Древний Египет. Что нового узнали ученые о строительстве пирамид в XXI в.

Последние три десятилетия изменили наше представление о строительстве пирамид сильнее, чем предыдущие два века египтологии.

Марк Ленер и Захи Хавасс раскопали в Гизе посёлок строителей, Хейт эль-Гураб. Там нашлись длинные галереи-казармы для сменных бригад, пекарни и пивоварни промышленного масштаба, огромное количество костей скота: строителей кормили мясом заметно лучше, чем рядовых крестьян. На соседнем кладбище рабочих видны сросшиеся переломы и следы операций.

Это были не рабы, а профессионалы и общинники, отбывавшие трудовую повинность (задолго до колхозов и Беломорканала). Оценка численности тоже изменилась: не 100 тысяч, как у Геродота, а около 20–25 тысяч одновременно. Иными словами, мобилизационный потенциал древнеегипетского государства (Древнее царство, IV династия).

По граффити внутри пирамид восстановлена структура бригад. Артели по 2000 человек носили имена вроде «Друзья Хуфу» и «Пьяницы Менкаура» и делились на «филы» по 200 человек.

Дневник Мерера (2013 г.) – главная находка века. В древнем порту Вади-эль-Джарф на Красном море Пьер Талле обнаружил древнейшие папирусы с текстом. Среди них — журнал инспектора Мерера, который в 27-й год правления Хуфу день за днём записывал, как его отряд из 40 человек сплавлял известняк из Туры в Гизу по каналам. Упомянут и руководитель стройки — Анххаф, единокровный брат фараона. Впервые (N.B.) у египтологов появился рабочий документ стройки с маршрутами, сроками и отчётностью. Стройка пирамид оказалась прежде всего логистическим и бюрократическим проектом.

На росписи в гробнице Джехутихотепа человек поливает песок перед салазками с колоссальной статуей. Долго считалось, что это ритуал. Физики Амстердамского университета под руководством Даниэля Бонна проверили экспериментально: смоченный в правильной пропорции песок примерно вдвое снижает силу трения. «Ритуал» оказался инженерией. Бонн показал, что оптимум — несколько процентов воды по объёму. Если воды слишком много, получается грязь, и трение снова растёт. Значит, у египтян был отработанный навык: сколько лить и как часто.

Проект ScanPyramids «просветил» Великую пирамиду мюонами — частицами, рождающимися в атмосфере от космических лучей. В 2017 году внутри обнаружили крупную полость, «Большую пустоту». В 2023 году эндоскопическая камера подтвердила скрытый коридор длиной около 9 метров над входом. Назначение пустот пока неясно. Возможно, они разгружали давление на конструкцию.

В алебастровом карьере Хатнуб в 2018 г. нашли рампу времён Хуфу: крутой подъём со ступенями по бокам и ямами от деревянных столбов. Через столбы, по-видимому, перекидывали канаты, что позволяло тащить блоки по склону около 20 градусов.

Это первое прямое свидетельство системы подъёма тяжестей эпохи Великой пирамиды. Спор о рампах теперь идёт не о том, были ли они, а о том, какой формы: прямые, зигзагом, спиральные или внутренние. Скорее всего, сочетали разные типы. Кранов и блоков-полиспастов не было: только салазки, рычаги, канаты и рампы из щебня и глины.

В 2022 г. анализ древней пыльцы показал, что во времена Хуфу рукав Нила подходил почти к самому плато Гиза, и там была гавань. В 2024 г. группа Имана Гонейма по спутниковым и геофизическим данным реконструировала исчезнувший рукав Нила, «Ахрамат», длиной около 64 км. Он тянулся вдоль всего ряда пирамид от Гизы до Лишта. Пирамиды строили на берегу реки. Камень, зерно и люди передвигались по воде. Это объясняет и расположение пирамид, и скорость стройки.

Технически пирамиды стали понятнее: никакой загадки, которую нельзя объяснить водой, деревом, канатами и человеческой силой. Великая пирамида — это около 2,3 млн блоков за примерно 20 лет, один блок каждые две-три минуты в течение светового дня.

