В тропичности и намёке знака есть роскошь прокрастинации. Троп не репрезентирует. Знак – это, прежде всего, просто вещь. Вещь просто есть. Вещь есть то, что она есть. Но круг этой тавтологии разъят пространством-впусканием, а в центре – мерцание просвета. Вещь – это топос. И одним из проявлений зазорности знака является его тропичность. Иносказание указывает на «ино-», на Иное. Но в самом тропическом намёке явлено щажение (Schonen). В намёке означаемое-Иное присутствует своим отсутствием. Значение знака ненавязчиво. И сам троп изобилует – смыслами, схоластическим временем свободы, пространством обитания. Троп и есть знак изобилия. Бытийное богатство проявляет себя особой темпоральностью – досужей прокрастинацией схолэ (σχολή). Знак прокрастинирует. Знак не спешит значить.

Античная магия была связана не только с визионами, но и в значительной степени с аудиальными феноменами. Об этом я расскажу подробно в другой раз, позже, а пока обращу внимание на один момент. В Греческих магических папирусах (Papyri Graecae Magicae – PGM) в молитве богине Селене-Мене (ассоциированной с Гекатой) есть одно показательное место. Звуки, сопровождающие эпифанию богини, характеризуются специфическим свойством. Они не просто жуткие, они буквально физиологичные и этим внушающие содрогание. Это свойство потусторонних звуков было общим местом в античности со времён Гомера. Для понимания этого рассмотрим фрагмент из молитвы Мене подробней:

καὶ ἔστιν σου: ὁ α΄ σύντροφος τ[ου̑] ὀνόματος σιγή, ὁ β΄ ποππυσμός, ὁ γ΄ στεναγμός, ὁ δ΄ συριγμός, ὁ ε΄ ὀλολυγμός, ὁ ϛ΄ μυγμός, ὁ ζ΄ ὑλαγμός, ὁ η΄ μυκηθμός, ὁ θ΄ χρεμετισμός, ὁ ι΄ φθόγγος ἐναρμόνιος, ὁ ια΄ πνεῦμα φωνᾶεν, ιβ΄ ἦχος [ἀ]νεμοποιός, ὁ ιγ΄ φθόγγος ἀναγκαστικός, ὁ ιδ΄ τελειότητος ἀναγκαστικὴ ἀπόρροια (PGM VII, 767 – 779).

Первый спутник твоего имени – шёпот; второй – поппизма; третий – стон; четвёртый – шипящий свист; пятый – ритуальный восклик; шестой – стонущее сопение; седьмой – лай; восьмой – бычий рёв; девятый – ржание; десятый – гармоничный звук; одиннадцатый – звучащий ветер; двенадцатый – шум, порождающий ветер; тринадцатый – звук неизбежности; четырнадцатый – совершенство неизбежной эманации.
Перевод мой.

Дело в том, что некоторые названия для звуков из этого списка непереводимы на русский язык односложно. Их надо подробно объяснять. Чем и займёмся.

Второй по списку звук, сопровождающий эпифанию Мене – поппизма, поппизмос (ποππυσμός). Я вообще решил оставить это слово без перевода. В русском языке такого слова нет, но оно есть в некоторых европейских (через латинское «poppysma»), в частности в английском языке (poppysmic), хотя слово это и редкое. Ποππυσμός образовано от глагола ποππύζω («поппюзо») со значениями: «чмокающий звук», «плохая игра на флейте, когда слышно дыхание или звуки губ». Но прежде всего, это особый звонкий губно-губной дрожащий звук, нечто вроде громкого поцелуя. Таким звуком понукают лошадь. В русской традиции коневодства есть старинное словечко, специальный термин для обозначения посыла лошади громким губным причмокиванием: «мызгать» – вот это и есть поппизма. В античности специфическим звуком поппизмы (что-то вроде английского «tut tut») обычно пытались отвести удар молнией. Было такое бытовое суеверие.

Окончание следует.

Далее. Слово συριγμός («сюригмос»). Образовано от глагола συρίζω («сюризо»). Словарные значения: «свист», «шипение змеи», «свистящее дыхание с хрипом при болезнях органов дыхания». Συριγμός – слово однокоренное с σῦριγξ (сиринга, сиринкс – «продольная флейта, свирель, в том числе флейта Пана»). Вполне вероятно, автор PGM имел в виду и оргиастический, хтонический смысл авлетики.

Пятым по счёту в списке идёт слово ὀλολυγμός («ололюгмόс»). Это существительное образовано от глагола ὀλολύζω («ололюзо»). Слово звукоподражательное и основное значение его: «громкие вскрики-восклицания, прежде всего женские, во время ритуалов – молитв, жертвоприношений, радений и т.д.». В этом ритуальном смысле ὀλολύζω встречается уже у Гомера. Например, Пенелопа молится Афине о спасении сына и завершает молитву вскликом-ололюгмосом («Одиссея», IV, 760 – 767). Но особенно интересно, что в «Аргонавтике» Аполлония Родосского, в этой эпической поэме чрезвычайно популярной в поздней античности, ололюгмос уже чётко связан именно с Гекатой. Процитирую фрагмент, который я уже как-то приводил в связи с другим контекстом:

«…Хворост [Язон] зажег, и из смеси потом сотворил возлиянье,
Громко на помощь в борьбе Гекату-Бримо призывая.
К ней воззвав, устремился он вспять. Заклинаниям внемля,
Из сокровенных глубин поднялась она, ужас-богиня,
К жертвам Язоновым. Всю кругом ее обвивали
Страх наводящие змеи, ветвями увенчаны дуба;
Факелов вмиг засверкали огни без числа; залилися
Сразу подземные псы вкруг богини пронзительным лаем;
Затрепетали луга придорожные; подняли вопли (ὀλολύζω)
Нимфы речные, средь топей живущие, что постоянно
Там у болотистых мест Амарантского Фазиса кружат»
(«Аргонавтика», III, 1210 – 1220). Пер. Г. Ф. Церетели.

