Органистическая матчасть, без особых выводов. НПЗ – это печень, а дата-центры – это про мозг и память, точнее, гиппокамп и кору, где хранится память организма и принимаются решения.

В них лежат данные банков, госуслуг, магазинов, компаний, переписка, история операций; сети связи и оптоволокно — это нервы, передающие сигналы между органами.

Дата-центры требуют огромного потребления электричества и ЛЭП к нему, также систему охлаждения: градирни, чиллеры, тепловой след, хорошо видимый с воздуха и спутника. Все это требует больших зданий.

В мире есть «бункерные» дата-центры: Pionen в Стокгольме в бывшем убежище гражданской обороны, центры в бывших военных бункерах в швейцарских Альпах, хранилище Iron Mountain в заброшенной известняковой шахте в США. Это дорого и подходит не для всех мощностей.

Есть и другой вариант сохранения: распределение и резервирование. Не один централизованный «мозг», а много узлов с копиями данных: если один выключен, работу подхватывает другой.

В России коммерческих стойко-мест (в дата-центрах, которые сдают мощности в аренду) около 90 тыс., к концу 2026 г. ожидают ещё около 8 тыс.; вместе с корпоративными и операторскими центрами — около 180 тыс. стоек;

Дата-центры строят рядом с источниками дешёвой энергии (например, в Удомле, Тверская область, рядом с АЭС), Сибирь с её дешёвой гидроэнергетикой и холодным климатом потенциально выгодна для размещения, о чём косвенно свидетельствует бум майнинга криптовалют в Иркутской области, но мешают дорогие кредиты, дефицит электроэнергии в центральной части страны и санкционный барьер на оборудование.

Это порядка 1,5–2, возможно, чуть больше, это экспертные оценки, не точные данные. Структура российской экономики, как и государства, сверхцентрализованная, поэтому и дата-центры в основном в Московской агломерации, хотя планы развития их в других частях страны в активной фазе. Возможностей выноса мощностей за границу нет, стоит задача, в логике суверенитета, обходиться собственными силами.

Для сравнения (мощность дата-центров): США — около 40–50 ГВт; Китай — 32 ГВт (к концу года ожидают 40 ГВт); Германия — около 3 ГВт; Франция — около 1,7 ГВт; Индия — около 1,7 ГВт; Канада — около 1,4 ГВт; Польша — меньше 0,2 ГВт. Россия, по грубой оценке, — около 1,5–2 ГВт, то есть на уровне Франции, Индии и Канады, вдвое меньше Германии и многократно меньше, чем у гигантов мир-системы.

Дата-центры в странах гегемонах мир-системы превращаются в «фабрики ИИ» мощностью в сотни мегаватт и даже гигаватты: одна стойка с ИИ-ускорителями потребляет 100 кВт и больше, в десятки раз больше обычной. Такие мощности уже нельзя охладить воздухом, поэтому отрасль переходит на жидкостное охлаждение, вплоть до полного погружения серверов в специальную жидкость.

Другая тенденция — собственная энергетика: технологические гиганты заключают контракты с атомными станциями (Microsoft договорилась о перезапуске энергоблока на Три-Майл-Айленд, Google и Amazon инвестируют в малые модульные реакторы) или строят газовые электростанции прямо рядом с дата-центром. В России эту практику тоже используют и тут есть огромные возможности.

Дата-центры уходят туда, где дёшево и холодно: в Скандинавию, Исландию, северные штаты. Но это в условиях глобализации, а не секьюритизации. В Финляндии и Швеции их тепло отдают в городское отопление, и «мозг» обогревает дома. Параллельно с гигантскими центрами растут периферийные вычисления (edge): небольшие узлы ближе к пользователю, которые делают систему распределённой и устойчивой. Но это если про развитие и передовые практики, а не про сохранение имеющегося, в условиях догоняющей модернизации.

«Зимовка» – экзистенциальная практика думающих людей, со стоико-эпикурейской окраской.

В 2020 г. британская писательница Кэтрин Мэй выпустила книгу «Зимовка». Её мысль проста: в жизни бывают «зимы» — болезнь, утрата, кризис, крушение планов, неблагоприятная политическая ситуация, депрессия и т.д. Их не нужно побеждать, их нужно правильно прожить, как природа проживает холодный сезон: сбросить лишнее, сберечь силы, сохранить тепло и дождаться весны. Сбросить продуктивность, уйти от некоторых сложных вызовов – это нормально, это способ сохранения себя и пересборки.

Книга стала бестселлером, но сама идея не нова. Её с разных сторон продумали две великие античные школы — стоики и эпикурейцы. Их ответы и сегодня точнее многих современных книг о самопомощи.

Стоики учили жить согласно природе, а у природы есть сезоны. Эпиктет сравнивал человека, который требует от жизни того, что ей сейчас не свойственно, с тем, кто ищет свежий инжир зимой. Глупо злиться на зиму: она не ошибка мироздания, а его порядок.

Главный инструмент стоиков — разделение на то, что зависит от нас, и то, что не зависит. Холод времени от нас не зависит. От нас зависит, как мы его встречаем: сохраняем ли достоинство, ясность ума и верность своему делу.