Такой темп невозможен без того, что Льюис Мамфорд назвал мегамашиной: механизма из тысяч людей, расписанных по бригадам, пайкам и нарядам, административно и бюрократически организованного.

В чем смысл изучение истории Древнего Египта: некоторые методологические и личные замечания.

Я поступил на истфак в Уфе в 1998 г. Преподаватель древности быстро нам обьяснил: посмотрите, что наука знала о Древнем Египте в нач. XIX в. и что знает сейчас (в конце ХХ в.). Это к вопросу о «переписывании истории». Это вообще ненаучная постановка вопроса.

История Древнего Египта полна допущений и постоянный корректировок. Это живая и крайне сложная ткань. Она учит тому, что нельзя лакировать историческое познание и нужно быть готовым к пересмотру устоявшихся «истин».

Жан-Франсуа Шампольон расшифровал иероглифы в 1822 г. Учёные знали царей по спискам, видели храмы и пирамиды, читали Геродота и Манефона (сформулировал классификацию династий) и смотрели на Египет во многом через призму Библии (внешние взгляды).

Сегодня у нас есть радиоуглеродное датирование, спутниковая съёмка, древняя ДНК, «просвечивание» пирамид космическими частицами, раскопки посёлков рабочих и даже рабочий журнал инспектора времён Хуфу. За последние десятилетия наука о Египте изменилась больше, чем за предыдущее столетие.

Между тем, мы знаем Древний Египет в основном по гробницам и храмам, то есть глазами элиты и в погребальном контексте. Города лежат под нильским илом и современной застройкой. Дельта Нила, сырая и густонаселённая, сохранилась гораздо хуже сухого юга. Отсюда ложное впечатление, будто египтяне только и думали, что о смерти.

Для египтянина не было границы между религией, государством и природой. Фараон поддерживал маат, мировой порядок, от которого зависел разлив Нила. Египет нельзя понять ни через современные категории, ни через греческие и библейские представления.

Для Древнего царства погрешность — десятилетия, для ранних эпох — больше. Второй переходный период и происхождение гиксосов до сих пор запутаны.

Иероглифы передают только согласные. Гласные восстанавливают по поздней форме языка — коптскому, и то приблизительно. Привычные для историографии имена «Рамсес» или «Тутанхамон» — условность. Поэтому возможно и нейминг через 20-30 лет изменится. Так бывает в истории, достаточно часто.

Ученые даже не знают сколько жило в Древнем Египте: оценки — от одного до нескольких миллионов. Нет источников о том, как жили люди, в деревнях: следов их жизни почти не осталось.

Далее. Значительная часть найденного не раскопана до конца или не опубликована: тысячи папирусов и черепков ждут своих исследователей. Это значит, что через 20-25 лет объём знаний резко вырастет.

Древний Египет – хорошая прививка от конспирологии и мировоззрения дурака («я все знаю, не надо мне тут рассказывать»). Тот, кто знает, как реально строили пирамиды, не поверит в инопланетян построивших пирамиду Хеопса, а думающий человек поймет, что современные знания – динамичны, а не статичны.

Призрак интеллектуальной деградации: люди даже с высоким IQ перестают читать длинные тексты.

Занятые в медийной сфере в России, от главредов до чиновников, ответственных за пиар, очень активно используют ИИ, причём это часто работает линейно: собственная интеллектуальная активность уменьшается, активность ИИ растёт. В результате появляются костыли, без которых люди скоро не смогут ходить (производить тексты).

Говорят также, что умение вкраплять в текст собственные мысли (а заодно и грамматические ошибки, для естественности) становится очень востребованным. Ведь за (почти) всех пишет ИИ.

От нечитания к недуманию (в терминологии классической русской философии). Проблема давняя, но угрозы сейчас реально возрастают.

Международное исследование навыков взрослых ОЭСР (PIAAC, декабрь 2024 г.): за десятилетие навыки понимания текста у взрослых снизились или застыли в большинстве стран-участниц, а доля людей на самом низком уровне выросла. Россия во втором цикле не участвовала.

