Сохранение информации и памяти. Экзистенциальное и социальное измерения.

1.Внутренняя память — «свой сервер». То, что человек помнит сам: любимые стихи, ключевые факты, телефоны близких, история семьи, профессиональные знания. Античное искусство памяти — заучивание, дворец памяти, пересказ — здесь не архаика, а базовая инфраструктура.

2. Множественность копий — лекарство против гибели Александрийской библиотеки. Огромное собрание в одном месте исчезло одномоментно. Знание античности сохранили не великие библиотеки, а множество скромных копий в монастырских скрипториях, у византийских книжников, у арабских переводчиков. Инженеры сегодня говорят то же самое двумя формулами. Правило 3–2–1: три копии, два разных носителя, одна копия в другом месте. Принцип библиотечных архивистов LOCKSS: «много копий — сохранность». Память, хранящаяся в одном облаке одной компании, — это Александрия с кнопкой «удалить».

3.Прочная форма — «работа» по Ханне Арендт. Цифровые данные портятся незаметно: файлы повреждаются, ссылки умирают, форматы устаревают, сервисы закрываются. Прочность нужно создавать сознательно: открытые и простые форматы вместо закрытых; периодический перенос на новые носители (миграция); для самого ценного — физические вещи: бумага, напечатанная книга, фотоальбом. Бумага не самый удобный носитель, но самый терпеливый. Она переживает смену технологий.

4.Рассказ и сообщество — «организованная память». По Арендт, деяние живёт, пока о нём рассказывают. Архив, который никто не открывает, мёртв, сколько бы копий у него ни было. Память живёт в разговорах, семейных историях, общих праздниках, книжных клубах, учениках. Это аналог того, что инженеры называют «горячим хранилищем»: постоянно используемое не теряется. Сообщество — самая надёжная распределённая система: никакой сбой не уничтожит то, что знают и рассказывают многие. В условиях атомизации или политики забвения (стертой памяти) – это не работает.

5.Отбор и защита от «дыр забвения». Хранить всё — значит не помнить ничего: в бесконечном потоке фотографий и сообщений тонет важное. Нужен отбор — кураторство в языке музеев, «уборка» и расстановка приоритетов. Но отбор нельзя доверять одной силе, будь то государство, платформа или алгоритм. Защита: сохранять не только текущий вид, но и историю изменений; происхождения данных: кто, когда и откуда; независимых архивов вне контроля одной структуры. Факт, сохранённый в нескольких независимых местах, очень трудно скрыть.

Никогда человечество не хранило столько информации и никогда не помнило так мало. Фотографии лежат в облаке, документы — в почте, мысли — в чатах. Удары дата-центрам показали хрупкость конструкции. Технологии решают вопрос «где хранить», но не отвечают на вопросы «что хранить» и «как сделать, чтобы оно жило» и функционировало и передавалось дальше. Все это сложно и требует развитых институтов, свободного обмена мнений и эффективных практик, сейчас, в эпоху секьюритизации, слишком много ограничителей и рисков…

Такси в позднем СССР. Спойлер: советское такси было не совсем услугой, а маленьким испытанием.

Государственные машины таксопарков — «Победы», затем «Волги» ГАЗ-21 и ГАЗ-24 с узнаваемыми шашечками на борту. Впрочем, в Грузии (Грузинская ССР) были свои темы, там под такси красились частники и их ловили, оригинальным образом: оставляли государственный парк такси в гаражах и ловили цеховых таксистов.

Поймать такси в Союзе было сложно. Ловили у вокзалов, аэропортов, гостиниц и на крупных площадях стояли таблички «Стоянка такси». Люди выстраивались в очередь, иногда длинную, и ждали, пока подъедут машины. Вечером у вокзала можно было простоять полчаса и больше.

«Голосовать» надо было на улице. Стоять у края дороги с поднятой рукой и высматривать зелёный огонёк. Свободная машина могла и не остановиться, а остановившийся таксист сначала спрашивал: «Куда?» — и уже потом решал, везти или нет.

В городах работали диспетчерские таксопарков. Машину заказывали заранее, часто за час-два, особенно в аэропорт или на поезд. Дозвониться было отдельной задачей: линия занята, диспетчер отвечает не сразу. Сам заказ иногда стоил дополнительно.

Таксист решал, кто клиент, а кто случайный встречный. Машин всегда не хватало, поэтому власть была у водителя. Он мог отказать, если ехать невыгодно или далеко от парка: «Я в парк», «Мне не по пути». Мог взять попутных пассажиров. Чтобы тебя повезли, помогало сразу назвать сумму сверху или сказать: «Не обижу». Чаевые «на чай», рубль сверху, были почти негласным правилом, хотя официально не приветствовались.

Ехали по счётчику-таксометру. В 1970-е и 1980-е тариф был примерно такой: около 20 копеек за посадку и около 20 копеек за километр, ночью дороже. Цифры приблизительные и менялись в разные годы.

Рядом с государственным такси существовал «левый» извоз. Водители служебных машин и частники подрабатывали, подвозя пассажиров за договорную плату. Также таксовали частники, мой папа таким образом в конце 1980-х гг. подрабатывал. За вечер можно было заработать в конце 1980-х гг. 20-40 руб. Зарплата у папы была ок. 180 руб. в месяц.