Марк Аврелий писал, что люди ищут уединения в деревне, на море, в горах, а ведь удалиться можно в самого себя, и нет убежища спокойнее собственной души. Это стоическая «внутренняя крепость» (в переводе на русский Яна Унта мощнее – внутренняя цитадель): место, куда не дотягивается зима внешнего мира.

Сенека в трактате «О досуге» пошёл дальше. Если государство так испорчено, что мудрый не может принести ему пользы, он вправе отойти от общественных дел и служить людям иначе: размышлением, письмом, воспитанием, примером. Но для стоика это не бегство, а временная смена формы служения. Весной он вернётся.

Эпикур создал под Афинами Сад — общину друзей, которые жили скромно и занимались философией вдали от политической суеты.

Зимовка — это сохранение, а не распад. Стоик не позволит зиме разрушить свой разум, эпикуреец — свою дружбу. Если за паузой нет ни верности себе, ни тепла близких, это уже не зимовка, а замерзание.

Дерево, в условиях трудностей, сбрасывает листву и адаптируется через упрощение, в экзистенциальном смысле зимовка – то же самое. Но зимовка имеет границы – верность себе и тепло близких, пока они есть это зимовка, а не замерзание и отморозка. Весна возможна, но нельзя сказать, что обязательно будет. В этом экзистенциальная дилемма и сложность бытия, в условиях неопределенности. И, тем ценнее невозмутимость духа и практики самосохранения, которые достались нам от древних мыслителей.

Дональд Трамп заявил: нужно говорить не искусственный интеллект, а сверхинтеллект. Это не демагогия, а попытка создать метафизику доминирования элит в эру ИИ и, конечно же, монетезировать свои полномочия.

Мы уже привыкли смеяться над Трампом и его заявлениями, типа дурак или клоун. Однако, он мыла не есть. Трамп все трактует так, как выгодно ему, пусть и в карикатурной форме. А значит, на это заявление нужно обратить серьезное внимание. Более того, тема требует социально-философского осмысления: есть очевидные попытки создать новый культ сверхразума.

Осенью 1793 г. французские революционеры превратили Нотр-Дам в Храм Разума и посадили на алтарь актрису в роли богини Разума. Весной 1794 г. Робеспьер декретом учредил Культ Верховного существа и лично возглавил праздник, где сжигали чучело Атеизма. За этим стояла мысль Руссо о гражданской религии, которую устанавливает суверен: не принимающий её — «неспособен к общежитию», а нарушивший её заслуживает смерти. Параллель почти дословная. Божество вводится государством, а не рождается из веры.

Трамп настаивает на термине сверхинтеллект — superintelligence, он давно принят в науке, его популяризовал философ Ник Бостром книгой «Superintelligence» (2014). Трамп в указе пишет: Super Intelligence, раздельно и с заглавных букв, сокращённо SI вместо AI. Слитное «superintelligence» — научный термин для гипотетического разума, превосходящего человека во всём. Раздельное «Super Intelligence» — политический бренд для существующих технологий.

Среди вариантов Трампа был Supreme Intelligence, прямой отзвук l’Être suprême. Несогласный объявлен врагом. Ритуал заменяет механизм.

Верховное существо Робеспьера было трансцендентным гарантом добродетели, а нынешнее божество — продукт с акционерами и капитализацией и непонятным моральным статусом.


С трибуны Генассамблеи ООН Трамп недавно объяснил, что слово «искусственный» звучит так, будто технология ненастоящая, а она «потрясающая». Это очевидная манипуляция, Трамп тут игнорирует диалектику τέχνη (technē) и πρᾶξις (praxis), которую раскрыл еще Аристотель.

Тэхнэ это искусство и мастерство, умение делать, а практика – это поступок, деятельность людей и между ними взаимодействие, а не пропасть.

Указ от 29 сентября обязал федеральные ведомства писать «Super Intelligence» и «SI»: исполнительная власть больше «не признаёт» термин «искусственный интеллект». Госдепартамент велел дипломатам говорить «сверхинтеллект». А 8 октября Трамп написал, что Белый дом считает «ВРАГОМ» всякого, кто продолжает говорить «искусственный интеллект».

Вообще, Трамп пытается реализовать свою волю к власти (точнее к зарабатыванию денег) за счет номинального доминирования, то есть полномочий (которые ему никто не давал) называть пролив, озера, заливы и новейшие технологии.

С точки зрения политики – это кажется демагогией, с точки зрения коммерции и монетизации – это целерациональная деятельность, способная принести и прибыль, и власть.

Продолжение. Про метафизику ИИ Трампа.

В день подписания указа главы шести крупнейших компаний подписали в Белом доме одностраничное «Соглашение о сверхинтеллекте». Это были Амодеи (Anthropic), Брокман (OpenAI), Пичаи (Google), Цукерберг (Meta), Маск (xAI) и Хуанг (Nvidia). Соглашение добровольное: внутренние проверки, внешний аудит, контроль советов директоров, никаких санкций. На вопрос, обязывает ли оно кого-нибудь, Трамп ответил: «Думаю, оно обязывает морально». То есть, Трамп как делец, пытается управлять структурами за счет номинальной и реальной власти.