Не менее интересно слово шестое по списку – «мюгмόс». Существительное μυγμός образовано от глагола μύζω («мюзо»). В словаре Лиддела-Скотта приводятся следующие значения этого слова: «бормотать, ворчать, стонать, охать, рычать, производить губной звук μύ (тоже что-то такое невнятно бормочущее, и даже всхлипывающее). В словаре Дворецкого μυγμός – это «вздох, сопение, храпение». Примерно понятно, что это за звук. Этакие вздохи, сопяще-постанывающие, как у человека, которому снится всякая дрянь. У слова μυγμός есть выраженный хтонический контекст, известный в античности любому мало-мальски образованному человеку. Этот звук издают спящие Эринии в «Эвменидах» Эсхила («Эвмениды», 94 – 143). Призрак окаянной Клитемнестры, мужеубийцы и прелюбодейки, заколотой собственным сыном Орестом из мести за любимого отца, является во сне Эриниям и начинает их яростно будить. Те от такого кошмара начинают издавать во сне звуки мюгмоса (а кто бы не начал?), в конце-концов становящихся пронзительными. И потом спрсонок бросаются исполнять свои служебные обязанности с тяжким, звероподобным рвением. Геката связана с Эриниями. Мюгмос в PGM очевидно отсылает к этому образу у Эсхила.

И последнее, что стоит прокомментировать во фрагменте из PGM – это тринадцатый в списке звук – φθόγγος ἀναγκαστικός («фтонгос анантикос»). Дословно: «звук ананковый». Речь идёт не просто о «необходимости», а о хтонической богине судьбы Ананке.

Сущностное свойство ума – отсутствие машинальности. Не менее важное качество ума, непростое для понимания: аутоматизм-самодвижность. Автомат не машина. Автомат не машинален. Аутоматон (αυτόματον) свободен. Но эта свобода не имеет отношения к спазматической воле.

Древние уподобляли божественный Нус (Νοῦς) Солнцу: Ум представляет собой шар интенсивностей, вращающийся в себе; Ум испускает свет и непредсказуемые протуберанцы смысла – emanationes (απόρροιες). Таков же и ум человеческий – его lumen naturalis есть световая свобода и поэтическая спонтанность. Ум танцует и распевает гимны огню.

Логика по онтологическому статусу ниже ума и пребывает на внешней орбите. Хотя ум и не противоречит логике, но в ней не нуждается. Уму вообще не свойственна нужда. Но всё же природа ума семиотична. Даже божественный Нус значит – указывает и даёт топос апофатическому Первоединому, данному уму, как отсутствующее присутствие Духа. Поэтому Нус уже есть пневматическая первоматерия – непротяжённая среда духа. Не стоит спешить объявлять знаковость Нуса примордиальной нуждой. Даже уму человеческому дарована способность превращать нехватку в просвет и в пустоту-впускание. Ум обладает своим непротяжённым пространством – особой колышащейся средой. Ум стихиален.

Но ум обычного человека захвачен тёмной гравитацией Иного. По словам платоников и гностиков ум пленён рефлексией – влечением к самопознанию через Другого, через усмотрение себя в чёрном зеркале нижних вод. Этот нарциссизм и двойничество порождаются эротической нехваткой – утратой природного изобилия ума. Что будет значить ум и на что он обратит свой эрос зависит от его тонкого настроения: либо ум пребудет живым символом – магическим сюмболоном (σύμβολον) верхней бездны Первоединого, либо своим тропосом (τρόπος) превратиться в троп нижней бездны материи.

Но бытийная топология невообразимо сложна. И кто знает, возможно, онтологический проодос (πρόοδος – «нисхождение») способен стать мистериальным катабасисом (κατάβασις).

Выложу постепенно свою старую большую статью о теургии, интегральную для большинства тем и постов в моём Telegram-канале:

Свист Гекаты

Собрание волшебных вещей, как медиаторное место встречи с нуминозным. Собрание вещей, как магический ритуал. Но как работает ритуал? Как устроена экстатическая онтология? Тема настолько огромная, что я решусь показать лишь несколько античных примеров.

Обратимся к позднему неоплатонизму, как наиболее артикулированной магической системе. Начиная с Ямвлиха, неоплатонизм из добропорядочной созерцательно-умозрительной системы превращается в корибантствующую теургию – в теорию и практику магии, достигая своей вершины у Прокла Диадоха. Сменилась сама духовная техника. Если ещё Плотин практиковал вполне себе платонические по происхождению медитации, то уже Ямвлих в своём трактате «О египетских мистериях» заговорил совсем о другом:

«…ведь не мысль связывает теургов с богами: в таком случае что препятствовало бы людям, занимающимся теоретической философией, вступать в теургическое единение с богами? На самом же деле это не так. Теургическое единение дают свершение неизреченных и богоугодно осуществляющихся превыше всякого мышления дел и сила мыслимых только богами невыразимых символов. Именно потому мы и не свершаем эти дела при помощи мышления. Ведь тогда их осуществление будет чисто умным и зависящим от нас, а ни то ни другое не является истинным. Ибо, даже когда мы не мыслим, синфемы сами по себе делают свое дело, и неизреченная сила богов, к которым восходят эти знаки, узнает свои изображения сама по себе, но не потому, что побуждается нашим мышлением» («О египетских мистериях», II, 11). Пер. Л.Ю. Лукомского.