Таксисты знали всё о городе и часто были источником дефицита. Особенно во время антиалкогольной кампании второй половины 1980-х, когда магазины рано переставали продавать спиртное, у ночного таксиста можно было купить бутылку втридорога.

Советское такси хорошо показывает экономику дефицита в ее перманентном состоянии. Услуги не хватало на всех, поэтому её распределяли не цена и не алгоритм, а очередь, знакомство, умение договориться и лишний рубль. Клиент просил, исполнитель выбирал. Отсюда целая культура: ждать, уговаривать, благодарить, знать «хлебные» места, часы и/или уметь поймать частника и договориться с ним.

Информационно-цифровые размышлизмы про особенности момента.

1.Удары по дата-центрам и их возможные последствия быстро отрефлексировали эксперты и бизнес: риски стали (без избыточных иллюзий) понятны за несколько дней. Массовое восприятие устроено иначе, но и тут осознание приходит быстрее обычного.

2.С февраля 2022 г. российское общество привыкло (именно привыкло) жить в реальности, где что-то происходит и кажется, что это поворотный пункт. А потом выясняется, что нужно просто привыкнуть. Так было с топливным кризисом, так происходит и с дата-центрами. Одни верят, что возможности государства безграничны, другие просто дистанцируются и хранят молчание.

3. Многие пишут, что ограничительные меры (например, против Telegram) могут остановиться, а также что пострадала инфраструктура белых списков (официальных подтверждений нет). Получено очередное доказательство нецелесообразности загона всего трафика в один ресурс (например, госсмесенджер). Впрочем, аргументов и до этого хватало.

4.Моё мнение: отсрочить новые информационные ограничения ситуация может, отменить — нет. По крайней мере пока. Вектор определён, и факторов для смягчения пока нет: информационная оттепель – пока симулякр и wishful thinking.

5.Замедлить новые ограничения могут технические ресурсы, а не изменение политики. Роскомнадзору и операторам сейчас важнее поднять упавшие сервисы: новые блокировки при перегруженной инфраструктуре повышают риск лавинообразных сбоев. Пауза возможна, точнее, уже есть, разворот — нет.

6.В России около 190–200 коммерческих дата-центров и порядка 1,8 ГВт мощности, если считать вместе с корпоративными и государственными. Выбито пока немного, но удар пришёлся не по объёму, а по узлу.

7.Россия сверхцентрализована вокруг Москвы: на столичную агломерацию приходится около трёх четвертей мощностей дата-центров. Реальность подталкивает к определённой децентрализации — дорогой и трудоёмкой. Она идёт, но очень медленно; вывод офисов госкомпаний в регионы так или иначе продолжается, но инерция сопротивления и тактическая нецелесообразность доминируют.

8.Из-за закона о суверенном интернете и требований хранить данные в России резервные копии тоже хранятся внутри страны. Защита, задуманная против внешнего давления, оборачивается уязвимостью. Логично ожидать, что дата-центры потребуют разносить вглубь страны — на Урал и в Сибирь, где дешевле энергия и дальше от радиуса от возможных ударов. Это очень дорого: оборудование и так дорожает, а для России с санкционной наценкой — тем более, но это объективно необходимо.

9.Ввод новых мощностей в Московском регионе на 2026 г. сократился с заявленных 199 МВт до примерно 66 МВт из-за дефицита электроэнергии и дорогих кредитов. Резервировать мощности будет дорого и долго. Сейчас мы увидим рост мировых цен на железо.

10.Так или иначе, в ближайшие годы сверхцентрализованному государству и обществу придётся что-то делать с этой моноцентричной конструкцией. Сверхцентрализация должна уступить место контролируемой распределённости, но ресурсов для этого недостаточно: нужны огромные вложения в инфраструктуру и её «сшивку» по всей стране. Причем децентрализация нужна не в силу коньюктурных факторов и не из-за ухудшений отношений с Евросоюзом, а из-за логики политико-географического развития, она отвечает национальным интересам страны (страны, именно страны) в долгосрочной перспективе.

LTV вместо полноценных шенгенских виз: для россиян реально, но соблюдение мер будет рекомендательным, с возможными наказаниями, но без тотального контроля.

Важная идея ограничений в выдаче шенгенских виз россиянами, которую сейчас обсуждают, – вопрос о выдаче россиянам виз с ограниченной территориальной действительностью (LTV) для «необязательных поездок», прежде всего туризма.

Формат LTV давно предусмотрен статьёй 25 Визового кодекса ЕС, но применяется в исключительных случаях. Виза действует только в стране, которая её выдала (или в нескольких перечисленных странах). Новым было бы массовое применение такой визы к целой национальности. Пока неясно, будет ли это единственным вариантом для россиян или одним из нескольких.

Полностью перестали принимать документы на туристические визы россиян Финляндия, Швеция, страны Балтии, Польша и Чехия, Германия, фактически, тоже свернула выдачу туристических виз (выдает очень и очень немногим). Больше всего выдают Франция, Италия, Испания, Греция и Венгрия.