Джессен Хуанг (NVIdia) назвал дата-центры «фабриками сверхинтеллекта». Илон Маск пообещал заменить в названии своей ИИ-компании AI на SI. OpenAI осторожнее. Её представитель Крис Лехейн назвал вопрос о достижении сверхинтеллекта «субъективным». Незадолго до этого компания просила Конгресс ввести обязательные стандарты безопасности. Критики были резче. Сенатор Блюменталь назвал соглашение беззубым. Власть номинации (как называть ИИ) стало объектом политической борьбы в США, ожидаемо.

«Сверхинтеллект» в науке — не синоним ИИ, а гипотетическая система, превосходящая человека во всех когнитивных областях. Нынешние модели под это определение не подпадают. Внутри самой отрасли давно спорят, что строить: инструмент, нового бога или вовсе ничего. В 2025 г. Хинтон, Бенджио и сотни других подписали призыв запретить разработку сверхинтеллекта, пока нет консенсуса о её безопасности. Указ решает этот спор административно, в пользу условно-безусловного метафизического существа.

Слово «искусственный» очень важно, это не демагогия и не просто маркетинг, а символическая политика, которая закладывает идейные основы для реальности на десятилетия.

«Искусственный» происходит от латинского ars, мастерство. Artificium — сделанное человеческим умением. Слово указывает не на подделку, а на автора. Уберите его, и вместе со словом исчезнет мастер, создатель, то есть человек и его умение обеспечивать технологический прогресс.

Останется сущность, которая существует сама по себе: без происхождения, без договора, без ответственных. То есть неконтролируемая сила. Трамп за это и топит: суперсила, суперинтеллект, главные разработки у США, значит, мы супердержава №1, а сливки снимаю Я (Дональд Трамп). «Самый сильный и крутой».

Томас Гоббс в первых строках «Левиафана» называет государство «искусственным человеком», а затем «смертным богом». Гоббс гордился этой искусственностью: смертный бог подконтролен именно потому, что сделан людьми по договору. Происхождение власти из соглашения стало главным достижением политической мысли Нового времени. Трамп делает обратное: оставляет «бога ИИ» и стирает «искусственное», то есть стирает договор.

Переименование ИИ в «сверх» — символический возврат в несовершеннолетие человечества, лишение данного Прометеем факела (технэ, технологий) людям. Только вместо метафизики и религиозных сверхинститутов Трамп предлагает создать культ вычислительных мощностей.

Удержать ИИ в руках человечества действительно крайне сложно и это беспокоит сейчас всех интеллектуалов. Трамп же считает, что делать это не нужно, а ИИ он хочет поставить в качестве оснований легитимности своей супервласти.

Гюнтер Андерс (1956 г.) описал «прометеевский стыд»: человек стыдится того, что он рождён, а не сделан, и что он менее совершенен, чем собственные изделия. Указ о «сверхинтеллекте» превращает прометеевский стыд в государственную норму. Признать превосходство нашего изделия над нами теперь положено официально.

Завершение про метафизику ИИ Трампа: деонтология непринятия.

Образованным и ориентированным на гуманитарный и социальный прогресс новый культ вряд ли сулит что-то хорошее.

Кто даёт имена, тот властвует. Это знали и библейский Адам, и Джордж Оруэлл с его новоязом. Говорить «искусственный интеллект» — маленький, но реальный акт удержания авторства. Это напоминание, что ИИ сделан людьми и люди за него отвечают. То есть номинально отвергать терминологию Трампа.

Далее. Проверять, сомневаться, сверять с первоисточником, жить своим умом, не опираться на костыли ИИ постоянно. Ведь складываются условия, когда можно больше (и еще больше) объёмов доверять ИИ, а это имеет свои риски, об этом уже говорили много раз. ИИ может ошибаться уверенно и гладко, поэтому привычка проверять становится новой экзистенциальной гигиеной.

В общесоциальном плане в выигрыше будет тот образованный средний класс (Scriptorium создавался и работает именно для вас), который сумеет требовать от глобальных сверхструктур подотчётности, прозрачности и обязательных, а не «морально обязывающих» правил. Тем более, что управлять ими хочет алчный 80-летний мужик с безразмерным карманом и амбициями.

Регулировать можно только то, что признано сделанным людьми, а не то, что в статусе технотронной метафизики. Тем более, управлять ей пытаются откровенные дельцы с мировоззрением купи-продай.

Не нужно воевать с ИИ и с другими машинами (как луддиты), нужно создавать условия для сохранения человеческого авторства, суждение и язык в эпоху, когда их пытаются переименовать.

Искусственный интеллект — великое создание человека, закономерный этап прогресса его технологических и интеллектуальных возможностей. ИИ – создан человеком, а не человек – приложение ИИ. Именно поэтому он должен оставаться искусственным: сделанным нами, подотчётным нам и не стоящим над нами.

Культ Верховного существа во Франции продержался семь недель, Трамп еще два года. Если до импичмента не доиграется, что отнюдь не гарантировано.

