Попробуем не торопясь расставить реперные точки. Начнём с Плутарха. Он в «Исиде и Осирисе» пишет на первый взгляд странное:

«И когда Нефтида родила Анубиса, Исида приняла его как своего ребенка; ибо Нефтида – это то, что под землей и невидимо, а Исида – то, что над землей и зримо. Соприкасающаяся же с ними и называемая горизонтом окружность, общая обеим, названа Анубисом и изображается в виде собаки, потому что собака равно владеет зрением и днем, и ночью. Египтяне полагают, что Анубис имеет ту же власть, что у эллинов имеет Геката, принадлежащая одновременно к числу преисподних и олимпийских божеств» («Исида и Осирис», 44. Пер. Н.Н. Трухиной).

Итак, что мы видим? Во-первых, эллинская Геката функционально связана с египетским Анубисом. Запомним это. Во-вторых, Плутарх описывает некую преграду между мирами, едва ли не горизонт событий, который, тем не менее, проницаем для Гекаты. Это лиминальная круговидность представляет собой то же самое, что в «Халдейских оракулах» названо ὑπεζωκώς ὑμὴν. «Упезокос гимен» – буквально «подпоясанная плева». Термин этот медицинский, встречается несколько раз у Галена, но происхождения он древнего. Упезокос гимен – плевральная оболочка, окружающая наш мир. Опять вспомним «Тимей» Платона: Мировая Душа окутывает созданное сущее. Но это и плева, разделяющая миры. Но к поясу Гекаты, я надеюсь, мы ещё вернёмся.

Полезно ясно осознавать методологические предпосылки собственного исследования. Следует чётко понимать, что у историков нет своего предмета изучения. Прошлого уже нет. Историки изучают небытие. От античности остались лишь осколки. И надо помнить, что в корреспондентной теории истины доказательством любого утверждения является соотнесённость его с объективной реальностью. Но античности в объективной реальности больше нет. И если не сводить историю к источниковедению (что, конечно, нелепо – каталогизация оставшихся фактов сама по себе никому не интересна), то следует признать два пути познания несуществующего прошлого, нетривиально связанных друг с другом. Первый путь таков:

Надо бредить. Так поступает большинство историков. Пишут откровенный бред. И правильно делают. Сознание и устроено, как непротяжённый мир фантазмов, отрицающих физическую реальность. Природа души онейрична. Как говорил волшебник Просперо у Шекспира, – «Мы созданы из вещества того же, что наши сны». Res cogitans противостоит res extensa. Историки, пусть и с опорой на сохранившиеся факты, грезят о том, чего уже нет в физическом мире. Но в таком случае бредить надо сознательно, с умом, композиционно изощрённо и с художественным вкусом, избегая редукционизма и пошлости. История способна стать gaia scienza.

За последние двести лет интерпретационных фантазий об античности навыдумывали огромное количество. Какие-то из них дурацкие, а какие-то вполне хороши. Но, однако, часто такие галлюцинации становятся средством легитимации политических идеологий дискурсмонгеров. Любая идеология есть ложное сознание. Но надо иметь в виду, что идеология – это всего лишь превращённая форма «пурпурной субстанции обмана», каковая и есть родина души. Это территория магического воображения. И если демиургической силы res cogitans достанет, то она выдержит тяжесть res extensa и превратит её в новый мир. Учитесь плавать.

Музы лгут, но могут говорить и правду. Поэтому есть второй путь:

Путь невозможного Повторения. Путь Возрождения. Спиральные змеи Мировой Души способны относить индивидуальную псюхе и даже целые сообщества меропов к чему-то, что справедливо можно назвать Началом.

В Евангелии от Фомы сказано:
«Иисус сказал: Блажен тот лев, которого съест человек, и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев, и лев станет человеком» (NHC-II, 2, логия 7. Пер. М. К. Трофимовой).

И лев станет человеком.