В Евросоюзе масса мест, где за граница через дорогу (в том числе и между Францией и Германией, чьи подходы к визам россиян – диаметральные). От Братиславы (Словакия) до Вены (Австрия) 60 км, а подход к выдачи виз – совершенно различный.

Евробюрократы говорят прекратится «визовый шопинг», когда визу получают у Франции или Италии, а едут в Германию или страны Балтии. Насчет Балтии – явная подмена понятий. Естественно, желающие съездить в Балтию явно не за шопингом, а имеют гуманитарные причины, формально по ним можно оформить визу, но это сложно. А евробюрократам на это наплевать.

Считается, что страны, которые закрылись, получат контроль над своей территорией. Фактически, же это компромисс между желающими выдавать турвизы россиянам (Франция, Испания, Португалия и др.) и теми, кто выдавать не хочет. С высокой вероятностью принятия.

Жёстко соблюдать принцип LTV в Европе невозможно, но за 3–6 месяцев можно собрать аналитику и надавить на ключевые узлы — турагентства, перевозчиков, визовые центры.

Главный инструмент — электронная система въезда-выезда EES: она показывает, где человек въехал в Шенген и где выехал, и несовпадение со страной визы видно автоматически. Дополняют картину визовая база, регистрация в отелях и выборочные проверки на внутренних границах.

Слепой зоной остаются поездки на машине, поезде и автобусе внутри Шенгена. А вот массового доступа к данным мобильной связи у властей нет: суд ЕС его запретил (удивлены? Секьюритизация не тотальная пока еще в ЕС).

В рамках института Шенгена важный прецендент: впервые мультинациональная виза может получить массовые ограничители. Это шаг к его фрагментации, который потом можно будет применить и к другим государствам.

Вероятнее всего, ЕС либо разрешит странам массово выдавать LTV, либо сделает это рекомендацией, а не жёсткой нормой. Чтобы ввести такую визу для всех, нужен консенсус, а Италия, Франция, Испания и Венгрия заинтересованы в российских туристах. Контролировать такой режим будет сложно, но сдерживающий эффект возникнет за счёт риска получить запрет на въезд в базе SIS.

Секьюритизированная глобализация. Эра дешёвого хлеба уходит: зерна в мир-системе меньше не становится, но доставка становится дороже и опаснее.

Россия четверть века строила свою роль житницы в мировом хозяйстве: каждая пятая тонна пшеницы на мировом рынке была российской. Это давало не только деньги, но и политическую опору на периферии: Египет, Алжир, Турция, Иран, Бангладеш, полоса Сахеля зависели от новороссийских отгрузок. Это важный фактор влияния на полупериферию и периферию мир-системы: пшеницу невозможно заменить так быстро, как металл или удобрения.

Сейчас идёт перестройка маршрутов. Вместо Чёрного моря зерно идёт через российские порты Балтики и даже транзитом через латвийские порты Вентспилс и Лиепаю. Зерно не под санкциями, но через Латвию проходят лишь 1–2% российского экспорта. Из продавца, который диктует условия, Россия превращается в просителя транзита.

Выпадающие объёмы займут ядро и его ближайшая полупериферия — Евросоюз, США, Канада, Австралия, Аргентина, отчасти Казахстан. Они продают дороже, но гарантируют доставку. Импортёры периферии будут платить больше и диверсифицировать поставщиков.

В 1870–1890-х гг. американская прерия обрушила европейские цены и потеснила российское зерно, но вытеснить его не смогла. Его место другие заняли лишь после 1914 г., когда закрылись проливы, и вернуть его удалось только спустя почти столетие. Рынки, потерянные из-за ненадёжности, возвращаются медленнее, чем потерянные из-за цены: покупатель прощает дороговизну, но не срыв поставки.

Внутри России избыток зерна держит цены на него низкими, но потребитель почти ничего не выигрывает: хлеб не дешевеет, а аграрии теряют.

Глобального голода не будет: урожаи других экспортёров достаточны. Но страны, десятилетиями жившие на дешёвой черноморской пшенице без запасов, получат продовольственную инфляцию, а для них это вопрос политической стабильности.

Скачок цен 2008–2010 гг. стал одним из спусковых механизмов «арабской весны». Наиболее уязвимы Египет (крупнейший импортёр пшеницы в мире, хлеб там дотируется, в отдельные годы до 70–80% закупок приходилось на Россию), Магриб (Алжир, Ливия, Тунис), Ближний Восток (Ливан, Йемен, Сирия, отчасти Иран), Восточная Африка и Сахель (Судан, Кения, Танзания, Эфиопия, Нигерия), Южная Азия (Бангладеш и Пакистан).

От черноморских поставок зависит и Южный Кавказ: Армения, Грузия и Азербайджан получают зерно морем из Новороссийска в Поти. Турция пострадает меньше: она сама перемалывает российское зерно в муку для реэкспорта и может сменить поставщика.

Логистика становится важнее производства, а транзитёры получают непропорциональный вес. Китай давно строит гигантские стратегические резервы, другие импортёры пойдут тем же путём: межгосударственные контракты, долгосрочные соглашения, собственные запасы.