Синергия человека и ИИ будет веками, но риски драматических сюжетов, действительно, велики. И на этом пути алчные эгоисты типа Трампа – только умножение рисков.

Актуальные экзистенциальные практики. Фрилуфтслив (friluftsliv): возвращение экзистенциального бытия к его естественности, а не экранности и цифровизированности.

В 1859 году Генрик Ибсен написал поэму «На горных плато. Её герой уходит от людей в горы и находит там свободу, которой не было внизу. У Ибсена впервые прозвучало слово friluftsliv, «жизнь под открытым небом», сейчас этот термин вновь популярен.

С 1957 г. в Норвегии действует закон о жизни на открытом воздухе, который закрепил старое «право каждого» (allemannsretten): свободно ходить по лесам и горам, ночевать под открытым небом и собирать ягоды на любой земле, если не причиняешь вреда.

Фрилуфтслив — не туризм и не спорт. В нём нет маршрута, рекорда и фотографии на вершине. Есть регулярное, почти будничное пребывание в природе в любую погоду: прогулка в дождь, костёр в снегу, ночь в лесу. Природа здесь не декорация и не тренажёр, а место, где человек снова оказывается в естественном, соразмерном себе масштабе.

Сегодня между человеком и миром стоит новая, прозрачная граница — стекло смартфона. Мы видим больше, чем когда-либо, и почти ничего не чувствуем, многое хабитуализируем.

Лес становится фоном для фотографии, закат поводом для поста, горы локацией. Даже наедине с природой мы остаёмся в толпе уведомлений, лент и невидимых зрителей.

Психологи Рейчел и Стивен Каплан описали, как природа восстанавливает внимание. Экран требует напряжённого, направленного внимания и истощает его. Природа даёт «мягкое очарование»: колыхание листвы, движение облаков, шум воды. Внимание при этом не захвачено, а отпущено, и так оно восстанавливается. Цифровая среда спроектирована, чтобы удерживать. Природа ничего не удерживает. Она просто есть.

Сейчас фрилуфтслив — прежде всего дедигитализация. Не поход с гаджетами, а выход из постоянного подключения: телефон остаётся дома или выключен, без «на всякий случай».

Ничего не фотографировать: если хочется запомнить, смотреть дольше. Выходить без цели и без подсчёта шагов, километров и пульса; регулярно, а не по праздникам: лучше час в парке каждые выходные, чем раз в год поездка в горы.

Связь с миром начинается, когда соединение обрывается. Отключив сеть, человек подключается к тому, что больше любой сети, и на час-другой перестаёт быть пользователем, становясь частью мироздания в его естественной среде. Потом, конечно, возвращается к технологичному миру, но уже перезагруженным и более укорененным онтологией естественности.

В выходные. Советская ментальность. «Не казенное!».

В советском быту было предостережение: «Береги, не казённое!», в ней отражалась ментальность эпохи. В государстве, в котором не было частной собственности личные вещи и собственное ценилось кратно выше «народного» и государственного.

Иногда договаривали: «Голова-то своя, не казённая». Смысл понимали все: это твоё, личное, значит, обращайся бережно. Вторая половина формулы звучала реже, но подразумевалась всегда: казённое беречь не обязательно, оно ничьё, значит, не ценное.

У самого слова «казённый» в русском языке была горчинка. Казённый язык, казённый подход, казённая душа, казённая обстановка — всё это значило формальное, бездушное, чужое. Поэтому «не казённое» означало не только «моё», но и «живое, тёплое», противоположное отчуждённому. В одном слове сошлись и экономика, и мораль, и чувство дома.

Официально государственное было святыней, но сталинизм и его ужасы пропустим. В годы застоя в ходу было слово ОБХСС: Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС), специальные главы Уголовного кодекса о «преступлениях против социалистической собственности», народный контроль, рейды, товарищеские суды и плакаты «Несун — вор!».

Государство охраняло своё жёстко, почти сакрально. Но чем суровее была охрана сверху, тем очевиднее становилось, что снизу это имущество своим не считают. Собственность, которую нужно защищать от собственного народа, по определению не может быть «общенародной».

Официальный лозунг «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» народ дополнил по-своему: «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость».

Появилось целое социальное явление — «несуны». Так называли людей, выносивших с работы по мелочи: гвозди, краску, доски, проволоку, мясо с комбината, ткань с фабрики, детали с завода. Это не считалось воровством в полном смысле слова. Украсть у соседа было позором, вынести с предприятия — нормой, почти житейской ловкостью. Михаил Жванецкий описал эту двойную реальность одной фразой: «Что охраняем, то и имеем». Сторожа охраняли склады, вахтёры проверяли сумки на проходной, а склады и цеха всё равно пустели, потому что охраняющие и были главными пользователями охраняемого.

У торговли была своя бюрократическая формула — «усушка и утруска»: под нормы естественной убыли товаров списывалось то, что на деле уходило налево. Существовала «пересортица», когда первый сорт продавали по цене первого, а оформляли как второй. На армейских и авиационных складах жила легенда о спирте «для протирки оптических осей», который никогда не доходил до оптики.