В VI кодексе библиотеки Наг-Хаммади среди гностических и герметических трактатов и писаний был найден коптский перевод фрагмента из «Государства» Платона, из IX книги, 588b − 589b. Перевод скверный. По-видимому, переводчик плохо знал греческий. Но перевод этот ещё и интерпретационный. Там есть важная отсебятина. Но прежде чем анализировать «коптского Платона», обратимся к «Платону платоновскому». Фрагмент этот принципиально значимый, решающий для понимания внутреннего нерва и гностицизма, и теургии. Рассмотрим его внимательно. В IX книге «Государства» Платон разбирает психологию тирана в таком аспекте: приносит ли несправедливость удовольствие. Нет, не приносит. Любопытно, что Платон называет там Эрота тираном. Ну ещё бы. Однако, самые ценные для нас пассажи из этого фрагмента я приведу развёрнуто. Платоновский Сократ, желая показать политическую важность благоустроения индивидуальной души, говорит Главкону:

«Мы создадим некое словесное подобие души, чтобы тот, кто тогда это утверждал, увидел, что он, собственно, говорит».
<…>
«[Cловесное подобие души будет] чем-нибудь вроде древних чудовищ – Химеры, Скиллы, Кербера, – какими уродились они согласно сказаниям. Да и о многих других существах говорят, что в них срослось несколько разных образов».
<…>
«Так вот, создай образ зверя, многоликого и многоголового. Эти лики – домашних и диких зверей – расположены у него кругом, он может их изменять и производить все это из самого себя».
<…>
«И еще создай образ льва и образ человека, причем первый будет намного большим, а второй будет уступать ему по величине».
<…>
«Хоть здесь и три образа, но ты объедини их так, чтобы они крепко срослись друг с другом».
<…>
«Теперь придай им снаружи, вокруг, единый облик – облик человека, так чтобы все это выглядело как одно живое существо, иначе говоря, как человек, по крайней мере для того, кто не в состоянии рассмотреть, что находится там, внутри, и видит только внешнюю оболочку».
<…>
«В ответ тому, кто утверждает, будто такому человеку полезно творить несправедливость, а действовать по справедливости невыгодно, мы скажем, что тем самым, собственно говоря, утверждается, будто полезно откармливать многоликого зверя, делать мощным и его, и льва, и все, что ко льву относится, а человека морить голодом, ослаблять, чтобы те могли тащить его куда им вздумается, и он не был бы в состоянии приучить их к взаимной дружбе, а вынужден был бы предоставить им грызться между собой, драться и пожирать друг друга».
<…>
«В свою очередь тот, кто признает полезность справедливости, тем самым утверждает, что нужно делать и говорить все то, при помощи чего внутренний человек сумеет совладать с тем [составным] человеком и как хозяин возьмет на себя попечение об этой многоголовой твари, взращивая и облагораживая то, что в ней есть кроткого, и препятствуя развитию ее диких свойств. Он заключит союз со львом и сообща с ним будет заботиться обо всех частях, заставляя их быть дружными между собою и с ним самим. Вот как бы он их растил» («Государство», 588b – 589b. Пер. А.Н. Егунова).

Продолжение следует…

Совершенно ясно, что Платон в этом фрагменте проводит параллель трёх «существ» души с тремя кастами его идеального Государства. Низким сословиям соответствует «зверь, многоликий и многоголовый»; воинам – «лев», а философам – «человек». Им же соответствуют три качества души: торгашам – вожделение, воинам – ярость, философам – разум и любовь к истине. Но нас будет интересовать только «лев». Так вот, нужно «заключить союз со львом», фактически стать леонтухом. Но в коптском варианте этого платоновского фрагмента вывод совсем другой:

«И (δὲ) я сказал тому, кто говорил, что будто бы идет на пользу творить несправедливость человеку: ‘Тому посередине, кто творит несправедливость, на пользу это не идет и не (οὔτε) приносит выгоды (ὠφέλεια). Но (ἀλλά) вот что для него полезно: сбросить под ноги всякий облик зверя лютого и растоптать их вместе с обликами льва. Но (δέ) человека разбирает слабость в этом отношении, и слабо все, что б он ни сделал, настолько, что (ὥστε) влачим он в место, где с ними день проводит от [начала]» (NHC-VI, 5. Пер. А. В. Гараджи, И. А. Протопоповой).

«Сбросить облики льва под ноги и растоптать». Говард Джексон (Jackson H.M.) в своей книге «The Lion Becomes Man: The Gnostic Leontomorphic Creator and the Platonic Tradition» (1985) пишет, что для аскетов-гностиков платоновский «лев» выступал метафорой страсти, от которой надо освободить душу. Но в том-то и дело, что лев у Платона символизирует совершенно конкретную страсть: ярость воина. Для гностиков и поздних платоников-теургов это было принципиально значимо, но столь по-разному...

Продолжение следует…

Для понимания позднеантичных духовных учений недостаточно читать лишь нарративные источники дискурсивно выверенные: трактаты, писания, логии и т.д. Такое чтение даёт иллюзию «башни из слоновой кости». Дескать, был мир абстрактных философских и богословских идей, в котором витали посвящённые. И поэтому, мол, прежде всего надо разбирать эллинистические философские онтологии и космологические построения. Это неверный подход. В реальности всё было не так. Важен исторический контекст и повседневный праксис.