Что такое синфемы поясню позже, а пока стоит уточнить, что такое «неизреченное». Какие-нибудь неизреченные восторги под сенью пенных струй тут совершенно ни при чём. Слово «неизреченное» (απόρρητος), помимо житейских смыслов, имело чёткое мистериальное значение. Во-первых, это нечто запрещённое к разглашению, табуированное, помещённое под обет молчания. Например, то, что происходило в эпоптее Элевсинских мистерий. А во-вторых, это то, что и невозможно выразить ни словами, ни образами. Например, то, что происходило в эпоптее Элевсинских мистерий, э-э-м…

В XIX веке среди учёных модно было пренебрежительно отзываться о магических увлечениях поздних неоплатоников. Дескать, рациональная античная философия на старости лет впала в маразм и предалась постыдным суевериям. Сейчас, конечно, никто так уже не считает в научном мейнстриме. Изучение теургии в её связи с эллинистическим религиозным синкретизмом – ныне бурно развивающая область религиоведения и антиковедения. Написано большое количество научной литературы, но останавливаться на всём этом я не стану, даже бегло. Как я уже сказал, попробую осветить лишь некоторые моменты.
Продолжение следует.

Продолжение.
Как известно, определяющее влияние на поздний неоплатонизм оказали так называемые «Халдейские оракулы». Это собрание религиозно-философских речений второй половины II века, созданных при любопытных обстоятельствах. Некий маг Юлиан Халдей ввёл своего сына – Юлиана Теурга, – в медиумический транс и явившаяся тому душа самого Платона надиктовала священную истину. Для позднего неоплатонизма «Халдейские оракулы» стали в прямом смысле Священным Писанием. Этакий языческий «ответ Чемберлену» – тогдашним христианам с Библией. Речения оракулов загадочны, многие места тёмные, да и сами «Халдейские оракулы» отдельным текстом не сохранились, мы их знаем по фрагментам у других авторов – Прокла, Дамаския, Синезия Киренского, Михаила Пселла и прочих.

Онтология «Халдейских оракулов» вполне платоническая по структуре. Это всё та же триада: Единое (в оракулах – Отец), Ум-Нус и Мировая Душа, которая в оракулах персонифицирована богиней Гекатой. Ниже расположен материальный космос, который объемлется Мировой Душой. Геката, и раньше-то бывшая богиней лиминальной, ко временам II века общепризнано стала богиней колдовства и магии. Согласно «Халдейским оракулам» нашим миром заведует богиня магии. Мы живём в её колдовском мире.

И тут важнейший для нас момент. Огрубляя, можно сказать, что любой платонизм это иерархическая, эманационная система: от верхнего Первоначала вниз нисходят истечения (απόρροιες) с уровень на уровень. Каждая нижняя онтологическая ступень является следствием предыдущего уровня-своей причины. Этажей может быть много, каждый из них организован, как правило, по принципу триад. Так вот. В платонизме от Платона до Плотина основным мироустрояющим принципом были идеи. Идеи, эйдосы, логосы, которые сеял в мир демиург, оформляя его. Это световидные, умные энергии Первоединого, которые как раз и ухватывались в медитативном созерцании, буквально умо-зрением. Таким образом, медитирующий философ и возвращался умом к Нусу, в свою духовную отчизну. Ведущим каналом восприятия был визуальный, пусть это был и взгляд ума. Но в «Халдейских оракулах» всё радикально меняется. Этими речениями утверждается следующее: «Отчий Ум, который мыслит умопостигаемое и облекается в невыразимую красоту, рассеял по миру символы» (фр. 108 по Де Пласу и Рут Майерчик). И далее: «Отчий ум не принимает во внимание желание души вернуться к нему до тех пор, пока она не выйдет из забвения и не изречет слово (ῥῆμα), припомнив (μνήμην ἐνθεμένη) Отчую священную синфему» (фр. 109).
Продолжение следует.

Продолжение.
Пора пояснять. Греческое слово «σύμβολα», «σύμβολον» переводится дословно как «вместе брошенное», в значениях «знак», «условный сигнал» (например, дым сигнального костра). Но это не просто «символ-знак». Ещё одно из значений этого древнегреческого слова – «пароль». Сюмболонами, среди прочего, у эллинов назывались особые преломленные пополам дощечки, используемые в качестве паролей. Соединяя половинки, можно было понять, что перед тобой «свой». Сюмболоны использовались также в обычае ксении (ξένια), в котором представители двух родов, как правило, из разных полисов обязывались оказывать гостеприимство друг другу и всяческую помощь. А поскольку ксения передавалась по наследству в роду, то необходимо было узнавать незнакомых ксенов из другого рода. Для этого и нужны были пароли-сюмболы. В древнегреческой магии-гоэтии «сюмболы» получили ещё одно конкретное значение. Это были какие-нибудь минералы, субстанции, особые растения, животные, которые использовались в ритуалах симпатической магии. Это пароли, по которым призываемые боги узнают своих. В этом качестве сюмболон перешёл в теургию.