США: доля людей, ежедневно читающих для удовольствия, за последние 20 лет сократилась примерно на 40% (данные национальных опросов об использовании времени).

Многие образованные люди признаются, что больше не могут дочитать длинную книгу. Длинный текст тренирует то, без чего невозможна сложная мысль: удерживать аргумент, видеть противоречия, понимать чужую точку зрения, выдерживать неопределённость. Короткий формат (посты, ролики, справки «на одну страницу») тренирует реакцию, а не размышление.

Если раньше люди переставали читать, то теперь появилась возможность перестать писать и анализировать: ИИ пересказывает отчёт, пишет справку, формулирует выводы.

MIT Media Lab (2025): участники, писавшие эссе с помощью ChatGPT, показывали более низкую мозговую активность по ЭЭГ и хуже помнили собственные тексты, многие не могли процитировать то, что «написали». Исследование небольшое и предварительное, но сигнал тревожный.

Microsoft Research и Университет Карнеги — Меллона (2025): опрос работников интеллектуального труда показал, что чем больше человек доверяет ИИ, тем реже он применяет критическое мышление.

Психологи давно описали «эффект Google» (люди хуже запоминают то, что можно найти) и «автоматизационную предвзятость» (склонность доверять машине больше, чем себе; хорошо изучена в авиации).

ИИ может усиливать мышление (человек думает сам, а ИИ помогает проверять и ускорять) или замещать его (человек подписывает то, что сгенерировала машина). Деградация начинается во втором случае. Как в случае этого поста (самоирония, но частично правда – Д.М.).

Чтение длинных текстов абсолютно необходимо, чтобы не утратить способность мыслить самостоятельно. Лучше всего — книги и без гаджетов. Этот навык, привычный для образованных людей советского времени, сегодня стремительно утрачивается. Тут не важно что читать: Историю Западной философии Бертрана Рассела (очень рекомендую, с юмором и остроумием) или «Трех мушкетеров». Главное читать цельно, погружаясь и думая.

Кстати, в советское время книги образованные люди буквально глотали книги за ночь или две. Помню это по своему Папе, по дядям и тётям. Часто книги давали всего на одну ночь. Я частично застал эту практику: на первом курсе, в 1999 г., мне дали «Имя розы» Умберто Эко на сутки, и я её прочитал. Сейчас такой проблемы нет, зато есть гаджетозависимость и гиперпогружённость в информационную среду. Они мешают не чтению вообще, а именно длинночтению и цельности восприятия.

Есть и еще один рецепт: конспектирование книг, классический способ социогуманитарного познания. Работать с длинными научными текстами, выписывать ключевые мысли.

Уровни российской социальности: перспективы релокации и эмиграции. В долгосрочной перспективе – это субстрат людей с российским происхождением, который обогатит западную глобализацию, однако многое зависит от позиции российского государства. Развилки еще будут. И коррекции еще возможны, причем серьезные.

Релокация (для многих полноценная эмиграция) из России с 2022 г., так или иначе, но очень масштабна. Сто лет назад эмигранты 1920-х жили компактно: русский Париж, русский Берлин, русский Харбин. Их держали язык, вера и надежда на скорое возвращение. Деваться им было некуда: без языка и связей они не могли встроиться в местное общество, поэтому строили собственное. Отсюда русские гимназии, храмы, издательства, газеты и великая эмигрантская литература.

Сегодня – иначе. Уехали в основном глобальные профессионалы: айтишники, дизайнеры, учёные, менеджеры, люди с неплохим пассивным доходом. Они говорят по-английски, работают удалённо, легко переезжают из Тбилиси в Белград, из Белграда в Берлин или Лиссабон.

Им менее нужна «Россия за границей» (российский уровень социальности), они проще встраиваются в местную жизнь и международный рынок труда. Эмиграция сто лет назад держалась вместе от безысходности. Нынешней ничто не мешает разойтись, так как есть цифровые структуры и коммуникация в чатах.