Экспортёры используют зерно как рычаг через пошлины, квоты и запреты. Рынок вновь становится системой политических договорённостей, как в 1970-е гг., когда продажи зерна СССР были предметом большой дипломатии. Для стран периферии выбор поставщика всё чаще становится выбором стороны.

Единый рынок распадается на коридоры. Вместо открытого моря — продовольственные блоки вокруг надёжных маршрутов и политических союзов. Цены станут выше и волатильнее даже без неурожаев, потому что в них войдёт страховка от войны.

Скорее всего, Причерноморье сохранит производство, но надолго потеряет часть экспортной доли в пользу стран ядра. Периферия будет тратить на запасы бюджеты, которых у неё мало, и зависеть от политической воли экспортёров и транзитёров. Эпоха дешёвого хлеба с открытого моря уходит. На её место приходит мир, где пшеница дороже не потому, что её мало, а потому, что каждую тонну приходится охранять.

Зерновой вопрос в древнегреческой ойкумене (мир-системный анализ).

Ядро – это Афины и Эгейский мир, материковая Греция, там с хлебом из-за гористой местности и малоземелья всегда были проблемы. Аттика не могла себя прокормить и ввозила значительную часть хлеба. В том числе и это делало материковую Грецию открытой социосистемой, ориентированной на экспансию (торговую и военную), в основном на берегах морей (от Египта и Ливии и до Тавриды и до Танаиса.

Полупериферия — греческие колонии и Боспорское царство. Ольвия, Пантикапей (Керчь), Феодосия — посредники: собирали зерно с округи, хранили, грузили, взимали пошлины, строили собственную государственность (династия Спартокидов) и богатели на торговле.

Периферия — скифская и меотская глубинка. Геродот пишет о «скифах-пахарях», которые сеют хлеб на продажу (современные аналогии с бензоколонкой – исключить). Отсюда шли зерно, рабы, кожи, рыба, а обратно — вино, масло, ремесленные изделия и золото греческой работы для скифской знати (сокровища курганов вроде Куль-Обы).

Демосфен в речи против Лептина (355 г. до н. э.) говорит, что из Понта приходит около 400 тыс. медимнов (один медимн – 40 кг) в год, столько же, сколько из всех остальных мест вместе. Итого порядка 16 тыс. т., по меркам эпохи это огромные объёмы.

Боспорский царь Левкон I дал афинянам освобождение от вывозной пошлины и право первоочередной погрузки. Афины в ответ дали ему гражданство и почести (и легализацию капиталов?). Это классический договор «хлеб в обмен на признание».

Хлеб был постоянным вопросом: на главном собрании каждой притании обязательно обсуждалось снабжение. Действовали хлебные смотрители, которые следили за ценами и весом. Жителям Афин под страхом смерти запрещалось везти хлеб куда-либо, кроме Пирея, а две трети привезённого зерна должны были идти в город. Торговцам запрещалось скупать сверх лимита. Речь Лисия «Против хлеботорговцев» (около 386 г. до н. э.) — это процесс о спекуляции и придерживании хлеба.

В кризисы назначались закупщики хлеба, состоятельные граждане делали добровольные взносы, а купцов, продававших хлеб по честной цене, публично чествовали.

Весь понтийский хлеб шёл через Босфор и Геллеспонт. В 405 г. до н. э. спартанец Лисандр уничтожил афинский флот при Эгоспотамах, у самого Геллеспонта, и перерезал хлебный путь. Через несколько месяцев голодные Афины капитулировали. В 340 г. до н. э. Филипп II Македонский захватил афинский хлебный караван у Боспора — около 230 судов. Это стало поводом к войне.

Кроме Понта, хлеб шёл из Египта (через Навкратис), Сицилии и Кирены. В голод 330-х–320-х гг. до н. э. Кирена (греческий город в Египте) распределила хлеб между десятками греческих общин. Тогда же наместник Александра в Египте Клеомен сделал на хлебе спекулятивную монополию — один из первых известных примеров манипуляции ценами в масштабе Средиземноморья.

Зерновой вопрос всегда был политичным: у древних у греков он был темой каждого народного собрания, у нас стал предметом санкций, перемирий и переговоров. Деполитизированный рынок зерна последних десятилетий оказался исключением, а не нормой.

Ханна Арендт: сегодня 120 лет со дня рождения одного из самых важных интеллектуалов политической философии ХХ в.

14 октября 1906 г. в Линдене под Ганновером родилась Ханна Арендт — мыслитель, без которой невозможно представить разговор о политике XX в. и не только.

1.Арендт первой показала, что тоталитаризм («Истоки тоталитаризма», 1951 г.)— не разновидность старой тирании, а принципиально новая форма власти. Преодолевая свежие травмы немецкого нацизма, она смогла абстрагироваться от них и написать объективный и один из самых важных для политологии ХХ в. текст.

2. «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» (вышла в нач. 1963 г.) значима и как источник (журналистская работа), но главное Арендт смогла увидеть в организаторе уничтожения не демона, а исполнительного чиновника, неспособного/нежелающего мыслить и смотреть на мир глазами другого. Классическая целерациональность Макса Вебера обрела новые краски.