Поздняя античность – это невообразимо сложный духовный мир. И что принципиально важно – античность всегда представляла собой фундаментально гетеродоксальный идейный мир. Как пишет Кристина Сурвину-Инвуд (Christiane Sourvinou-Inwood) в своих этапных для антиковедения статьях о древнегреческой полисной религии («What is Polis Religion?» и «Further Aspects of Polis Religion»), – самый частый вопрос, задаваемый Дельфийскому оракулу т.н. теориями (официальными паломническими делегациями полисов), был таков: «всех ли богов мы почтили?»

Нам, людям христианской и постхристианской цивилизации понять эллинов-политеистов чрезвычайно сложно. У нас до сих пор мордатый Большой Другой. Мы во всём ищем идейного единства и тотальности. И мы приписываем эллинам наши ортократические проекции. История античности в массовом сознании сформирована давно устаревшими концептами.

Эллины не знали никаких догматов. У античных греков в каждой деревушке свои религиозные погремушки. У них не было официальной религии в нашем понимании, так или иначе воспитанном на христианской ортодоксии, пусть и бессознательно и опосредованно. Полисная религиозность относительно легко воспринимала новые культы и покровительствовала мистериям. Жрецы часто были избираемыми и финансово подотчётными народным собраниям (и даже сохранилась жреческая бухгалтерская отчётность). В античности процветали религиозные сообщества – фиасы, эраносы и гетерии. Повсюду бродили орфеотелесты, мантики и всякого рода проповедники и пророки. Как известно, духовных доктрин тогда было огромнейшее количество. Я уж не говорю о невероятном разнообразии античной религиозной мифологии. Агон, этот главный принцип жизни эллинов, ничуть цветению не мешал, напротив, только способствовал. Хотя и были эксцессы, люди есть люди.

Границы между магией и религией были проницаемы. Очистителей-катартов приглашали в полисы совершенно официально. Вспомним предание об Эпимениде и Килоновой скверне в Афинах.

Во времена эллинизма и римского владычества всё это разнообразие ещё более умножилось. Ближневосточные и египетские культы стали образовывать сложные комплексы в контакте с традиционными эллинскими учениями. Interpretatio graeca порождала изощрённые семантические конструкции. Несмотря на то, что сами римляне, в отличии от ветреных эллинов, были скорей религиозными пуристами, всё же, свободомыслие при них оставалось. Однако, ортократия уже назревала. Выливалось это в гонения. Как известно, под горячую руку попадали не только христиане, но и вакханты, маги, манихеи. Политика, будь она неладна.

Так вот, чтобы понять позднеантичные учения, будь то гностицизм или теургию, надо иметь в виду эту принципиальную религиозную гетеродоксальность эллинизма. Это был мир духовного изобилия и свободы.

На позднеантичной гемме (фото 1) мы видим леонтокефалического Персея, держащего в руке отрубленную голову горгоны Медузы. На tabula ansata начертано: ΛΑΧΑΜΙ/ΜΑΛΙΑΛΙ и характиры-сигилы. ΜΑΛΙΑΛΙ – это вероятней всего, анаграмма ΜΙΧΑΗΛ – «Михаил», архангел. На реверсе ещё более интересная надпись: IOYΔAΣ – «Иуда». Почему Персей львиноголовый и кто такой Иуда? Гемма эта известна как минимум с XVII века, и вариантов ответов на эти вопросы было немало. Но самый убедительный ответ приводит проф. Аттилио Мастрочинкве (Attilio Mastrocinque) в своих работах. На многочисленных примерах он показывает, что во времена эллинизма на Ближнем Востоке и в Египте был весьма популярен культ героя Персея. Там он был даже более распространён, чем в Греции. Персей – воин и он держит в руке самый знаменитый апотропей – горгийон. Но самое интересное, что Персей на гемме – леонтокефал. Подсказка к объяснению этого – надпись «Иуда». Леонтокефал на гемме – это Лев Иуды. Тот самый, из Библии. Напомню:

«Иуда! тебя восхвалят братья твои. Рука твоя на хребте врагов твоих; поклонятся тебе сыны отца твоего. Молодой лев Иуда, с добычи, сын мой, поднимается. Преклонился он, лег, как лев и как львица: кто поднимет его? Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов» (Быт. 49: 8 – 10).