Теперь о синфемах. Слово «συνθήμα» дословно значит «вместе сказанное», «совместное речение». Использовалось в древнегреческом языке в следующих значениях: «условные письмена», «шифр», «отличительный знак», «примета», «знамение» и э-э-м… «условный сигнал» и «пароль». Но синфема не вполне синоним символа, хотя в позднем неоплатонизме они всегда используются в одном контексте, вплоть до того, что часто отождествляются. Тут дело тонкое. У них разный конкретно-ритуальный смысл, а философский смысл почти один и тот же. И тут начинается самое интересное. У Прокла в «Комментарии на Алкивиада I» есть параллельное место на вышеприведённый 108-й фрагмент оракулов: «По словам теургов, невыразимые имена богов (ἄρρητα ὀνόματα τῶν θεῶν) наполняют целый космос». Ясно, что синфемы суть имена богов, которыми можно воспользоваться, как паролями, чтобы вернуться к богам. Но эти имена душа забыла, и их следует вспомнить в платоновском анамнесисе.
Продолжение следует.

Далее. В «Халдейских оракулах» сказано: «Не изменяй варварских имён (ονοματα βαρβαρα)» (фр. 150 по Де Пласу). Имеются в виду имена богов. Но почему они варварские? А вот это ключевая штука. Во-первых, потому что перед нами буквальная демонстрация их невыразимости (άρρητος) и непонятности душе, которая их забыла. А во-вторых, потому что у варварских имён богов было конкретное историческое значение. Это так называемые voces magicae. У магических имён богов в античном мире славная история. Они использовались в «Греческих магических папирусах», на дефексионах с проклятиями, и появлялись в эллинистическом религиозном синтезе, например, у гностиков с их Йалдабаофом и Барбело. Вот, например, замечательное из «Большого Парижского магического папируса» (цитировать это надо обязательно сплошным куском, чтобы была ясна специфика этих божественных дыр бул щылов):

«Прислушайся ко мне, слушай меня, такого-то, [сына] такой-то, Господи, связавший духом огненные засовы, вращающийся в огне, пентитероуни, стяжавший свет Семесилам, огнедышащий псюринфеу, огнедухий Иао, духовный свет оаи, радующийся свету елоуре, свет прекрасный азаи, Эон ахба, властитель света пеппер препемпипи, огнетелый фноуэниох, светодавец, огнесемянный Арей еикита, приводящий в смятение огнем галлабалба, сила света иаиаио, огневорот пюрихи боосэйа, светодвижец санхероб, приводящий в смятение молнией иэ оэ иоэио, слава света бесгенэте, световзраститель соусинефи аренбарадзей мармарентеу астродама, отвори мне, пропрофеггэ, сметейре мориомотюрэфилба, потому что я призываю ради настоятельной, и острой, и вынужденной необходимости не имеющие нигде места в смертной природе и невыразимые членораздельно человеческим языком или смертной речью или смертным голосом бессмертные, живые и честные имена: hew ohew iww oh hew hew oh ew iww ohhe whe woh ih hw ow oh iew oh woh iew oh ieew eh iw oh ioh whw eoh oew wih wih ew oi iii hoh wuh hwohe ew hia aha eha heeh eeh eeh iew hew oheeoh hew huw oh eiw hw wh wh ee ooo uiwh»
(PGM, IV, 467-849, пер. А.В. Петрова).

Молитвы и заклинания Греческих магических папирусов и дефексионов лишь на первый взгляд выглядят безумно. На самом деле, всё сложнее. Во-первых, во многих voces magicae вполне сознательно использованы древнеегипетские и семитские корни. Это, собственно, и делает истинные имена богов варварскими. Во-вторых, даже древнегреческие корни, намешанные, казалось бы, хаотично, и, как правило, намеренно искажённые, несут определённую семантику. Например, в «Вызывании Афродиты с помощью сосуда» (PGM, IV, 3209-3254) встречаем: «Радуйся, богиня многославная Илараоух (ἱλαρά – буквально «веселая»)». В-третьих, на дефексионах и магических папирусах часто используется технический приём «технопегнион» (τεχνοπαιγνιον) – графическое написание слов в виде букв, образующих какую-либо фигуру (треугольник, сердце и так далее). В-четвёртых, в voces magicae нередко присутствуют палиндромы, которые, вообще говоря, обычное дело для магии (достаточно вспомнить знаменитое «Sator arepo tenet opera rotas»). В-пятых, часто использовались устойчивые магические формулы. Например, т.н. «Маскелли маскелло» (μασκελλι μασκελλω), т.н. палиндром Абераменто (αβεραμενθωου λερθε ξαναξ εθρελ υοωθνεμαρεβα), вариации Эфесских письмен и т.д. В-шестых, многие варварские имена богов имеют чёткий изопсефический смысл. Изопсефия (ἰσοψηφία) – древнегреческая нумерология.

Короче говоря, совершенно ясно, что античная магия – продуманное искусство, требующее специальных знаний от посвящённых. Всё это магическое словотворчество технично и обладает изощрённой структурной логикой. Казалось бы, проще понять происхождение спонтанных ритуальных восклицаний и междометий – «иэою», «иэи», «оаи» и прочих. Наговорили в трансе, подумаешь. Нет, не проще. Именно этот волшебный шум является ключом к пониманию позднеантичной теургической онтологии.
Продолжение следует.

Прежде чем собрать воедино онтологическую конструкцию теургов, разметим наше смысловое пространство ещё несколькими важными понятиями.