История Нового и Новейшего времени показывает: решающим будет – второе поколение. Дети часто становятся европейцами (сербами или португальцами), а русский превращается в «домашний» язык, на котором говорят с бабушкой по видеосвязи. Именно так растворилась первая эмиграция: её внуки уже были французами и американцами с русскими фамилиями. Только, в реальности, это второе поколение уже есть: уехавших в 1990-х гг. тоже было много и сейчас у них дети по 20-30 лет, по ним можно судить.

Полагаю, что нынешняя волна эмиграции распадется на несколько частей. Диссиденты, которым выбранной судьбой предписано бороться, и все остальные. Диссиденты в меньшинстве, хотя релокантский уровень социальности, так или иначе, ориентируется не на российское ТВ. Тем не менее, большинство уезжало, чтобы жить, а не бороться.

Перспективы растворения – отчетливые, особенно в последующих поколениях, но пропорции еще не определены. Уже мало кто воспринимает нынешнюю волну как временное явление. Зарубежный уровень социальности российского социума – оформленное явление. Важный индикатор – снижение зависимости от России (экономика, связи, собственность). Тут совершенно разные стратегии: кто-то распродает и аккуратно сворачивает связи, а кто-то нет. Многие выжидают.

Растворение русского/российского сдерживают русские школы и кружки для детей, книжные клубы и культурные центры, общины вокруг храмов, а также журналы и медиа, которые говорят не только о политике. Однако тут единство государства и общества не прослеживается, хотя по большому счету, интересы тут общие.

Некоторые (не все) выводы:

1.Наиболее вероятный сценарий — растворение значительной части российской эмиграционной среды. Новой «России за границей» структурно оформленной не будет, хотя это зависит от генеральной линии российского государства.

2.Глобализация, удобная для каждого уехавшего, разрушительна для российской эмиграции как сообщества. Размывание – отчетливо.

3.В российском политруководстве разные подходы: от полного разрыва и стигматизации уехавших, до аккуратного взаимодействия (если не критикуешь политику). Пока, полагаю, сохраняется относительно умеренный второй подход. Чем больше секьюритизации – тем больше рисков для релокантов/эмигрантов, но пока их не стоит преувеличивать. Явно выбрана
модель пристального контроля, но не стигматизации всех уехавших. Она оставляет возможности для активной социальной жизни.

Досрочные выборы в Испании в след году: вероятность поражения Педро Санчеса высока, ужесточение антимигрантской политики тоже.

5 октября 2026 г. Санчес сообщил королю Фелипе VI о решении и объявил на пресс-конференции о роспуске Генеральных кортесов (Конгресса и Сената).

Аренда и цены на жильё — главная социальная проблема, которая в повестке. После выселения 87-летней женщины из арендованной в Мадриде квартире по стране прошли массовые протесты, в столице стояли палаточные лагеря. Профсоюзы UGT и CCOO договорились о всеобщей забастовке из-за жилья (elEconomista).

В конце сентября Санчес принял декрет о «социальной функции жилья» и доступном жилье, который тут же парламент отклонил. Декрет изначально был мертворожденным: он и принимался в расчете на отказ и поляризацию электората.

Декрет предполагал ограничение роста арендной платы в 2% для ряда договоров до 2027 г.; продление аренды до 2 лет для отдельных категорий жильцов; приостановка выселений в некоторых случаях и прочие ограничения для собственников. Это в чистом виде демагогия, которой сейчас Санчес будет размахивать как флагом для консолидации своего электората.

Коалиция Sumar и Podemos ослабла и не обеспечивает большинства. Досрочные выборы (в 2027-м г.) – это не уступка действующего премьер-министра оппонентам, а ставка на опережение.

Санчес уже так делал. В 2023 г. после провала на местных выборах тоже назначил досрочные, и тогда ставка сыграла: PP выиграла, но не смогла собрать большинство. Расчет такой: лучше идти на выборы сейчас, с жилищной темой, которую он может представить как «правые заблокировали помощь людям», чем ещё год сидеть без большинства, под скандалами и в параличе.

