миром правит Любовь. Мир держится харитическими чарами Пейто. Сущее и кажимость суть одно и то же. Но бытие сущего – это интенсивность силы Пейто.

Почему поэма Парменида стала главным европейским текстом о бытии? Да потому что речь в ней идёт о достоверности – о том, что поистине ЕСТЬ. Это текст о бытии-естности, о том, что есть по-настоящему, о том, что не просто кажется, а реально есть. Это профетически-мистериальная поэма об истине-Алетейе и правде-Дике. Бытие сущего дано людям как ощущение самодостоверности любого сущего. Но достоверность и есть Пейто. Русские слова «досто-верность», «убедительность», «у-веренность» есть точные переводы эллинского слова πείθω. Дериватом πείθω является слово πίστις. В поэме Парменида это вообще синонимы, настойчиво, несколько раз повторяющиеся. Пистис означает «вера», «доказательство», «уверённость». Пистис – это то состояние уверенности в услышанном, которое порождает в человеке убедительная речь. Поэтому даже в Новозаветных Писаниях вера-пистис связана с речью. Вера есть то, что появляется в результате действия логоса и ремы – словесной проповеди. Апостол Павел прямо говорит: «Итак, вера (πίστις) – от слышания (ἀκοή), а слышание – от слова (ῥῆμα) Божия» (Рим. 10:17).

Важно понимать, что по-гречески логос (λόγος) первоначально это просто «речь, слово, говорильня». Но если стойхосами (στοῖχοι) – буквами языка души и liber mundi (βιβλίον τοῦ κόσμου, γράμματα τῆς φύσεως) становятся собранные вниманием состояния, то логос тропически превращается и показует волшебную стихиальность сущего. Но сущностная природа логоса не меняется – стихии суть поток пейтических чар. Бытие не сводится к словам, но ими отворяется.

Любая речь-логос есть бред. Но в терминах Лакана речь может быть болезненным симптомом, а может тропически превращаться в синтом – речь поэтическую. Мир волшебен и открыт, потому что создан он и держится священным бредом – потоком синфем, божьих имён, которые суть не что иное, как динамические присутствия. Как учили неоплатоники, это потоки онтологических интенсивностей – апорроев. Слово απόρροια («истечение, поток») было переведено на латынь калькой – emanatio (от mānō – «течь, литься»). Неоплатонические эманации следует понимать не просто как статичные этажи онтологического небоскрёба, а как хлещущие с Истока потоки. Уступчатый водопад божественных энергий низвергается с одного онтологического уровня на другой. Чаши переполняются и от изобилия харис льётся всё ниже и ниже, вплоть до хоры-восприемницы. Мир – загадочное откровение Божественных.

Поэма Парменида – не признаваемый многими поклонниками спекулятивной мысли пример так называемой откровенной литературы. Фактически это оракул – хресмос (χρησμός). Большая часть поэмы представляет собой речения-логии Богини. Кто эта Богиня – антиковеды до сих пор спорят. Есть разные версии: Алетейя, Афродита, Геката, Персефона, Нюкта. Я склоняюсь к мнению, что это сама Нюкта – примордиальная Ночь, в III орфическом гимне («Гимн к Нюкте») названная Кипридой. Предвечная Любовь есть сама древняя Ночь – исток всяческого, Праматерь бессмертных и смертных.

Не меньшая загадка: куда именно на колеснице Гелиоса летал Курос (не все считают, что это был сам Парменид) – на Небо или в Тартар, в зенит или в надир. Из поэмы можно вынести оба мнения, за каждое из которых есть свои доводы. Но важнейшим пруфом-пистисом того, что это был катабасис, является образ Врат Ночи и Дня. Это практически буквальная цитата из «Теогонии» Гесиода. В этой поэме великого рапсода врата Ночи и Дня находятся в Тартаре, на границе сущего. Ночь с Днём встречаются лишь на пороге лиминальных врат, выходя попеременно на свои ежесуточные обходы земли. И тот свет, к которому направляется на колеснице Курос в поэме Парменида, есть свет Гемеры (Ἡμέρα) – Дня. Курос путешествует к рассвету.

Где это видано, чтобы женщины во сне танцевали?
Кто сказал, что Солнце должно быть цвета сирени?
Разве мужчины не смыслят кое-что в полустанках?
Не спрашивай меня больше, чем утро займётся завтра.
Не прыгай выше вопросов, головой упираясь в море.
Займись любимым делом – разберись, почему молчу я.

Тут уж как придётся, от тела до молебна.
Снова и снова дёргай верёвочку до неба.
Пусть Бог тебе скажет, где в ноябре Он бывает,
Почему пропустил Он смерть мою в прошлом мае.
Странно ведь, в самом деле – ночью звёзды другие.
После вчерашнего, явно, мы их видим впервые.