«Лев, которого ты видел поднявшимся из леса и рыкающим, говорящим к орлу и обличающим его в неправдах его всеми словами его, которые ты слышал, это – Помазанник, сохраненный Всевышним к концу против них и нечестий их, Который обличит их и представит пред ними притеснения их» (3-я Езд. 12: 31 – 32).

«И один из старцев сказал мне: не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее. И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю» (Откр. 5: 5 – 6).

Как известно, иудеи получили своё имя от колена Иудина, самого могущественного еврейского рода. К нему же принадлежал и царь Давид. И сам Иисус Христос происходил из колена Иуды. Поэтому в Откровении Иоанна Богослова Христос и назван львом от колена Иудина.

Продолжение.
На гемме с фото 1 Персей отождествлён не с кем иным, как с самим Яхве. На другой гемме (фото 2) мы это и видим. На её аверсе герой-леонтокефал в одной руке держит отрубленную голову горгоны Медузы (следовательно, это тоже Персей), в другой – меч и цеп или плеть «нехаха» (египетскую регалию власти). А на реверсе геммы изображён Элевсинский герой Триптолем на колеснице, запряжённой змеями, и надпись: «Ιαω» – греческая транскрипция имени Яхве. По периметральному скосу реверса идёт надпись: ABPACAΞ – «Абраксас». Вы знаете, кто это, не стану пояснять. Следует заметить, что в атрибутации Симоны Мишель, Питера Зазова и Хильды Зазовой (Simone Michel, Peter Zazoff, Hilde Zazoff, «Die magischen Gemmen im Britischen Museum», 2001) на аверсе – египетская львиноголовая богиня Сехмет. Версия понятна, нехаха же. И, кроме того, у изображённого божества отсутствуют кираса и птеруги воина. Но думаю, прав Мастрочинкве. Это всё же Персей. Хотя львиноголовая Сехмет тут точно при делах. Но о яростной богине хамсина поговорим в другой раз.

Итак, Персей – воин, связанный с самым известным апотропеем, с горгийоном. Кроме того, поскольку эти геммы – защитные амулеты, то горгона Медуза – олицетворение всякого зла и болезней, от которого и защищает гемма-филактерия. Сильный воин уничтожает зло. Простой смысл. Но причём здесь Яхве? Да дело в том, что Яхве – грозный и воинственный Бог. Так Его и воспринимали во времена эллинизма все народы. Чуть что не так, Яхве сразу геноцид учиняет. В Библии постоянно описываются военные походы во имя Бога Израиля. И Яхве подчиняются небесные ангельские воинства. Он – Саваоф, Бог воинств. На магической гемме с фото 1 воинственный Яхве отождествлён с воином Персеем, убившим злое чудовище. И отсюда же смысловая связь Персея на гемме с небесным воителем – архангелом Михаилом. На гемме с фото 3 мы так и вообще видим рядом с Леонтокефалом надпись ϹΑΒΑΩΚ, то есть ϹΑΒΑΩΘ – «Саваоф». Но почему Он – Львиноголовый? «Лев Иуды», показывая библейское происхождение образа, лишь указывает в нужном направлении. Ответ же мы найдём в гностических Писаниях.

Продолжение следует…

Наверняка многие задавались вопросом: почему эонов много? Ведь вечность (αἰών), вроде бы, одна. А у гностиков выходит, что вечностей много. Ответ находим у неоплатоника Дамаския (V-VI вв. н. э.), последнего схоларха Платоновской Академии:

«В самом деле, последняя [вечность] всегда есть некая совокупность (περιοχή), причем, очевидно, прежде всего остального в эту совокупность входит сама вечность. Таким образом, в качестве объемлющего она является чем-то однородным, а как объемлемое она имеет части и оказывается многим. Вечность выступает как собиратель множества, и потому непосредственно предшествует многому. Следовательно, в каком-то смысле она содержит в себе множество, однако последнее оказывается неявным. Значит, вечность есть единое многое. Именно потому, что такова природа первой вечности, теологи называют Эонами многоформных богов, располагающихся в следующих чинах» («Комментарий на „Парменида“», I, 49-50. Пер. Л.Ю. Лукомского).

А вы говорите – парадокс Рассела.