Расклады: правоцентристская Народная партия (PP) лидирует с 31–34%, социалисты Санчеса (PSOE, левоцентристы) отстают на 4–8 пунктов: 25–27%. Ультраправая Vox, близкая к трампистам, держит рекордные 18–19%. Левые союзники социалистов слабы: Sumar около 6%, радикально левая Podemos — около 3%, на грани прохождения в парламент.

Вместе правые (PP и Vox) получают по прогнозам 198–214 мест из 350 при необходимых для большинства 176. Итог: левые и Санчес проигрывают, наиболее вероятен переход власти к правому блоку. Однако конкурентность высокая и не стоит говорить о том, что Санчес уже проиграл.

Наиболее вероятный сценарий – Альберто Нуньес Фейхоо становится премьером с поддержкой Vox: либо в коалиции, либо Vox поддерживает правительство меньшинства. Это была бы первая смена власти в Испании с 2018 г. и первое правительство с участием или опорой на крайне правых на общенациональном уровне.

Санчес традиционно опирается на поддержку элит в Каталонии и в Стране Басков (это его страховка, т.н. «противопожарная стена»), однако сейчас эта консолидация не надежна и вероятность того, что хороший результат в этих провинциях – не гарантирует итоговой победы.

В Испании более 140 тыс. жителей, родившихся в России. В последние годы ВНЖ давали быстрее и лучше других стран. Если к власти придут PP и Vox, миграционная политика в целом ужесточится, прежде всего в отношении нелегальной миграции. Для обеспеченных россиян с легальными основаниями вряд ли многое изменится, но рассмотрение может стать строже.

В ближайшие месяцы мы увидим массу современных образчиков левой демагогии, изощренной и примитивной: Санчес будет обещать строить массу социального жилья, заигрывать со сторонниками независимости в Каталонии и Басконии, поддерживать Палестину и т.д. Это будет хороший замер возможностей левых в современной Европе.

P.S.Новости не заставили себя ждать, главному каталонскому сепаратисту Карлесу Пучдемону разрешили вернуться в Испанию.

Личностное развитие. Жизнь на автопилоте: практичность и удобство, но экзистенциальный вакуум.

Любое действие, которое мы повторяем достаточно часто, превращается в шаблон и начинает выполняться почти без усилий (быстрое хождение, подпись, напечатанное сообщение, или упражнения из утренней гимнастики). Социологи Питер Бергер и Томас Лукман называли это хабитуализацией. И это очень практично, позволяет не концентрироваться на том, что мы умеем делать на автомате, но есть и обратная сторона.

Мы не думаем, как чистить зубы, как дойти до работы, как вести машину. По Бергеру и Лукману, из хабитуализации вырастают и институты: общество закрепляет повторяющиеся действия в правилах, ролях и традициях.

Нейробиология подтверждает эту картину, но не все так благоприятно.

Привычные действия «уходят» в глубинные структуры мозга и выполняются почти автоматически. Журналист Чарльз Дахигг («Сила привычки» ) описал эту схему как петлю: сигнал → действие → награда. Однажды сформировавшись, петля работает без участия сознания.

Привычка — союзник, но у автопилота в повседневной жизни есть цена.

Жизнь проходит мимо сознания. Действуя по шаблону, человек перестаёт спрашивать себя, зачем он это делает и нужно ли ему это вообще. Перестает чувствовать и жить.

Время сжимается. Когда дни похожи друг на друга, память почти не фиксирует их, и годы «пролетают». Новизна удлиняет субъективное время, рутина его съедает. Хабитуализация хороша когда ты в долгой дороге (в авто, самолете или поезде). Хабитуализация ведет к тому, что мы перестаем замечать нюансы бытия, а это уже габитуация, психологическое привыкание: к повторяющемуся раздражителю внимание притупляется. Мы не слышим шум за окном, но также перестаём замечать и красоту привычного города, и проблемы, которые давно стали фоном.

Многие сегодняшние привычки сконструированы: бесконечная лента, проверка телефона, уведомления, покупки в один клик. Их проектируют по той самой петле Дахигга, чтобы удерживать внимание. Человек думает, что это его выбор, а на деле это дизайн платформы. И он его даже не замечает.