3.Опыт беженца/релоканта помог Арендт сформулировать формулу «право иметь права»: человек без государства оказывается под угрозой лишённым человечности, но за счет собственной личности и умений – способен преодолевать этот ужас.

4.Многое у Арендт сейчас, конечно, устарело. Например, образ Эйхмана как бессмысленного бюрократа оспорен: найденные позже материалы показывают убеждённого антисемита. В концепцию тоталитаризма тоже внесено множество изменений, многие выводы оспорены, но Арендт создала целую парадигму смыслов. Также как, кстати, и в плане освоения опыта античности для трагичного сознания ХХ в. («De vita activа», 1958 г.).

5.Одиночество как почва для массовых движений, пропаганда, которая разрушает саму границу между фактом и вымыслом, бюрократическое зло без злодеев, беженцы без прав — всё это актуально и сейчас, для многих.

6.Для Арендт главное условие зла — не ненависть, а неспособность остановиться и подумать, увидеть ситуацию глазами другого.

7.Отдельно нужно сказать о стойкости Арендт: писала об ужасах, которые прошли через её собственную жизнь, сдержанно и аналитически, не позволяя боли и гневу заменить мысль. Её упрекали в холодности: Гершом Шолем говорил, что ей не хватает любви к своему народу. Она отвечала, что любит людей, а не народы. Эта отстранённость не была равнодушием. Это была дисциплина ума, без которой зло можно только проклинать, но нельзя понять. А понимать, по Арендт, — значит не позволить ему повториться…

Мишель Фуко: сегодня сто лет со дня его рождения. Сначала, впрочем, про себя и свою докторскую диссертацию по социальной философии, написанную с опорой на разработки Фуко.

По рейтингу Timer Higher Education 2009 г. в топ-10 социальных философов (при условности термина для западных интеллектуалов) ХХ в. лидерует Мишель Фуко. В топе Пьер Бурдье, Макс Вебер, Юрген Хабермас, Джон Ролз, Энтони Гидденс, Ханна Арендт (пост про 120-летие был вчера), Джудит Батлер и Антонио Грамши.

Фуко для себя я открыл благодаря учебнику «Культурологии», в приложении которого был фрагмент «Надзирать и наказывать». Обучаясь в начале 2000-х гг. в аспирантуре БашГУ (Уфа) я наткнулся на «Слова и вещи» (1966 г.). В Советском Союзе «буржуазного» (в кавычках, потому что это дебильный ярлык) Фуко не признавали, но благодаря Мерабу Мамардашвили, Наталье Автономовой и еще некоторым специалистам в 1977 г. удалось издать один его текст. Про издания других и речи не шло, этот был эпистемологический без «антимарксистских буржуазных извращений».

Показательно, что в 2003 г. я был, судя по карточке в библиотеке университета, первым в БашГУ кто взялся читать эту книгу. Ее местные профессора философии не рекомендовали, потому что Фуко понимали плохо. У них и в 2000-х гг. на повестке был Гегель и Маркс, еще Фихте, то есть XIX в.

Моя докторская диссертация, защищенная в 2011 г. (в тридцать лет), была построена на методологии Фуко. На защите в ЧелГУ (Челябинск) профессора (из Челябинска, Екатеринбурга и Тюмени) примерно так выразила свое отношение: материал написан не на близкой нам философской базе, но добротно. В том диссовете было много специалистов по русской и отечественной философии. Никто черных шаров не кинул, ВАК утвердил, без вызова на повторную защиту в Москву.

За год до этого, в Уфе, когда «кирпич» докторской был готов на меня полурявкнули и сказали: «через десять лет приходи». То есть послали в вечность. Думаю и через десять (то есть к моим сорока годам) не стали бы даже рассматривать кирпич. А если бы рассмотрели - навешали бы кучу ярлыков. Не от большого ума и благородства мне так заявила моя бывшая научная руководительница (или руководитель? Не знаю как ей удобнее), просто в ее понимании «такова была иерархия». Философия служения своим башкирским нащальникам (так в Башкирии говорят) – она такая.

Я развернулся и ушел. Без слов.

Нашел контакты в соседнем Челябинске председателя диссовета Анатолия Невелева, позвонил по телефону (что называется, с улицы), он демократично сказал: присылайте текст, обсудим. В общем прошло все без проблем, причем без всякого меркантильного интереса со стороны председателя диссовета и ученого секретаря (Наталья Худякова), которые мне очень помогли.

В Уфе тогда, для примера, сотнями защищались диссертации по политологии, социологии и философии. Сотни - это не преувеличение. Понятно какого качества был этот материал, болванки штамповали как на заводах. Часто, кстати, защищались (не знаю где точно кавычки поставить) чиновники и прочие официальные лица и другие сановники. Обогащались, так сказать, интеллектуально и квалификационно. Один из них, заведовавший башкирским издательством (книги - наше все) на предзащите у нас на кафедре, на предложение убрать один параграф из диссертации, как откровенно слабый, так и сказал: третий параграф второй главы не уберу, я его сам написал. А остальное кто написал? На кафедре молчание. И испанский стыд...