О Леонтокефале есть несколько упоминаний в гностических текстах. Конечно, это Иалдабаоф. Приведу цитаты. В гностическом «Апокрифе Иоанна» (скорей всего II в. н. э.) из II кодекса библиотеки Наг-Хаммади читаем:

«Увидела же она его в своем суждении (т.е. оценивая его), причем он был по виду иного облика, (чем она,) будучи змееликим и львиноликим; его глаза горели огнем. [Она] отбросила его от себя, н[аружу] от тех мест, [что]бы никто из Бессмертных не увидел его, потому что она родила его в незнании. Она со[еди]нила с ним облако светлое. Она поставила в середине облака престол, чтобы никто не видел его, кроме Духа Святого, который называется "Зоя" ("Жизнь"), Всематерь. И она дала ему имя "Ялдаваоф"» (NHC-II, 1-32, 37-38. Пер. А.И. Еланской).
В другом переводе, безвестном:
«Когда же она увидела свою волю, это приняло вид несообразный – змея с мордой льва. Его глаза были подобны сверкающим огням молний».

В «Ипостаси архонтов» (вероятно, конец II в. н. э. – первая половина III в. н. э.) – другом гностическом тексте из II кодекса библиотеки Наг-Хаммади – говорится:

«"Завеса пребывает между вышними и веками (эонами) нижними, и тень появилась под завесой, и эта тень стала веществом. И эта тень была отброшена в сторону. И её создание стало творением в веществе, подобным выкидышу. Он принял образ от тени, он стал надменным зверем подобным льву, двуполым, как я уже говорил. Он вышел из вещества. Он открыл свои глаза, он увидел огромное беспредельное вещество и возгордился, говоря: "Я – Бог, и нет иного кроме Меня!" Сказав это, он согрешил против всего. Голос вышел с высоты власти, говоря: "Ты заблуждаешься, Самаэль!" – то есть бог слепых».
<…>
«И он сказал своим детям: "Я – Бог всего!" И Зоя, дочь Веры-Софии (Пистис Софии), вскричала и сказала ему: "Ты заблуждаешься, Сакла!" – истолкование чего – "Ялдаваоф"» (NHC-II, 86-97, 26-31. Пер. Д.П. Алексеева).

Там же, в библиотеке Наг-Хаммади, во II кодексе, в трактате «О происхождении мира» (вероятно, вторая половина III в. н. э.) представлена другая вариация той же темы:

«Пистис София же когда пожелала, чтобы тот, у которого нет духа, получил вид образа и правил материей и всеми силами, явился сначала Архонт из вод, имея образ львиный, причем андрогин это, имеющий великую силу в себе, не зная, однако, откуда он возник. Пистис София, когда увидела его в глубине вод движущимся, сказала ему: "Юноша, живи в этих местах", толкование чего – "Ялдаваоф". С того дня начало слова явилось, того, которое достигло богов, и ангелов, и людей. И то, что возникло через слово, завершили боги, и ангелы, и люди. Архонт Ялдаваоф не знал силы Пистис и не видел ее лица. Но он видел образ, который говорил с ним, в воде. И от этого голоса он назвал себя "Ялдаваоф". Совершенные назвали его "Ариэл", потому что это был образ львиный» (NHC-II, 97-127. Пер. А.И. Еланской).

И на коду, конечно, трактат «Пистис София» (оригинал, вероятно, II в. н. э.):

«И Великий Троесильный Дерзкий, о котором Я уже говорил вам только что, также был включен в число Архонтов Двенадцати Эонов, и также разгневался на Пистис Софию и премного возненавидел ее, ведь она задумала идти к Свету, который над ним. И эманировал он Великую Силу (Света) с мордой льва»
<…>
«И направлялась она к Силе Света с мордой льва, чтобы поглотить ее. Все же вещественные Эманации Дерзкого окружили ее. И Великая Сила Света с мордой льва поглотила Силы Света в (Пистис) Софии. И очистила она Свет ее и поглотила его, и вещество ее отбросили в Хаос. И стала она (т.е. Сила Света с мордой льва) в Хаосе Архонтом с мордою льва, одна половина которого была Огнем, а другая его половина – Тьмою, а именно – Иалдабаофом, о котором говорил Я вам много раз. Так вот, когда это случилось, (Пистис) София премного ослабла. И эта Сила Света с мордой льва, опять-таки, стала отнимать у Софии все Силы Света» (I, 30-31. Пер. Алекса Момы).

Прокомментирую позже.

Поясню несколько моментов в процитированном. «Ариэль» буквально переводится «Лев Божий» и тоже соотносится со Львом Иуды, а также с Иерусалимом. Как известно, лев на гербе современного Иерусалима. Напомню из Библии:

«Горе Ариилу, Ариилу, городу, в котором жил Давид! приложи́те год к году; пусть заколают жертвы. Но Я стесню Ариил, и будет плач и сетование; и он останется у Меня, как Ариил» (Исаи. 29: 1-2).