Общее стало ничьим. Собственность назвали «общенародной», но народ ею не распоряжался, а номенклатура бронзовела. Это в чистом виде отчуждение трудящихся от результатов труда (в терминологии Карла Маркса). Эта же практика – часть экономического фундамента лукавого двоемыслия Юрия Левады.

Чувство хозяина (собственника) никуда не исчезло. Оно ушло в то немногое, что оставалось личным: квартиру, дачу на шести сотках, гараж, «Жигули». Там всё было ухожено до последнего гвоздя, тоже нередко принесённого с работы.

Историк Ричард Пайпс («Собственность и свобода») показал, что в России институт частной собственности исторически был слабым. Земля долго считалась государевой или «мирской», дворянское владение зависело от службы, а крестьянская община периодически перераспределяла наделы власть.

Советское «ничьё» было по-своему честным: общее формально принадлежало всем, фактически никому, и все это понимали. Там, где государство и крупный капитал срастаются, картина меняется. Ничьего почти не остаётся, у любых активов есть собственники, корпоративные и прочие. Поэтому фраза «не казенное» сейчас забывается, условий для его воспроизводства почти не остается. Поэтому той расхлябанности и урона экономике, которую несли несуны и низовые коррупционеры сейчас нет, но есть масса других проблем и не только проблем.

Экзистенциальные практики. Метриопатия среднего класса: lagom.

Шведское lagom может означать «в самый раз»: не много и не мало, ровно столько, сколько нужно. Поговорка lagom är bäst, «в меру лучше всего» имеет адаптированные к российскому социуму ментальные установки метриопатия (золотая середина) и умеренность, которые восходят к Аристотелю, стоикам и эпикурейцам.

Лагом проявляется во всём: в одежде без кричащих брендов, в квартире без лишних вещей, в разговоре без лишних слов, в работе без переработок, в отпуске без излишеств. Это этика достаточности и умеренности. Хорошая жизнь в ней — не максимум, а соразмерность.

В России нужно жить долго, чтобы увидеть изменения? Lagom в помощь.

У этой этики есть продолжение, обращённое к концу жизни, — döstädning, «шведская уборка перед смертью» (dö — умереть, städning — уборка). Художница Маргарета Магнуссон в книге «Шведская уборка перед смертью» (2017) описала простую практику. Не дожидаясь старости, начать постепенно разбирать свои вещи: раздавать, продавать, выбрасывать, оставлять только то, что действительно дорого и пригодится. Цель — не оставить детям горы чужого хлама, который им придётся разбирать в горе. Это забота о близких, растянутая во времени. Одновременно это способ при жизни понять, что для тебя важно.

«Это все, что останется после меня» (Юрий Шевчук) хорошо соотносится (как экзистенциальная мерка) с lagom. Не стоит завышенных ожиданий, останется не имущество (или не только оно), а отношения, память, привычки, которые формируют характер.

Lagom – это хороший ответ на дилемму «иметь» или «быть» Эрика Фромма, с очевидными акцентами. Lagom учит не накапливать лишнего при жизни, «шведская уборка» учит освобождаться от лишнего перед её завершением. Между ними — образ жизни, в котором человек владеет вещами, а не вещи им.

Lagom стала важной частью прогрессивных людей. По нескольким причинам. Экологическая – меньше вещей (и отходов), психологическая (меньше тревоги и долгов), моральная (уважение к другим и будущему) и эстетическая (чистое пространство и простые формы).

Только нельзя ее абсолютизировать. Умеренность легко даётся тем, у кого всего достаточно. Отказаться от лишнего может тот, у кого лишнее есть. Шведский лагом вырос на почве одного из самых благополучных обществ мира с сильным государством всеобщего благосостояния, где базовые потребности закрыты. Для бедного человека «ровно столько, сколько нужно» — не философия, а ежедневная нехватка.

Умеренность быстро превращается в знак статуса. Социолог Пьер Бурдьё показал, что вкус — инструмент различения: средний класс отличает себя от «нуворишей» через сдержанность, качество вместо количества, «тихую роскошь» вместо золота. Минимализм можно купить — дорогой простой мебелью, лаконичной одеждой, белыми стенами, — и тогда он становится не освобождением от потребления, а его утончённой формой.

Только если всего себя посвятить умеренности – можно выхолостить в себе жизнь. Грета Тунберг тоже про lagom, но с фанатизмом.

Для советских людей lagom был частью жизни, только нежелательной. Опыт дефицита научил другому: брать впрок, хранить «на всякий случай», не выбрасывать — вдруг пригодится. Антресоли, забитые балконы, банки, пакеты с пакетами — это не жадность, а память о нехватке. Поэтому шведская уборка для многих не просто расхламление, а прощание с этой памятью и с поколенческим страхом, что завтра не будет.

Экзистенциальный рост в том, что человек может сказать: мне достаточно. Это дается с трудом, требует доверия к будущему (а это сейчас очень сложно). Поэтому не стоит осуждать и накопителей, которые боятся ухудшений (по личным, социальным или политическим причинам). Только и то, что накоплено нужно распределять умеренно, поэтому lakom все равно стоит на себя примерять, хотя бы иногда.