А далее, собственно, про интеллектуальное наследие Фуко.

100 лет со дня рождения Мишеля Фуко (15 октября 1926 г.).

На мой взгляд, наследие, очень коротко, может быть выражено так.

1.Он показал, что власть не только запрещает и подавляет, она производит: знание, нормы, идентичности, «нормальных» и «отклоняющихся». И эти неполитические трактовки власти стали основой для многих современных трактовок.

2.Фуко предложил смотреть на прошлое как на «историю настоящего». То, что кажется естественным и вечным, — тюрьма, психиатрия, норма — возникло исторически, а значит, может измениться. Это базовая оптика критической мысли современности.

3.Связал знание и власть: кто классифицирует, называет (власть номинации как у Дональда Трампа), измеряет и описывает людей, тот ими и управляет. В эпоху больших данных, рейтингов и профилей это стало буквальной реальностью.

4.В «Надзирать и наказывать» (1975) он описал дисциплинарное общество: человек, знающий о возможном наблюдении, контролирует себя сам. Сегодня место надзирателя заняли алгоритмы, камеры и метрики эффективности.

5.Фуко ввёл понятие биополитики — власти, которая управляет жизнью через здоровье, демографию и гигиену. Пандемийная политика, медикализация и демографические программы — её прямые иллюстрации.

6.Философ описал неолиберального человека как «предпринимателя самого себя». Венди Браун и Бён-Чхоль Хан превратили это в диагноз эпохи: самоэксплуатация, выгорание, жизнь как инвестиционный проект.

7.Тезис о «смерти человека» показал (постструктуралисты любили эпотаж и пиар), что субъект — не вечная данность, а продукт языка и институтов. Отсюда выросли современные теории идентичности (Джудит Батлер) и постколониальная критика (Эдвард Саид).

8.Поздний Фуко нашёл выход в античной «заботе о себе»: если субъект создан, он может пересоздавать себя сам — через испытание совести, подготовку к невзгодам, записи, умеренность. Сегодняшняя мода на стоицизм и практики работы над собой во многом идёт отсюда, хотя для Фуко это была практика свободы, а не терапия комфорта. Это был важный рецепт против ужасов дисциплинарности и тоталитаризма (что не одно и то же, но имеет общие формы контроля). Для меня это важнейший маркер экзистенциального развития, не только для диссертации, но и для жизни.

9.Фуко показал, что у каждой эпохи свои правила того, что считается знанием, — эпистемы и режимы истины. В эпоху постправды главный вопрос уже не «что истинно», а «кто, как и зачем производит истину».

10. Отсюда эстетика существования: жизнь как произведение, этика как самоформирование, а не подчинение кодексу. Смысл поворота: если субъект сделан властью, он может переделать себя и сопротивляться. Свобода — это не данность, а практика и постоянный поиск, донастройки и поиски баланса.

Рублевский уровень социальности: элитная недвижимость в Москве формально растет, фактически достигла потолка и в долларовом эквиваленте уже не растет.

Рублёвский уровень социальности богатеет, но уже не так быстро как раньше. Ось «Рублёвка — Лондон — Лазурный берег» сменилась осью «Рублёвка — Дубай», главный капитал заперт в московских метрах, а их рекордные цены — не столько рост богатства, сколько результат суверенитизации. В долларах элитная Москва стоит примерно, как в 2008 г., с учетом того, что $ за это время просел (с точки зрения покупательной способности) на 35-45%.

По данным Kalinka, элитные квартиры на вторичном рынке Москвы за год подорожали на 22%, до 1,8 млн рублей за метр, а спрос за девять месяцев вырос на 43%. Но долларометр — цена метра, например, в американской валюте показывает другое.

Летом 2008 г. средний метр в Москве стоил 5,3-6 тыс. $, сейчас, по индексу IRN, около 3570. Элитные 1,8 млн рублей — это примерно 21 тыс. долларов, а в 2008 г. средняя элитная цена, по оценке NF Group, составляла около 21–25 тыс. $. Почти весь номинальный рост — девальвация рубля, который подешевел с 23–25 до 84–85 рублей за $.

В третьем квартале цена предложения прибавила лишь 4% (продажи могут осуществляться со скидками, в аналитике это не учитывается). Продажи элитных новостроек за девять месяцев упали почти на 39%: покупатели уходят на относительно более дешёвую вторичку. Полагаю, что это поиск скидки внутри сегмента, а не новый приток денег.

Реальные сделки нередко проходят с дисконтом 10–20% к цене предложения, а круг покупателей с сотнями миллионов рублей узок.

В третьем квартале 2026 г., по данным NF Group, в зарубежном спросе россиян лидируют ОАЭ (37%), Таиланд (25%), Грузия (17%) и Турция (12%), а больше половины покупок совершается ради вида на жительство. Это не замена Лазурного берега Франции, а запасной аэродром. Самые крупные капиталы остались внутри страны. Суверенитизация реально есть, в силу очевидных причин.