«Сакла» с арамейского переводится как «глупец, дурак». Надо отметить, что Иалдабаоф в гностических текстах не обязательно Демиург мира. Но он имеет прямое отношение к библейскому Яхве, к сотворению плоти и появлению смерти. Но ведь плоть и всякое стрёмное в мире очевидно есть. Поэтому не будет большой ошибкой считать Иалдабаофа демиургом. Творец он духовно слепой, невежественный и… воинственный, яростный. Он – Троесильный Дерзкий. Иалдабаоф – свирепый Лев. Он самозваный властитель мира. Князь мира сего. Но это всё конфессиональные штуки гностиков, дай Барбело им здоровья. Нас же по-прежнему будет интересовать лишь эоническая львиность.

А теперь немного о специфичном и масштабном.

Мало кто знает, что у Гекаты (напомню, что она активно воспринимается всеми как богиня хтони, мрачного колдовства, кладбищ и вот этого всего) есть очень редкий эпитет - Харопис. Внятно это не перевести; это слово и про яростный взгляд, и про цвет глаз специфического светло-коричневого цвета, и про огнегривых львов и лохматые кудри/гриву. Что, в общем-то, создает большую заминку для исследователя, но и вызов.

С уважаемым @seashellfreedom у нас мечтами пересекаются области и исследований, и духовных поисков, поэтому мы периодически калибруем находки.

Так вот, по поводу Харопис.

похожее упоминается в Гомеровом гимне к Афродите. Там за ней послушно идут огненноокие львы - χαροποί τε λέοντες.

И вот в магических папирусах так называют Гекату. Смысл тут изначально, скорее всего, как предположил @seashellfreedom, был в яростном и сверкающем взгляде, а потом так стал называться и цвет глаз, который ближе к львиному.

А про гриву и волосы - как-нибудь в следующий раз. Это отдельная большая тема.

И, конечно, ни в каких околомагических тетрадках и прочих «темных книгах Гекаты» не напишут никогда этого.

С гностицизмом связана принципиальная штука, лишь кажущаяся на первый взгляд простой. Гностики – аскеты. Они борются со страстями, сотворёнными Иалдабаофом. Гностики – катарты (καθαρτής) – «очистители». И они же – катары (καθαρός) – «чистые». Гностики – чистый, избранный род. Они духовно рождёны от Первопредка, небесного Первочеловека. Мифология Перворождённого восходит к древнегреческим мистериям. Ипполит Римский вряд ли ошибался, когда утверждал в «Обличении на все ереси», что гностики-офиты заимствовали своё учение у орфиков. Во всяком случае, мы видим типологическое родство доктрин. Я не стану сейчас излагать мистериальную мифологию о кабирах, куретах, корибантах и дактилях. Да и орфики имеют непростое отношение к Элевсинской, Самофракийской, Беотийской и Лемносской мистериальным мифологиям. Пока оставим это.

Очищение от страстей – вот что важно. Но разве это не тривиально? Ну да, раз аскеза, то очищение, а как же. Дескать, чтоб ум успокоить.

Не в этом дело. Точнее, не только в этом дело. Гностики появились в определённом религиозном контексте, который значительно шире самого гностицизма. Ключ к пониманию этого контекста – медицинская магия. Это мир Асклепия. Античное целительство всегда было связано с магией.

Продолжение следует…

Эоническая львиность относит исследующее сознание к самым основам античного мировоззрения. Вынужденно буду краток, поскольку мне ещё дорог собственный рассудок. Эллины считали, что значительное количество болезней вызываются миазмой (μίασμα) – скверной. Понятие «миазма» имело в античности два натурфилософски взаимосвязанных смысла. Во-первых, это нечистота, порча. А во-вторых, миазма – это нездоровое испарение, присутствие в воздухе вредных для здоровья веществ, характеризующихся дурным запахом и вызывающих инфекционные заболевания. В этом значении медицинская теория миазмов просуществовала в Европе вплоть до открытий Луи Пастера во второй половине XIX в.

Но у эллинов миазма была связана с потусторонним миром, населённым духами аэрической, пневматической природы. Собственно, «псюхе» (ψυχή) это, прежде всего, просто «дыхание». Тот же смысл имеет и «пневма» (πνεῦμα). А «тюмос» (θυμός) – «внутренний пыл, жар желания, горячность» – этимологически означает «дым и горячий воздух от огня». Уместно напомнить, что и голос представляет собой не что иное, как дыхание, артикулированное речевым аппаратом. Членораздельная, осмысленная речь – это дыхание.