Одним из рабочих терминов античной магии было слово «характи́р» (χᾰρακτήρ). Характиры представляли собой магические знаки, начертания на ритуальных предметах в виде особых графических пиктограмм. Это сигилы, иначе говоря. В античности они были простенькие – кружки, руноподобные резы, какие-то палочки с завитушками. А в средневековых гримуарах они уже приобрели затейливый вид.

Словарные значения слова χᾰρακτήρ следующие: «отпечаток, клеймо, начертание, черта, знак, примета, признак, изображение, особенность». Русское слово «характер» было заимствовано из греческого языка через польский достаточно поздно, в XVIII веке, в значении «сан», «должность». Χᾰρακτήρ по смыслу родственен греческим словам τυπος и σφραγίς. «Тюпос» это тоже отпечаток, например – след в воске от печати. А «сфрагис» это и буквально перстень-печатка и оттиск, им оставляемый на договорах и прочих документах. Но у этих лексем было и философско-духовное употребление. Например, у Платона «тюпос» это след, оставляемый эйдосом в материи. Употребляется «тюпос» и в Новом Завете. Например, «раны от гвоздей на руках Господа» (Ин, 20:25). А «сфрагис» присутствует в Новом Завете в значениях: «печать праведности» (К Рим., 4:11), «печать апостольства» (1-е Кор., 9:2), «печать познания Господом своих» (2-е Тим., 2:19).

«Характир» так же используется в Новом Завете в выражении «Сын Божий – образ ипостаси (χαρακτὴρ τῆς ὑποστάσεως) Бога» (К Евр. 1, 3-4). Вот это очень интересное значение – «характир ипостаси». Во времена христианских триадологических споров IV в. н.э. православные богословы использовали термин «характир» в значении «особенность». Характир характеризует какую-либо особу. В отличие от современного «характера», который, скорей, говорит о внутренних, душевных качествах, характир в христианском богословии есть совокупность так называемых внешних идиом. «Идиома» (ίδίωμα, ίδιότης) это почти синоним «характира»: своеобразие, особая черта. Одно из значений ίδιότης общеизвестно – это «идиот», то есть «человек особенный, не такой, как все, альтернативно одарённый». Но в Древней Греции так называли и людей частной жизни, манкирующих своими общественными обязанностями в полисе. Идиоты – граждане, которым нужно особое приглашение на агору.

В теологическом контексте идиомы характеризуют отношения внутри Святой Троицы, доступные для внешнего, человеческого восприятия и понимания. Всё, что мы, люди можем сказать внятного об ипостасях Святой Троицы это то, чем они, Божественные ипостаси отличаются друг от друга. Другими словами, мы лишь способны высказать их ипостасные особенности, не касаясь Божественной непознаваемой сущности, общей всем трём ипостасям. Можно сказать иначе: идиома – некая внешняя сущностная особенность, которая характеризует внутреннюю непознаваемую сущность. Я имею в виду знаменитую догматическую формулу из Никео-Цареградского Символа веры: «Отец не рождён. Сын рождается от Отца. Святой Дух исходит от Отца». В связи с этим, католическая Filioque это тоже идиома. Терминологически отличия идиомы от характира таковы: характир, как я уже сказал, есть совокупность идиом, но каждая из ипостасей Троицы обладает лишь одной идиомой, следовательно, характир в триадологии совпадает с ипостасной идиомой. Но если речь идёт о человеке, то идиом у него много, соответственно, их множество и будет характиром. Оба этих термина позднее активно использовались в христологических спорах и в борьбе против иконоборчества. Не буду об этом подробно, я и так увлёкся деталями.
Продолжение следует.

Продолжение
Однако упомяну о важном слове, однокоренном «характиру». Это «харагма» (χάραγμα). Слово это очень любят современные христиане-алармисты. Ну как любят… ненавидят. Слово это общеизвестно. То самое «начертание» из Откровения св. Иоанна Богослова. Оно употребляется в Апокалипсисе несколько раз (всегда в одном и том же нехорошем смысле), но самые знаменитые строки – это, конечно, из 13-ой главы, стихи 16-18. Сами понимаете, не могу не процитировать полностью:

«И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.»

Да-да, «харагма» практически синоним «характиру». Словарные значения такие: «знак, след, отпечаток, клеймо, укус змеи (христиане-алармисты, как вы догадываетесь, от этого значения в немалой ажитации), изображение, начертание, надпись, монета, деньги». Древнегреческая харагма – это, прежде всего, печать эмитента на аверсе монеты, подтверждающая её подлинность и полномочия эмитента. И в этом смысле христианские фундаменталисты совершенно правы в своих страхах – апокалиптическая харагма имеет прямое отношение к товарно-денежным отношениям.

Итак. Магический характир есть уникальная печать бога или богини, удостоверяющая его или её имя. Характир работает по принципу различения – «А не есть Б». Кроме того, характир является формой присутствия божественной особы, также как след от перстня в сургуче есть форма присутствия перстня и, тем самым, кольценосца. Характир – знак власти. Будучи печатью-подписью, этаким божественным факсимиле, характир фиксирует договорные обязательства бога или богини.
Продолжение следует.