Чем сильнее мы зависим от привычных условий и комфорта, тем тяжелее нам, когда условия меняются: переезд, кризис, болезнь. Стоики знали это: Луций Анней Сенека советовал несколько дней в месяц жить скромно, на простой еде и в грубой одежде, чтобы бедность не пугала.

Самые незаметные — привычные мнения, привычные источники, привычный круг общения. Они создают «пузырь», в котором исчезают сомнение и чужая точка зрения.

Застывшая идентичность. «Я такой», «я всегда так делаю», «это не моё». Привычки срастаются с представлением о себе и мешают меняться, даже когда это необходимо.

Институты и социальные практики рождаются из привычек, но институты, как и привычки, могут окостенеть: процедура выполняется уже не потому, что нужна, а потому что «так заведено». Бюрократия — это хабитуализация, утратившая смысл.

Рецепт есть: раз в несколько месяцев проводить ревизию привычек. Что я делаю автоматически и зачем. Встряхивать рутину: новый маршрут, новое место, новое занятие. Это возвращает внимание и удлиняет время.

Практиковать малые отказы: день без телефона, неделя без кофе, выходные без привычного комфорта. Это проверка собственной свободы. Это позволит отличать привычки, выбранные самим от привычек, встроенных извне. И это позволит быть свободнее.

На фоне известно-неизвестных событий в одной области среди образованных россиян вырос интерес к «Чуме» (1947 г.) Альбера Камю. Хотя прямой связи вообще нет, тем не менее, информационная среда имеет свои законы.

По данным «Читай-города» (6 октября), продажи романа за неделю выросли на 86% по сравнению с той же неделей 2025 года и примерно на 20% по сравнению с предыдущей неделей. Резко увеличилось и число запросов в поисковиках.

Есть смысл обратиться к этому тексту, точнее, к моим интерпретациям: экзистенциальной и социальной.

Я вижу в нём прежде всего текст-предупреждение для любого общества: зло возвращается, если о нём забывают, а не осмысляют и не прорабатывают. Память, бдительность и честный разговор о прошлом — единственная, но не гарантированная защита. Иногда беда приходит и социум ничего с этим сделать не может, и превентивно защититься не может.

Формально роман о городе Оране, закрытом на карантин из-за эпидемии. Но это аллегория: Камю писал его под впечатлением от нацистской оккупации Франции, а чума — образ зла, которое приходит в обычную жизнь и требует от каждого выбора. Итак, чтобы я выделил.

1.Привычка к беде как форма поражения: адаптация, переходящая в безразличие.

2.Нежелание называть вещи своими именами: язык эвфемизмов мешает видеть реальность.

3.Порядочность как практика: честно делать своё дело, когда большие перемены недоступны.

4.Самопроверка вместо поиска врагов: не стать на сторону палачей, даже молчаливо.

5.Разлука без взаимных обвинений: выбор уехать или остаться — личный, и оба выбора могут быть достойными. Это экзистенциальный выбор, он не заслуживает осуждения и ярлыков.

6.Умение видеть тех, кому беда выгодна, и чей интерес в её продолжении.

7.Память и бдительность: бацилла не умирает. Эпидемия закончилась, город празднует освобождение: фейерверки, объятия, радость. А доктор Риэ, рассказчик, слушая ликование, думает о том, чего не знает толпа. Чумная бацилла никогда не умирает и не исчезает окончательно. Она может десятилетиями дремать в мебели, белье, подвалах, сундуках, бумагах, а потом наступит день, когда чума снова разбудит своих крыс и пошлёт их умирать на улицы счастливого города.

Ни хеппи-энда, ни вечного страдания. Каждому человеку предстоит встретиться со своими «бациллами» — угрозами, которые несут ему экзистенциальную опасность. Но человек свободен, и эта свобода оставляет ему возможность принимать правильные решения и оставаться человеком даже во время чумы.