Кстати сказать, аэр (ἀήρ, ἠέρος) – это не просто воздух, это воздух, насыщенный влагой. Аэр – это туман. Формульное выражение Гомера и Гесиода «мглою туманной одевшись» (ἠέρα ἑσσάμενοι πάντη) значит буквально «полностью одетый в аэр», то есть «сокрытый плотным туманом». То же самое об Аполлоне в «Илиаде» – «мраком великим одеянный» (ἠέρι γὰρ πολλῇ κεκαλυμμένος). Боги утаивают своё присутствие за непроницаемой для взгляда смертных пневматической субстанцией.

С этим же понятийным комплексом связан и мистериальный культ ветров – анемов (Ανεμοι). Как я уже говорил, эллинские ветры родом из подземья. Поклонение ветрам было связано с культом предков. Причём, в мистериальном и в орфическом культе анемы – не просто прямые предки, а т.н. Тритопаторы (Τριτοπάτορες) – неизвестные Праотцы. «Тритопаторы» – дословно «трижды отцы», другими словами «прапрадеды». Важно, что они неизвестные, то есть их род смещён. Тритопаторы вне прямого родства с мистами. Ладно, это уж совсем мистериальные дебри, туда пока не полезем. Нам сейчас важна простая логика: духи предков – дыханье – ветры.

Продолжение следует…

Не сдержу обещания быть кратким. Потому что Ямвлих. Из его трактата «О душе»:

«Некоторые физики считают душу сплетением противоположностей, таких как <холодное> и горячее, сухое и влажное. Ведь они выводят слово «жизнь» из «кипеть» по причине тепла, а слово «душа» из «остывать» по причине холода, и в обоих случаях <они предлагают этимологии, соответствующие их мнениям; ведь либо они считают сущностью души огонь>, либо душой полагают вдыхаемый воздух; ведь сказано же, согласно Аристотелю, в одной орфической поэме, что душа входит в нас из космоса вместе с дыханием, порожденная ветрами; похоже и сам Орфей считал душу отдельной и единой, так что от нее происходит множество разделений, и многочисленные промежуточные «дыхания» нисходят в отдельные души из мировой души» («О душе», I, 8. Пер. Е.В. Афонасина).

Вряд ли эллинам стоило большого труда понять библейское учение о первородном грехе Первопредка – Адама. Духи предков и у эллинов – часто носители родового проклятия (ἄγος), передающегося по наследству. Предки могут быть чистыми (κᾰθᾰροί) и нечистыми (μιαροί). У такой скверны всегда есть причина – грех-вина прародителя рода, преступление, совершённое пращуром. Самое знаменитый пример – проклятие дома Атридов. К первопреступлению предка толкает его хюбрис (ὕβρις) – гордыня, дерзость. Хюбрис есть главное качество древнегреческого героя. Поэтому культы героев у эллинов всегда были хтоническими.

Но даже само преступление, как правило, провоцировалось богиней Атой (Атэ – Ἄτη) – персонифицированным помрачением, несущим беды. Однако у эллинов не было учения об онтологическом зле. Сатана или Ариман не могли появиться в древнегреческой мифологии. Но эллины знали Ананку (Ἀνάγκη) – тяжкую принудительность судьбы, необоримую Необходимость, которой подчиняются и боги. Ананка – врагиня рода человеческого. Но действует она лишь как второй закон термодинамики. Ничего личного. Ата же – одно из функциональных воплощений Ананки.

Герой – это смертный, решившийся на передел своей онтологической мойры-доли. Герой есть тот, кто решился изменить свою судьбу смертного. Но это есть нарушение человечьей меры – выход за пределы положенной доли (ὑπὲρ μοῖραν). Такой дерзкий поступок вызывает пароксизм т.н. зависти богов (φθόνος).

Не то чтобы боги в чём-то нуждаются и кому-то завидуют. Боги блаженны. Просто порядочек любят. Чтоб всё своим чередом и в свою меру. И выпендриваться не надо. Всяк сверчок знай свой шесток. А кто выпендривается… тот – герой. Такому достаётся лучшая доля-мойра. Потому что «гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына». Таких наглецов воспоёт древняя Муза – Аэда. Герой навсегда останется в памяти – людской и божественной. Другая древняя Муза – Мнема – управит.