Поехали дальше.
Следующий термин магического лексикона – «агальма» (άγαλμα). Агальма это ритуальная статуя божества или же вотивный предмет в его честь. В некоторых Греческих магических папирусах подробно описывается, как делать ритуальные агальмы (из какого материала, в какой форме и так далее). В некотором смысле агальма – главный термин теургии. Поясню. «Теургия» (θεουργία) дословно – «божья работа». Или по-другому – «работа по созданию богов». Странно, верно? Синонимом «теургии» у неоплатоников выступает слово «телестика» (τελεστικά), буквальный смысл которого – «искусство и наука мистерий». Божественным Платоном (как его величали неоплатоники) в «Тимее» сказано:

«Ведь бог, пожелавши возможно более уподобить мир прекраснейшему и вполне совершенному среди мыслимых предметов, устроил его как единое видимое живое существо, содержащее все сродные ему по природе живые существа в себе самом (30d)». И чуть ниже:
«И вот когда Отец усмотрел, что порожденное им, это изваяние (άγαλμα) вечных богов, движется и живет, он возрадовался и в ликовании замыслил еще больше уподобить [творение] образцу (37d)».

Вселенная – живая агальма бога. Это следует понимать буквально. А раз так, то и соединение смертных с богами станет агальмой – общим ритуальным телом. Выходит, что агальма это не только статуэтка бога в ритуале, но и само божье дело.
Продолжение следует.

Продолжение.
При сравнении философских стилей «Халдейских оракулов» и поздних неоплатоников в глаза бросается существенная разница между ними. У Прокла и Дамаския основа эстетики – описанная Лосевым эллинская статуарность: триада за триадой, постепенное, дотошное до занудства, описание каждого этажа божественного небоскрёба. Всё чинно, покойно, освещено южным солнцем и светом разума. Красиво, но несколько обсессивно. В «Халдейских оракулах» не так. У халдеев «буря и натиск». Огненная буря в самом прямом смысле. Но это различие броско лишь на первый взгляд. При внимательном анализе становится понятно, что в «Халдейских оракулах» возвышенным гекзаметром выражены не только ориентальные образы, но, прежде всего, исконно эллинские интуиции. И то, что у Прокла и Дамаския огненные прозрения Юлиана Теурга с отцом кристаллизовались в стройные, спокойные концепты, тоже не должно вводить в заблуждение. Эллинский дух пылал божественным огнём до самого своего заката. Поздний неоплатонизм – вечерний «пояс Венеры», осветивший напоследок эллинское умное небо.

Чтобы понять, что такое теургия, следует прежде всего прочувствовать её эстетику. Я имею в виду эстезис (αἴσθησις) в самом простом смысле – чувственное восприятие. В простом ли? Чувство удивлённости огненным божественным дивом непременно должно сопровождать созерцание структур теургической картины мира. Это красивый мир. Он танцует, как пламя.

«Халдейские оракулы» написаны языком мифа. Это язык богословов – Гомера, Гесиода и Орфея. Именно так – богословами (θεολογοι) величали в античности этих эпических поэтов, иногда добавляя к ним Мусея и Лина. Богослов – тот, кто рассказывает истину о богах. И «Халдейские оракулы» написаны богословским языком. Он ухватывается мифологическим мышлением. Чтобы понимать теургию, надо мыслить цельными мифическими образами, буквально телесными.
Продолжение следует.

Продолжение.
Итак, прежде всего надо ясно представлять, что теургия есть ритуальная работа с духовными существами-медиаторами. В «Халдейских оракулах» описана своя иерархия посредников, соединяющих небо и землю. В «Оракулах» это Телетархи (τελετάρχαι), Синохи (συνοχεῖς), Амеликты (ἀμείλικτοί) и иунги (ἴυγξ, мн.ч. ἴυγγες). Есть ещё некоторые персонажи, упомянутые у Пселла в его комментариях на «Халдейские оракулы», но про них я пока не стану, чтобы не перегружать.

Для понимания онтологической роли этих сущностей обратимся к самому интересному их классу – к иунгам. Упомянуты они прямо или косвенно в нескольких фрагментах «Халдейских оракулов» (фр. 76, 77, 78, 223 по Де Пласу и Рут Майерчик). Кроме того, о иунгах много толкуют Прокл и Дамаский, сортируя их по своим иерархиям и чинам.

Буквальный перевод ἴυγξ – «вертишейка». Это такая птичка из семейства дятловых. Латинское название вида – Jynx torquilla. Причём здесь вообще вертишейка и какое отношение она имеет к теургии? Дело в том, что птичка-невеличка эта вполне себе невзрачная, пёстренькая такая, но у неё есть одна примечательная повадка: когда вертишейке грозит опасность, она вытягивает шею (неожиданно длинную для пичуги размером с воробья) и начинает вертеть ей из стороны в сторону и прикольно-мерзопакостно вращать её, издавая при этом звуки, похожие на шипение. Точь-в-точь змея. Так вертишейка пытается отпугнуть своих врагов. Для магического сознания вертишейка – существо химерическое. Она соединяет в себе свойства двух миров: вертишейка – птица, жительница неба и она же – змея, хтоническая обитательница нижнего мира. Идеально для магии.
Продолжение следует.