Камю исходит из онтологии абсурда: мир молчит в ответ на человеческую жажду смысла, в нём нет гарантий, высшего порядка и окончательных побед. Зло в «Чуме» — не наказание и не испытание, а часть бытия, как болезнь. Но ответ на абсурд у Камю — не отчаяние, а бунт: отказ мириться со злом, даже без надежды победить его навсегда. Смысл рождается там, где люди вместе противостоят беде: лечат, помогают, не лгут, не привыкают. Там, где они не смиряются с порядком жизни, чума и смерть в котором естественна и неминуема.

«Чума» не депрессивна и не оптимистична. Она многослойна, как сама жизнь, а не сказка. Камю не обещает, что зло будет побеждено. Он показывает другое: ему можно не сдаться.

Органистическая матчасть, без особых выводов. НПЗ – это печень, а дата-центры – это про мозг и память, точнее, гиппокамп и кору, где хранится память организма и принимаются решения.

В них лежат данные банков, госуслуг, магазинов, компаний, переписка, история операций; сети связи и оптоволокно — это нервы, передающие сигналы между органами.

Дата-центры требуют огромного потребления электричества и ЛЭП к нему, также систему охлаждения: градирни, чиллеры, тепловой след, хорошо видимый с воздуха и спутника. Все это требует больших зданий.

В мире есть «бункерные» дата-центры: Pionen в Стокгольме в бывшем убежище гражданской обороны, центры в бывших военных бункерах в швейцарских Альпах, хранилище Iron Mountain в заброшенной известняковой шахте в США. Это дорого и подходит не для всех мощностей.

Есть и другой вариант сохранения: распределение и резервирование. Не один централизованный «мозг», а много узлов с копиями данных: если один выключен, работу подхватывает другой.

В России коммерческих стойко-мест (в дата-центрах, которые сдают мощности в аренду) около 90 тыс., к концу 2026 г. ожидают ещё около 8 тыс.; вместе с корпоративными и операторскими центрами — около 180 тыс. стоек;

Дата-центры строят рядом с источниками дешёвой энергии (например, в Удомле, Тверская область, рядом с АЭС), Сибирь с её дешёвой гидроэнергетикой и холодным климатом потенциально выгодна для размещения, о чём косвенно свидетельствует бум майнинга криптовалют в Иркутской области, но мешают дорогие кредиты, дефицит электроэнергии в центральной части страны и санкционный барьер на оборудование.

Это порядка 1,5–2, возможно, чуть больше, это экспертные оценки, не точные данные. Структура российской экономики, как и государства, сверхцентрализованная, поэтому и дата-центры в основном в Московской агломерации, хотя планы развития их в других частях страны в активной фазе. Возможностей выноса мощностей за границу нет, стоит задача, в логике суверенитета, обходиться собственными силами.

Для сравнения (мощность дата-центров): США — около 40–50 ГВт; Китай — 32 ГВт (к концу года ожидают 40 ГВт); Германия — около 3 ГВт; Франция — около 1,7 ГВт; Индия — около 1,7 ГВт; Канада — около 1,4 ГВт; Польша — меньше 0,2 ГВт. Россия, по грубой оценке, — около 1,5–2 ГВт, то есть на уровне Франции, Индии и Канады, вдвое меньше Германии и многократно меньше, чем у гигантов мир-системы.

Дата-центры в странах гегемонах мир-системы превращаются в «фабрики ИИ» мощностью в сотни мегаватт и даже гигаватты: одна стойка с ИИ-ускорителями потребляет 100 кВт и больше, в десятки раз больше обычной. Такие мощности уже нельзя охладить воздухом, поэтому отрасль переходит на жидкостное охлаждение, вплоть до полного погружения серверов в специальную жидкость.

Другая тенденция — собственная энергетика: технологические гиганты заключают контракты с атомными станциями (Microsoft договорилась о перезапуске энергоблока на Три-Майл-Айленд, Google и Amazon инвестируют в малые модульные реакторы) или строят газовые электростанции прямо рядом с дата-центром. В России эту практику тоже используют и тут есть огромные возможности.