Дистанция с остальными сегментами недвижимости растет. Массовое жильё в долларах заметно дешевле 2008 г., но для многих недоступно из-за ипотеки под 20% и стагнирующих доходов.

Мой промежуточный вывод. Происходящее с элитной недвижимостью важный показатель того, что в нынешней ситуации сверхдоходы верхушки тоже перестают расти бурными темпами.

Пока так, в осторожной формулировке, динамика цен на элитную недвижимость в Москве и на Рублевке по-прежнему растет выше общероссийских показателей, но преимущественно в рублях и на уровне предложений, а не на уровне реальных сделок. Замедление очень заметно, полагаю, оно и дальше продолжится.

Омывающийся океаном…Крым и трампова стратегия информдоминирования.

1.Дональд Трамп, в интервью Neswmax, заявил, что Крым омывается океаном со всех сторон. «Я застройщик, я знаю хорошую землю» (горделиво вещает Трамп). Ту же формулировку Трамп употреблял и в декабре 2025 г. в разговоре с Politico. У американцев, действительно, слово «океан» гораздо чаще в ходу чем «море» в силу географического фактора, но ведь Трамп – президент США, а не таксист из Олбани.

2.Может быть, это не оговорки, а приём? У команды Трампа есть сформулированная медиастратегия. Политтехнолог Трампа Стив Бэннон называл её «flood the zone», то есть завалить информационное поле поводами, чтобы ни на один не успевали реагировать всерьёз. Близкий приём называют «дохлой кошкой на столе». Но нет: фраза про океан звучала и раньше, без всякой срочной повестки. Оговорки про географию и имена играют на руку оппонентам, которые обсуждают возраст президента. Мы уже слышали, как Трамп толком не может выговорить слово «Азербайджан». Зато переименовывать заливы и озера – очень любит.

3.Историософский тезис: долгосрочный успех и выражение национальных интересов определяют институты, а не таланты (или «таланты») президента. Случайная смена лидера почти не влияет на экономику демократий, но заметно влияет на автократии. Чем слабее институты, тем дороже стране обходится ошибка первого лица. В этом плане у США не самая плохая ситуация.

4.И на этом фоне в авторитарном Китае, но умеренный и не сходящий с ума Си Цзиньпин, действительно, выглядит как стратег, цельный и пропитанный мудростью китайской философии. Си соразмерен своим институтам и стратегии Китая, в этом определенная гармония. Другое дело, что его стратегия не сулит России много хорошего…

5.Трамп импульсивен, но упирается в суды, Конгресс, прессу и аппарат, поэтому его ошибки чаще остаются ошибками в словах, без структурных последствий. Поэтому «океан вокруг Крыма» это анекдот, а не реальность, которую вынуждены будут принять американцы.

6.По большому счету, Трамп превратился в глобального Леонид Ильича Брежнева XXI в., над которым все смеются. До поры до времени талантливые политтехнологи из команды Бэннона могли это перерабатывать и использовать на пользу Трампа (управлять повесткой), но текущие рейтинги республиканцев за две недели до midterm elections отчетливо говорят о том, что потенциал этого синоптикального (привлекающего внимание всех) медиаресурса исчерпан. Похоже, окончательно.

7.Республиканская партия омывается со всех сторон океанами недовольства, которые размывают ее рейтинг: главным Посейдоном этой повестки стал именно мистер Трамп.

Prehistoric period. Достижения науки последних лет.

Речь о том, что в отечественной историографии называлось первобытнообщинный строй (с явным привкусом истмата), 2,5-3 млн назад – ок. 3200 лет до н.э. (появление первых цивилизаций Египет и Месопотамия). В современной антропологии говорят hunter-gatherer / forager societies (общества охотников-собирателей), egalitarian societies (эгалитарные общества), band society (общество локальных групп), stateless / pre-state societies (догосударственные общества), small-scale societies (малые общества).

Итак:

1.Чатал-Хююк, Турция, ок 7 тыс лет до н. э. (Science, 2025). Анализ ДНК показал, что люди, похороненные вместе в одних домах, чаще были родственниками по женской линии. Железный век Британии (Nature, 2025). У дуротригов в Дорсете обнаружили матрилокальность: женщины оставались в родной общине, а мужья к ним переходили. «Первобытный матриархат» Фридриха Энгельса, и обратная идея «всегда патриархат» слишком просты и ошибочны. Системы родства различались от места к месту и менялись со временем.

2. Женщины тоже охотились. В 2023 г. вышла статья в PLOS ONE с громким названием «The Myth of Man the Hunter» («Миф о мужчине-охотнике»). По этнографическим данным, женщины охотятся в большинстве изученных обществ собирателей. Спор не закончен: в 2024 г. вышла критика методологии. Но жёсткое разделение «мужчина охотится, женщина собирает» сейчас под сомнением.

3. Монументальные постройки без государства. Раскопки Гёбекли-Тепе и Карахан-Тепе в Турции (проект Taş Tepeler) продолжаются. Охотники-собиратели строили огромные каменные комплексы ещё до земледелия и централизованных государств. Значит, сложная коллективная организация возникла раньше, чем «производящее хозяйство», а по классической схеме порядок должен был быть обратным. Очень важное исследование, но мотивы/идеология строительства огромных каменных комплексов непонятны. Тем не менее, этатизм поставлен под сомнение. Об этом следующий пост.