Я бы пошёл направо, но нужно тебе налево.
Я бы лёг пораньше, но нам не лежать валетом.
Я не такой, как Пётр, но нужен тебе Павел.
Не знаю, зачем в любви так много правил.
Взять хоть это: не надо дуть на огонь глазами.
Дурак какой-то придумал, говоря между нами.

Скоро выходить, а ты ещё одета.
Я начну, ты за мной, и не жди ответа.
Если это жизнь, пускай сном длится.
Если это сон, то смерть – зарница.
Если это секс, то я так не умею.
Если любовь, то сделай побольнее.

Всё плохо кончилось или конец колесом?
Молчанье золотом или тишина свинцом?
Кричат на улице или у меня хор в башке?
Давай поженимся. Ты кто такая вообще?
Шаланды полные, часы вокзальные.
Плевать не стоило на предсказание.

Где это слыхано, чтобы двое родились в один день?
Кем доказано, что миру нашему целых пять лет?
Неужели не встанет Солнце невероятного цвета?
Не проси объяснить, как желание ладит с тобою.
В морских вопросах знают толк утонувшие люди.
Чтобы сиреневым расцвело, погрузимся глубже.

2018 г.

В своём трактате «Обличение всех ересей» св. Ипполит Римский, помимо прочего, пересказывает учение гностиков-сетиан (или по-другому сифиан). Гностики ребята были своеобразные, и учения их на любителя. Но нельзя не отметить красоту утверждения – ум-нус есть благовонный, светоносный дух-дыхание:

А сущностью начал, как он [сетианин] говорит, являются свет и тьма, между которыми располагается чистый дух (πνεῦμα). Этот дух, помещенный между тьмой внизу и светом вверху, не подобен дуновению ветра (ἀνέμου) или легкому дыханию, которое можно было бы помыслить (νοηθῆναι), но скорее напоминает запах фимиама или смеси ладана (μύρου τις ὀσμὴ ἢ θυμιάματος), и является тонкой силой, все проникающим ароматом (εὐωδίας), неописуемым словами. Итак, поскольку свет находится вверху, а тьма внизу, а между ними, как я уже сказал, располагается дух такого рода, то свет, подобно солнечным лучам, освещает сверху лежащую под ним тьму; а благовоние духа (πνεύματος εὐωδία), занимающего среднее положение (μέσον), разносится и распространяется повсюду – так разносится знакомое нам благовоние от брошенного в огонь ладана (θυμιαμάτων). Поскольку такова сила разделенных натрое начал, то сила духа вместе с силой света присутствуют в лежащей под ними тьме.
Но тьма – это вода, внушающая, по его словам, ужас. В нее попадают и в ее природу преобразуются свет вместе с духом. Эта тьма не лишена сообразительности, но вполне разумна (ἀσύνετον οὐκ ἔστιν, ἀλλὰ φρόνιμον παντελῶς). Ей известно, что если тьму лишить света, то она станет пустынной, темной, неосвещенной, бессильной, бездеятельной и слабой. Поэтому она прилагает все свое разумение и сообразительность для того, чтобы удержать в себе сияние и искры света, равно как и аромат духа.
<…>
Далее: из воды первым родилось [новое] начало: сильный и порывистый ветер – причина всякого возникновения. Вызвав сотрясение вод, он поднял из них волны. А движение волн (κυμάτων), словно бы некая страсть, является естественным началом зачатия (ἐγκύμονα) человека или ума, когда это движение, возбужденное страстью духа, устремляется к рождению. Когда такая волна, поднятая из воды ветром и сделавшаяся чреватой, заполучает в себя плод своего хотения, то она тем самым удерживает рассеявшийся горний свет вместе с благоуханием духа, то есть ум, оформившийся в различные виды (νοῦν μεμορφωμένον ἐν τοῖς διαφόροις εἴδεσιν). Этот ум есть совершенный бог (τέλειος θεός), нисшедший от нерожденного горнего света и духа в человеческую природу словно бы в некий храм, рожденный из воды благодаря ее естественному волнению и движению ветра.
<…>
Так или подобным образом рассуждают они [сетиане] в многочисленных книгах. И они убеждают своих учеников в необходимости изучать теорию слияния и смешения (τῷ περὶ κράσεως καὶ μίξεως λόγῳ), разработанную многими авторами, включая Андроника Перипатетика.
Слияние же и смешение, согласно сетианам, происходит таким образом: луч света (τὴν ἀκτῖνα τὴν φωτεινὴν) падает сверху, и отдельные мельчайшие искры (τὸν σπινθῆρα τὸν ἐλάχιστον) смешиваются (ἐγκεκρᾶσθαι) с темной водой внизу, объединяются с ней и образуют единую массу (ἓν φύραμά τι), подобно тому, как от разнообразных снадобий, брошенных в огонь, происходит единый запах. Однако знаток, обладающий тонким обонянием, различит в этом запахе различные компоненты, брошенные в огонь: стиракс, смирну и ладан.
Hippolytus, Refutatio V 19,1 – 22,1. Перевод Е. В. Афонасина.