Но расплата за грех (ἁμαρτία) тоже обязательно будет. В этом диалектичность и двусмысленность античной героики. За виновным явятся эринии, аласторы, керы и прочая потусторонняя публика. И, как я уже говорил, природа их пневматическая, воздушная. Это духи. И одна из форм их манифестации – миазма, каковая и есть скверный дух.

Но абстрактный морализм тут вторичен. Дело не столько в том, что герой совершает нечто этически неприемлемое, чреватое виной и наказанием, сколько в том, что он заходит на территорию смерти и даже ниже, нарушая границы хтонического. Человеческий мир не граничит с небом. Олимпийские боги недоступны. Путь наверх лежит через низ, через царство Аида. Поэтому культ героев был максимально близок по смыслу к мистериям. Не буду много об этом толковать, слишком это объёмно.

Для нас важно, что миазму следует понимать субстанционально, как особую стихию-стойхос вины. Поэтому её может подхватить даже невинный человек, как заразу, даже просто от мертвеца, или в нехорошем месте. Миазму способен навести на жертву колдун или ведьма («фармакос» – φάρμακος). Миазма – это порча. Поэтому, при всём моём уважении к Рене Жирару, обряд фармакона в античности представлял собой просто катарсию (καθάρσια) – ритуал очищения.

Продолжение следует…

Забегая вперёд, укажу на важный аспект образа Гекаты. У Софокла в цитированном мною фрагменте трагедии «Зельекопы» (фр. 535) говорится:

Ἥλιε δέσποτα καὶ πῦρ ἱερόν,
τῆς εἰνοδίας Ἑκάτης ἔγχος,
τὸ δι᾽ Οὐλύµπου <προ>πολοῦσα φέρει
καὶ γῆς ναίουσ᾽ ἱερὰς τριόδους,
στεφανωσαµένη δρυὶ καὶ πλεκταῖς
ὠµῶν στείραισι δρακόντων.

«Ты, о Гелий-владыка и пламень святой,
Перекрестков царицы, Гекаты, доспех!
Ведь тобой на высотах Олимпа она
Потрясает, тебя по распутьям несет,
Увенчавши дубовой листвою главу
И плетеньем из змей ядовитых» (пер. Ф.Ф. Зелинского).

У Зелинского не вполне верный перевод. Ἑκάτης ἔγχος вовсе не «доспех Гекаты», а буквально «копьё Гекаты» (ἔγχος – не только «копьё», но и шире – «колющее оружие, меч или стрела»). Впрочем, Фаддей Францевич антиковед-то был крутой, к тому же филолог-классик. Так что, возможно, где-то в примерах словоупотребления ему и попадалось ἔγχος, как «доспех». В таком случае, правда, непонятно, как доспехом можно потрясать. В авторитетном же словаре Лидделла-Скотта (Henry George Liddell, Robert Scott, «A Greek-English Lexicon») в качестве примера перевода ἔγχος, как «weapon in general: sword» приводится именно этот фрагмент из «Зельекопов» Софокла. Ну да ладно.

Итак. Гелиос – пламень святой (πῦρ ἱερόν) и оружие Гекаты Энодии. Огненное копьё ослепительного солнечного света в руке богини. Меч из чистого пламени. У Гекаты солярное оружие. Таков образ Софокла.

Элий Аристид (117—189 гг. н. э.), античный ритор, благодаря Асклепию излечившийся от хронической болезни, посвятил опыту своего исцеления «Священные речи». Среди прочего, там говорится о природе Асклепия:

«Открыл мне Бог и свою природу как в видениях, так и в словах. Было это так. С первой утренней звездой посетило меня сновидение. Мне приснилось, что я шел по какой-то дороге через свое поместье, глядя на взошедшую звезду, так как путь мой лежал на восток. И рядом со мной был служитель храма Пираллиан, мой товарищ и большой знаток Платона. По дороге я подшучивал над ним за это. Место было уединенное, и я обратился к нему: «Ради богов, скажи мне — ведь мы здесь одни, — чем это вы, последователи Платона, хвалитесь и удивляете людей?» Я намекал на сочинения Платона о природе и бытии. Он же в ответ велел мне быть внимательным и идти за ним. Он шел впереди, а я за ним. Пройдя несколько шагов, он поднял руку и указал мне на некое место в небе, сказав: «Вот тебе то, что Платон называет душой Вселенной». Я посмотрел и увидел в небе храм Асклепия Пергамского. Тотчас я проснулся и понял, что был тот самый час, в который и во сне я это увидел» («Ιεροὶ Λόγοι», Речь IV, 55-56. Пер. С.И. Межерицкой).