А вот и сама Jynx torquilla – вертишейка. 👇

Продолжение.
Самое ранее упоминание в древнегреческой литературе вертишейки и ритуала с ней связанного мы встречаем у Пиндара в «Пифийских песнях» (462 г. до н.э.):

И тогда правительница острейших стрел
На четыре нерушимые узла
Припрягши к колеснице пеструю вертишейку,
Впервые, Кипром рожденная,
Примчала с Олимпа людям
Птицу безумия,
Чтобы мудрый Эсонов сын
Научился молитвенным заклятьям.
Чтобы отнялась у Медеи дочерняя любовь,
Чтобы под бичом Зова [Пейто – Πειθώ]
По желанной Элладе охватил ее жар. (213-220)

Поэтический перевод М.Л. Гаспарова хороший, но не совсем точный. Переведу подстрочно начало фрагмента, там самое важное для нашей темы. Древнегреческий оригинал таков: «Πότνια δ᾽ ὀξυτάτων βελέων ποικίλαν ἴυγγα τετράκναμον Οὐλυμπόθεν ἐν ἀλύτῳ ζεύξαισα κύκλῳ μαινάδ᾽ ὄρνιν Κυπρογένεια φέρεν πρῶτον ἀνθρώποισι». Мой подстрочный перевод: «Владычица острых стрел, пёструю вертишейку о четырёх спицах с Олимпа, нерасторжимо спряжённую с колесом, птицу неистовства, Кипрогенея принесла впервые людям». На первый взгляд, не вполне ясно, что имеет в виду Пиндар – то ли реальную птицу (пёструю вертишейку), то ли особое колесо, названное так же (буквально: ἴυγξ τετράκναμος – «вертишейка четырёхспицевая»). Хотя очевидно, что «птица» (ὄρνις) там всё же есть.

Так вот. По закону подобия птица-вертишейка ассоциирована с магическим колесом. В древнегреческой вазописи есть изображения, как именно использовались иунги. Вертишейка представляет собой колесо диаметром примерно сантиметров двадцать. Через центр его пропускался шнур и обод раскручивали, читая заклинания. Современные исследователи даже модели делали, вроде крутится. В поздних схолиях на Пиндара утверждается, что ворожеи якобы привязывали, распинали бедную птичку (или даже её внутренности) на таком колесе. Это вызывает сомнения. Такое просто физически неудобно, птица будет мешать верчению. Да и кроме того, судя по вазописи и сохранившимся вотивным иунгам, реальных вертишеек заменяли фигурки птиц по окружности колеса или даже какие-то зубцы на ободе, представлявшие, возможно, упрощённые символы вертишеек.
Продолжение следует.

Продолжение.
Тут есть интересный момент. Упомянутые схолиасты связывали рассказ Пиндара о вертишейке с мифом об Иксионе. Этот древний царь проявил нечестие – возжелал богиню Геру и даже хвастался своей связью с ней, хотя на самом деле это был призрак Геры. За что Иксион и был наказан богами – его распяли на вечно вращающемся крылатом колесе. Но есть любопытные варианты мифа, они нам пригодятся. У Еврипида в трагедии «Геракл» главный герой восклицает: «Что ж, или обратиться напоследок мне в Иксиона, с вечным колесом из пламени, которое он крутит?» (1297–1299). Как видим, колесо огненное. У Вергилия в «Георгиках» есть такие строки: «…змей ужасающих вкруг Иксиона, свивших его с колесом…» («Георгики», III, 38–39). Тут ещё и змеи. Очень интересно.

Акцентирую: вертишейка первоначально была даром Афродиты, богини любви. Иунг – колесо Афродиты. Ритуал с вертишейкой – часть приворотной магии. И есть мнение, что колдунство это было специфическое. Кристофер Фараоне (Christopher A. Faraone) в своей работе «The Wheel, the Whip and Other Implements of Torture: Erotic Magic in Pindar Pythian 4.213-19» считает, что ритуал с вертишейкой мог быть связан с изуверской симпатической магией: несчастной, распятой на колесе, птичке причинялись физические страдания, вращением магического колеса переносимые на жертву ритуала. Например, у Пиндара такой жертвой должна стать Медея. Отсюда образность пыток – бич Пейто и жжение (кстати говоря, в древнегреческой вазописи встречаются изображения богини Пейто,– персонификации любовного зова и обольстительной речи, а также спутницы Афродиты – с иунгом в руках). И отсюда же связь с пыткой Иксиона. Фараоне считает, с многочисленными ссылками на источники (приводить которые мне лень), что этот миф восходит к реальным древним наказаниям преступников и врагов, которых распинали на колесе и подвергали порке или даже прижиганиям. Это, конечно, всё спорно. Есть мнения, что реального мучительства не было и для ритуала достаточно было «безумного» вращения птичьей шеи. Как бы там ни было, целью античной приворотной магии было вызвать у жертвы любовное страдание, эротическое сумасшествие, возбудить огонь неистовой, болезненной страсти. Бич любовной мании должен гнать жертву приворота к объекту желания. Задача ритуала – вскружить голову жертве, как у вертишейки. Ум жертвы должен «поехать», как магическое колесо. У Елени Пачуми (Eleni Pachoumi) в её работе «The Erotic and Separation Spells of the Magical Papyri and Defixiones» приведены подробные примеры приворотных ритуалов и заклинаний из Греческих магических папирусов и дефиксионов, в которых колдовские насылания любовных мук представлены в изобилии. Недаром в древнегреческой вазописи с иунгом в руках часто изображали и Гимероса – бога страстного влечения, брата Эроса.
Продолжение следует.

Продолжение.
Судя по сохранившемся вотивным иунгам, традиция этих ритуалов очень древняя. Самые ранние колёса-вертишейки датируются VIII в. до н.э. Это ранняя архаика. Эллины крутили вертишейки задолго до Пиндара. Но вертишеешный охмурёж описан и у многих более поздних авторов. Все их свидетельства приводить в одном посте нет смысла. Интересно, что уже во времена классики иунгами стали называть и просто чары, магическую силу. Но о кое-какой силе всё же упомянуть надо. О силе Пейто.