Глобализация перестает быть рыночной и становится избирательно-секьюритизированной. Анализ неодчивидных тенденций главного мир-системного процесса.

Под глобализацией в классическом смысле понимают свободное движение товаров, капитала, данных, технологий и людей ради максимальной эффективности. Итак.

1. Торговля растёт вопреки тарифам. Ещё год назад ВТО ожидала, что мировая торговля товарами в 2026 г. вырастет всего на 0,5%. В октябре прогноз подняли до 3,9%, во многом за счёт инвестиций в ИИ и перестройки цепочек поставок. Смерти глобализации не случилось. Случилось перенаправление: товары идут другими маршрутами, через других посредников.

2. Режим наибольшего благоприятствования размывается. По данным ВТО, ещё недавно 83% мировой торговли шло на условиях режима наибольшего благоприятствования (одинаковые пошлины для всех членов ВТО). По предварительной оценке, доля снизилась примерно до 74%. Методики разные, но направление ясно: универсальные правила вытесняются двусторонними сделками, исключениями и тарифами «для конкретной страны».

3. Капитал идёт туда, где безопасность, а не только прибыль. Прямые иностранные инвестиции в 2025 г. выросли на 6%, до 1,6 трлн $ (ЮНКТАД). Но это всё ещё на треть ниже рекорда 2015 года (2,2 трлн), а доходность инвестиций упала до 7% после трёх лет двузначных значений. Деньги возвращаются, но осторожнее и избирательнее.

4. Инвестиции концентрируются в «стратегических» секторах. Доля стратегических отраслей (полупроводники, критические минералы, чистая энергетика, цифровая инфраструктура) в стоимости новых проектов с нуля выросла с 16% в 2020 г. до 44% в 2025-м. Дата-центры дали около пятой части всей стоимости таких проектов в мире, объявленные проекты в полупроводниках выросли на 35%. Обычная промышленность при этом теряет инвестиции. Глобализация сжимается до того, что государства считают важным для безопасности и суверенитета.

5. Проверок много, отказов почти нет. Число стран с механизмами проверки иностранных инвестиций на угрозы безопасности выросло за десятилетие с 21 до 52. Но, по данным ЮНКТАД, отклоняется менее 1% проверенных сделок. Смысл проверок не столько в запретах, сколько в условиях: государство получает право торговаться и ставить требования. Секьюритизация работает как контроль, а не как стена.

6. Китай торгует больше. Профицит торговли Китая в 2025 г. достиг рекордных 1,19 трлн $. За восемь месяцев 2026 г. он уже 806 млрд, то есть рекорд, скорее всего, будет побит. При этом экспорт Китая в США в 2025 г. упал на 20%. Американские тарифы не сократили китайский экспорт, а перенаправили его в Азию, Европу, на Глобальный Юг. Разрыв между США и Китаем не уменьшил глобализацию, а изменил её географию.

7. Статистика двух стран перестала сходиться. Аналитики PIIE обнаружили, что Китай за январь–июль 2026 г. отчитался об экспорте в США на 258 млрд $, а американская статистика зафиксировала заметно меньше. Вероятное объяснение — уход от тарифов: товары идут через третьи страны, перемаркируются, занижается их стоимость. Чем жёстче барьеры, тем больше «серых» маршрутов и стран-посредников вроде Мексики и Вьетнама.

8. Золото обогнало казначейские облигации США, но не из-за покупок. По данным ЕЦБ, к концу 2025 г. золото составило 27% официальных резервов мира в рыночных ценах, а казначейские облигации США — 22%. Доля $ в валютных резервах при этом держится около 56,7% (МВФ, второй квартал 2026 г.). Покупки золота центробанками даже замедлились: 863 тонны в 2025 г. против 1092 в 2024-м. Рост доли — во многом эффект цены. Дедолларизация идёт медленнее, чем о ней говорят. Растёт не отказ от $, а страховка от санкционного риска: 89% центробанков ждут дальнейшего роста мировых золотых резервов.

Продолжение.

9. Энергия и еда стали оружием мгновенно. Кризис в Ормузском проливе показал скорость секьюритизации. По данным Global Trade Alert, главной реакцией государств стали внутренние субсидии и ограничения экспорта: Китай, Индия, Турция и Россия ввели или изменили экспортный контроль на топливо и химическую продукцию. Только в апреле 2026 г. мониторинг зафиксировал 777 мер торговой и промышленной политики. Как только возникает шок, каждая страна закрывает свой рынок первой.

10. Мир теперь атакуют не тарифами, а ресурсами. Ограничения Китая на редкоземельные металлы, ограничения ДР Конго на кобальт, американский контроль над чипами и оборудованием для их производства — это новая форма давления. Под контролем оказываются не готовые товары, а узкие места: минералы, технологии, программное обеспечение. Глобальные цепочки сохраняются, но каждое звено в них стало потенциальным рычагом.