4. Забота о слабых очень древняя. В 2024 г. в Science Advances описали неандертальского ребёнка с синдромом Дауна из пещеры Кова-Негра в Испании, прозванного «Тина». Ребёнок прожил минимум 6 лет, а это возможно только при постоянной заботе всей группы.

5. Насилие тоже было. Пример — исследование неолитических захоронений в Эльзасе (Science Advances, 2025). У жертв, похоже, отрубали руки, их пытали, что могло быть частью «празднования победы». Образ мирной первобытной общины без конфликтов не подтверждается. Но и войны «всех против всех» тоже не было: картина очень разная по регионам.

6. «Города в джунглях». В долине Упано в Эквадоре с помощью лидара (лазерная сьемка с самолета) нашли сеть поселений с дорогами возрастом около 2500 лет (Science, 2024). Сложные общества возникали там, где их не ожидали, и не по месопотамскому образцу, а по структуре, которую еще предстоит изучить.

7. Очень древние технологии. Находки отодвигают их начало далеко назад: деревянная конструкция у водопада Каламбо в Замбии возрастом около 476 тысяч лет, то есть старше Homo sapiens (Nature, 2023); неандертальская «фабрика жира» в Ноймарк-Норд в Германии возрастом около 125 тысяч лет: там вываривали кости ради жира (2025).

Выводы:

1.Нет единой линейной лестницы «первобытный строй → рабовладение → феодализм». Пути были разными, и общества могли двигаться к неравенству и обратно, сложные зизгзаги истории.

2.Равенство не было «естественным» состоянием. Часто его поддерживали сознательно: насмешками над хвастунами, перераспределением добычи, сезонной сменой порядков. Родство, роли полов и уровень насилия сильно различались. Древняя ДНК позволяет проверять это напрямую, а не выводить из этнографии XIX века.

3.Сложность появилась раньше государства и земледелия. Сюда относятся монументы, ритуалы и дальний обмен.

Prehistoric period. Мегастройки без государства.

Большие мегапроекты возникали и до возникновения государств, и вне его, но их социальная логика нам пока не ясна.

Гёбекли-Тепе (провинция Шанлыурфа, Турция, около 9500 лет до н. э.) Охотники-собиратели вытесали и поставили каменные столбы высотой до 5,5 метра и весом в несколько тонн. Земледелия ещё нет, письменности нет, а внушительные культовые сооружнния уже есть.

Поверти-Пойнт (штат Луизиана, США, около 1700–1100 лет до н. э.). Охотники-собиратели возвели концентрические валы и курганы. Главный курган, по оценкам археологов, насыпали примерно за три месяца: сотни тысяч кубометров земли, перенесённой в корзинах.

Долина Упано (провинция Морона-Сантьяго, Эквадор, около 500 лет до н. э. — 600 лет н. э.). Лазерная съёмка с воздуха (лидар) «сняла» лес и показала больше 6000 земляных платформ, поля с дренажными каналами и прямые дороги шириной до 10 метров и длиной 10–20 км. Нет письменности, следов дворцов пока не нашли. Это город-сад, рассыпанный по лесу, и простоял он около тысячи лет.

Масштаб этих работ требовал организации, но привычной вертикали власти в них не видно. Как тогда собирали людей? Антропология предлагает горизонтальные механизмы, которые до сих пор встречаются в этнографии.

Пир. На Гёбекли-Тепе нашли горы костей газелей и следы переработки зерна. Возможно, Работу «оплачивали» едой и праздником, а не налогом, но это предполагает общность идеологии и культурных представлений для значительной части людей, способных обьединяться без государства.

В Андах и Амазонии жива традиция общинной работы: после стройки хозяева угощают всех едой и чичей. В Эквадоре так строят дороги и дома и сегодня. Прямо переносить её на Упано нельзя, но это готовая модель труда без государства есть.

Сезонность. Многие общества на время собирались в большие сообщества с вождями и правилами, а потом снова расходились на малые группы. Стройка могла быть делом такого сезона.

Для классической схемы это неудобно. Льюис Мамфорд считал, что первые великие стройки (пирамиды, система орошения) требовали «мегамашины», то есть сильного государства: правителя, писцов (бюрократия) и армии (аппарат принуждения), которые превращают тысячи людей в единый механизм.

Советские учебники истории называли это переходом от первобытнообщинного строя к классовому обществу. Мегамашина действительно построила зиккураты и пирамиды. Но, судя по этим находкам, она была одним из способов собрать людей на общее дело, а не единственным.

Современные ученые видит результат, но не понимают механизма, его идеологии. Вопросов больше, чем ответов, но прививка для всезнаек(«растолковывающих всем что и как есть на самом деле»), как и от линейных историософских обобщений - очень хорошая.

Сложные общества возникали там, где их не ожидали, и не по образцу Месопотамии и Древнего Египта, а по устройству, которое ещё предстоит понять.