Сара Айлз Джонстон (Sarah Iles Johnston) в своей работе «The Song of the Iynx: Magic and Rhetoric in Pythian 4» спорит с Кристофером Фараоне. Её позиция очень интересна и для нашего расследования принципиальна. Джонстон аргументировано отвергает не только применение пыток в ритуале с иунгом, но и само использование реальной птицы-вертишейки. Согласно Джонстон, базовое в ритуале – это звук, издаваемый вращающимся магическим колесом. Благодаря спицам и зубчикам на ободе, раскручиваемый иунг производил громкий свистяще-жужжаще-шипящий шум. Таким образом, возникает симпатическая связь между звуком колеса и гипнотической силой голоса. Собственно, древнегреческое слово ἴυγξ – однокоренное со словами ίύξω («кричать», «вопить»), ίυγμός («крик») и ίυκτής («певец»).

Джонстон приводит немало примеров связи иунг и силы звука. Упомяну несколько. В одном из мифов Иунг – ореада, дочь Эхо и Пана. По другому мифу, она – прямо дочь той самой богини Пейто. Ещё в одном мифе сёстры Эматиды бросили вызов Музам в песенном состязании и проиграли. За свою дерзость Эматиды были превращены птиц, одной из которых и стала вертишейка. Во всех этих мифах иунг связана с голосом и звуком (вторящее эхо, свирель Пана, убедительная речь, песня).

Диоген Лаэртский, описывая жизнь Диогена Синопского, говорит: «Этот человек обладал поразительной силой убеждения (τοιαύτη τις προσῆν ἴυγξ τοῖς Διογένους λόγοις), и никто не мог противостоять его доводам» (Кн. 6, 76). Совершенно симметричное встречаем у Оригена в книге «Против Цельса»: «В речах Иисуса заключалась такая увлекательная сила (τοσαύτη γάρ τις ἴϋγξ ἦν ἐν τοῖς Ἰησοῦ λόγοις), что следовать за Ним в пустыни проявляли желание не только мужчины, но даже женщины, которые забывали слабости своего пола и не обращали внимания на то, что о них могли подумать, когда они уходили вслед за Учителем в пустыни» (III, X).

Флавий Филострат в «Жизни Аполлония Тианского» пишет: «Впрочем, и ее-то [Пифийское прорицалище] бог [Аполлон], по разумению моему, счел тесною и недостойною мудрости своей, так что пожелал себе новых и новых храмов, на сей раз величественных и просторных: один из них, говорят, был еще и украшен золотыми вертишейками (ἴυγγας), чарующими (πειθώ), словно Сирены» (6, 11). То есть, вертишейки каким-то образом завораживали своим звуком, как Сирены завораживали моряков своими песнями. К Филострату и его звучащим вертишейкам мы ещё вернёмся.
Продолжение следует.

Продолжение.
Сара Айлз Джонстон вообще утверждает, что аудиальность была сущностным качеством эллинской магии, в отличие от древнегипетской, представители которой больше верили в магию изображений и письменных слов. Смелое, конечно, утверждение. Однако, существующие в древнегреческой культуре многочисленные примеры волшебной силы звука, которая даже вращает небо, скорей, это подтверждают. В конце-концов эллинские богословы,– Гомер, Гесиод и Орфей – были не только поэтами, но и музыкантами.
Подобное отношение к магической силе звука сохранилась и в эллинистической магии. Например, в Греческих магических папирусах, в одном из фрагментов сохранилась молитва богине Мене (ассоциированной с Гекатой), с такими словами:

«Первый спутник твоего имени – шёпот; второй – поппизма; третий – стон; четвёртый – шипящий свист; пятый – ритуальный восклик; шестой – стонущее сопение; седьмой – лай; восьмой – бычий рёв; девятый – ржание; десятый – гармоничный звук; одиннадцатый – звучащий ветер; двенадцатый – шум, порождающий ветер; тринадцатый – звук неизбежности; четырнадцатый – совершенство неизбежной эманации.» (PGM VII, 767 – 779).

Да и само древнегреческое слово γόης («колдун», «маг») – однокоренное со словом γοάω («рыдать», «стонать», «вопить»). Выходит, что в некоторых значениях, γοάω – синоним ίύξω.

Кроме того, как указывает Джонстон, пейто была и политической, гражданской добродетелью. В демократическом полисе гражданин на агоре должен настаивать на своём не грубым насилием, а силой убеждения – пейто. Однако, как прекрасно понимали сами эллины, понятие это амбивалентное. Пейто – не только обычная убедительная речь, но и речь прямо суггестивная, гипнотическая. Именно поэтому и возник идеологический конфликт Сократа с софистами, злоупотреблявшими чарующей силой речи. Об этом достаточно сказано в платоновских диалогах.

Но у того же Платона пейто это ещё и онтологическая сила. В «Тимее» Ум-демиург становится начальником над Ананке при помощи пейто: «Однако рассуждение наше должно перейти к тому, что возникло силой необходимости (ἀνάγκη), ибо из сочетания ума и необходимости произошло смешанное рождение нашего космоса. Правда, ум одержал верх (ἄρχοντος – буквально «стал начальником, архонтом») над необходимостью, убедив (πείθειν) ее обратить к наилучшему бóльшую часть того, что рождалось. Таким-то образом и по таким-то причинам путем победы разумного убеждения над необходимостью была вначале построена эта Вселенная…» («Тимей», 47e–48a).

Есть совершенно аналогичное место и в «Халдейских оракулах»: «Страха Отец не внушает, [во всем] предпочтя убежденье (πειθὼ)» (фр. 14. пер. А.П. Большакова, по Де Пласу).
Продолжение следует.