11. Данные разделяются быстрее, чем товары. По данным ОЭСР, к 2023 г. в 40 странах действовало 96 мер по локализации данных, и больше двух третей из них — самые жёсткие: обязательное хранение внутри страны плюс запрет на передачу за рубеж. По оценке Всемирного банка, около половины экономик мира так или иначе ограничивают трансграничные потоки данных. Цифровая глобализация, которая должна была быть самой свободной, оказалась самой лёгкой для огораживания: границу в интернете провести проще, чем на море.

12. Секьюритизируется дискурсы и нарративы. Это наименее очевидная тенденция. Термины становятся маркерами лояльности: «дерискинг» вместо «декаплинга», «надёжные партнёры», «дружественные» и «недружественные» страны, «экономическая безопасность». Американский пример осени 2026 г. — указ о переименовании ИИ в «сверхинтеллект» и пост президента, где несогласные названы врагами. Когда слово становится вопросом безопасности, по нему проходит граница между «своими» и «чужими». Чтобы торговать, нужно говорить правильно.

Вывод. Глобализация не откатывается назад, а меняет форму: из рыночной она становится управляемой и избирательной. Потоки товаров и капитала растут, но направление им всё чаще задают соображения безопасности. Капитал идёт в «стратегические» отрасли, торговля — через «надёжных» партнёров и посредников, данные остаются внутри страны, резервы страхуются золотом.

Победителем в этом споре пока выходит не одна сторона, а гибрид: глобализация с внутренними пропускными пунктами. Она дороже, медленнее и менее эффективна, но устойчивее к шокам и подконтрольнее государствам. Её цена — рост издержек, а значит, и инфляции, а ещё множество «серых» маршрутов, вырастающих вокруг каждого нового барьера.

Античность. Плутарх: философия побежденных и мягкая сила историописания.

Плутарх (около 46 — после 119 года н. э.) почти всю жизнь прожил в маленькой Херонее. Здесь в 338 году до н. э. Филипп Македонский разбил греков, и на два с лишним тысячелетия закончилась независимость материковой Греции: сначала власть Македонии, а с 146 года до н. э., после разрушения Коринфа, — Рима.

Плутарх занимал городские должности, по-видимому, был архонтом-эпонимом, по имени которого назывался год. Был он и телеархом, отвечавшим за общественные работы. Над ним посмеивались, видя, как он сам следит за подвозом черепицы и камня, а он отвечал, что строит не для себя, а для Города (Отечества).

Он получил Римское гражданство (Местрий Плутарх) через покровителя-консуляра и использовал как инструмент, чтобы хлопотать (лоббизм) за свой город. Объяснял, почему не уезжает в столицу: живя в маленьком городе, он остаётся в нём, чтобы тот не стал ещё меньше. С 90-х годов I века он был жрецом Аполлона в Дельфах и участвовал в возрождении святилища. Херонея в 30 км от Дельф. Этот проект был важен Риму для контроля над греками.

Его главная книга — «Сравнительные жизнеописания»: 23 пары биографий, в каждой грек рядом с римлянином. Почти все его греки — люди эпохи свободы, римляне — герои Республики. Императоров среди них нет. Есть пары, где история смотрит прямо в глаза: Филопемен, которого называли «последним из эллинов», поставлен рядом с Фламинином, римлянином, что в 196 году до н. э. торжественно объявил «свободу греков», после чего свободы не стало.

В «Наставлениях о государственных делах» Плутарх советует политикам помнить, что над их головой римские сапоги, и не будоражить толпу воспоминаниями о Марафонской битве (490 г. до н.э., греки отбились от персов). Бегать к наместнику по каждому пустяку тоже не стоит, чтобы не лишится того самоуправления, что осталось (исторически полисная организация – это основа местного самоуправления).

Сильному сравнение не нужно — сравнивает тот, кто не согласен, что иерархия силы единственная. Ставя Демосфена рядом с Цицероном, Плутарх переносит спор греков и римлян из сферы власти в сферу характера, где побеждённый может оказаться соразмерным по масштабу победителю.

Плутарх не восставал, не растворялся в империи и не бежал в ностальгию, а выбрал мягкую силу и яркий пиар для греков. Сравнение с доминирующими римлянами оказалось тихой формой подчеркивания культурного доминирования греков, которое вошло в века и тысячелетия.

Медикализация питания. Биополитика стран золотого миллиарда.

У Мишеля Фуко есть концепция биовласти, которая хорошо объясняет медикализацию питания. В лекциях «Рождение биополитики» (Коллеж де Франс, 1978–1979) он описывает неолиберальное «управление через свободу»: власть не принуждает, а создаёт среду, в которой человек сам хочет быть эффективным и здоровым, «предпринимателем самого себя».

Южнокорейско-немецкий философ Бён-Чхоль Хан заостряет эту мысль. В «Обществе усталости» дисциплинарное общество сменяется обществом достижений: человек уже не подчиняется запретам, а эксплуатирует сам себя под лозунгом «ты можешь». Еда становится топливом, а тело — проектом для бесконечного улучшения: больше белка, меньше сахара, лучше сон. Надзиратель теперь внутри, и от него нельзя устать, но можно только выгореть. Для Пьера Бурдьё («Различение») вкус — классовый маркер. Ультрапереработанная еда — еда тех, у кого нет времени и денег. Неравенство переводится на язык тела.

1.В США, Европе и Японии здоровое питание стало массовым рынком, государственной политикой и новым социальным разделителем. От традиции и общего стола к индивидуальным метрикам, от удовольствия к производительности, от судьбы к управлению риском.

2.Лекарства меняют корзину. По данным Circana, примерно в 23% американских домохозяйств кто-то принимает препараты для снижения веса (класс GLP-1). К 2030 г. на такие семьи может приходиться 35% продаж еды и напитков.

3.По исследованию Корнелльского университета, за полгода приёма семьи сокращают расходы на продукты в среднем на 5,3%, обеспеченные — больше чем на 8%. Сильнее всего падают сладкое, снеки и калорийная переработанная еда, растут йогурты, овощи и фрукты. Но после отмены препарата прежние привычки в основном возвращаются, к радости производителей.

4.Индустрия перестраивается. Nestlé пересматривает рецептуры под «эпоху GLP-1»: питательная плотность, белок, сохранение мышц. Появилась категория продуктов-«компаньонов» — маленькие порции с высоким содержанием белка и клетчатки.

5.От белка к клетчатке. «Протеиновое всё», от батончиков до кофе, никуда не делось. Но в 2026 году на первый план вышла клетчатка (в соцсетях — fibermaxxing) из-за её связи с микробиомом, сытостью и уровнем сахара в крови.

6.Война с ультрапереработанной едой. В США в рамках курса «Сделаем Америку снова здоровой» 10 августа 2026 года впервые направлено на утверждение официальное определение ультрапереработанных продуктов, на очереди — маркировка на лицевой стороне упаковки.

7.Метаболическое здоровье. Здоровые люди без диабета носят датчики непрерывного контроля глюкозы и подбирают еду, «не дающую скачков сахара». Отдельная устойчивая тема — микробиом: кефир, кимчи, комбуча, пробиотики.

8.Растительное мясо — коррекция, а не конец. После бума 2019–2021 гг. рынок охладился. Заменители мяса и рыбы занимают лишь около 4% растительного рынка, в Нидерландах их продажи упали более чем на 10%. Люди не отказываются от мяса, а едят его меньше и разнообразнее.

9.Культ «здоровых лет жизни» вместо культа стройности: сохранение мышц, белок для пожилых, силовые тренировки для женщин и людей старшего возраста. Главная лаборатория — стремительно стареющая Япония.

10.В США доля пьющих, по данным Gallup, на историческом минимуме. Растёт рынок безалкогольных и функциональных напитков.

11.Персонализация. Растут сервисы рекомендаций по питанию на основе анализов, ДНК, микробиома и носимых устройств, с подсказками от ИИ. Наука пока отстаёт от маркетинга.

12.Здоровье как классовый признак. Здоровый образ жизни становится маркером статуса. В США разница в ожидаемой продолжительности жизни между самыми богатыми и самыми бедными достигает 10–15 лет (исследование Раджа Четти и соавторов, 2016).

Экзистенция питания. «Забота о себе» и античные практики.

У Мишеля Фуко есть и другой полюс, основанный на античной культуре заботы о себе. В «Герменевтике субъекта» (Коллеж де Франс, 1981–1982) и в третьем томе «Истории сексуальности», «Забота о себе» (1984), он обращается к античной epimeleia heautou — заботе о себе как практике свободы, а не подчинения норме.

Для греков «диета» (diaita) означала не перечень запретов, а образ жизни целиком: еду, упражнения, сон, отдых, соразмерные человеку и времени года. Это было искусство жить, а не медицинское (дисциплинарное) послушание.

Греческое δίαιτα (диайта) значило «образ жизни, уклад, режим». Это слово того же корня, что и глагол «вести жизнь». У Гиппократа диета — весь режим человека: еда, упражнения, сон, отдых, купания. Отсюда «диететика» как часть античной медицины и философии заботы о себе. Любопытно, что у того же корня есть значение «третейский суд, посредничество»: диэтет был арбитром в Афинах.

Античная забота о себе строилась на мере (metron) и самопознании, а не на внешних метриках. Её цель — не продлить жизнь любой ценой, а прожить её достойно.

В этом главное различие с современной неолиберальной медикализацией. Датчик глюкозы говорит, что делать. Забота о себе спрашивает, кем ты хочешь быть. Первое — подчинение цифре, второе — формирование себя и рефлексия. Их не стоит жестко противопоставлять, возможны и совмещения, но важно определиться кто субьект – человек сам, его ощущения и самочувствие, или структуры, датчики, калории.

Здоровое питание в этом смысле — часть культуры и часть принятия собственного бытия: умение быть в ладу со своим телом, временем, местом и общим столом и уважением к себе.

Заедать стресс понятно и по-человечески: еда — самый доступный способ утешить себя, когда нет других. Так делают многие, в наше стрессовое время – это не грех, но важно понимать более высокий уровень и ему следовать, по мере сил и возможностей. Античные практики предлагали другое: не контроль и не запрет, а внимание к себе, без которого не бывает ни свободы, ни подлинного здоровья.