Дата-центры уходят туда, где дёшево и холодно: в Скандинавию, Исландию, северные штаты. Но это в условиях глобализации, а не секьюритизации. В Финляндии и Швеции их тепло отдают в городское отопление, и «мозг» обогревает дома. Параллельно с гигантскими центрами растут периферийные вычисления (edge): небольшие узлы ближе к пользователю, которые делают систему распределённой и устойчивой. Но это если про развитие и передовые практики, а не про сохранение имеющегося, в условиях догоняющей модернизации.

«Зимовка» – экзистенциальная практика думающих людей, со стоико-эпикурейской окраской.

В 2020 г. британская писательница Кэтрин Мэй выпустила книгу «Зимовка». Её мысль проста: в жизни бывают «зимы» — болезнь, утрата, кризис, крушение планов, неблагоприятная политическая ситуация, депрессия и т.д. Их не нужно побеждать, их нужно правильно прожить, как природа проживает холодный сезон: сбросить лишнее, сберечь силы, сохранить тепло и дождаться весны. Сбросить продуктивность, уйти от некоторых сложных вызовов – это нормально, это способ сохранения себя и пересборки.

Книга стала бестселлером, но сама идея не нова. Её с разных сторон продумали две великие античные школы — стоики и эпикурейцы. Их ответы и сегодня точнее многих современных книг о самопомощи.

Стоики учили жить согласно природе, а у природы есть сезоны. Эпиктет сравнивал человека, который требует от жизни того, что ей сейчас не свойственно, с тем, кто ищет свежий инжир зимой. Глупо злиться на зиму: она не ошибка мироздания, а его порядок.

Главный инструмент стоиков — разделение на то, что зависит от нас, и то, что не зависит. Холод времени от нас не зависит. От нас зависит, как мы его встречаем: сохраняем ли достоинство, ясность ума и верность своему делу.

Марк Аврелий писал, что люди ищут уединения в деревне, на море, в горах, а ведь удалиться можно в самого себя, и нет убежища спокойнее собственной души. Это стоическая «внутренняя крепость» (в переводе на русский Яна Унта мощнее – внутренняя цитадель): место, куда не дотягивается зима внешнего мира.

Сенека в трактате «О досуге» пошёл дальше. Если государство так испорчено, что мудрый не может принести ему пользы, он вправе отойти от общественных дел и служить людям иначе: размышлением, письмом, воспитанием, примером. Но для стоика это не бегство, а временная смена формы служения. Весной он вернётся.

Эпикур создал под Афинами Сад — общину друзей, которые жили скромно и занимались философией вдали от политической суеты.

Зимовка — это сохранение, а не распад. Стоик не позволит зиме разрушить свой разум, эпикуреец — свою дружбу. Если за паузой нет ни верности себе, ни тепла близких, это уже не зимовка, а замерзание.

Дерево, в условиях трудностей, сбрасывает листву и адаптируется через упрощение, в экзистенциальном смысле зимовка – то же самое. Но зимовка имеет границы – верность себе и тепло близких, пока они есть это зимовка, а не замерзание и отморозка. Весна возможна, но нельзя сказать, что обязательно будет. В этом экзистенциальная дилемма и сложность бытия, в условиях неопределенности. И, тем ценнее невозмутимость духа и практики самосохранения, которые достались нам от древних мыслителей.

Дональд Трамп заявил: нужно говорить не искусственный интеллект, а сверхинтеллект. Это не демагогия, а попытка создать метафизику доминирования элит в эру ИИ и, конечно же, монетезировать свои полномочия.

Мы уже привыкли смеяться над Трампом и его заявлениями, типа дурак или клоун. Однако, он мыла не есть. Трамп все трактует так, как выгодно ему, пусть и в карикатурной форме. А значит, на это заявление нужно обратить серьезное внимание. Более того, тема требует социально-философского осмысления: есть очевидные попытки создать новый культ сверхразума.

Осенью 1793 г. французские революционеры превратили Нотр-Дам в Храм Разума и посадили на алтарь актрису в роли богини Разума. Весной 1794 г. Робеспьер декретом учредил Культ Верховного существа и лично возглавил праздник, где сжигали чучело Атеизма. За этим стояла мысль Руссо о гражданской религии, которую устанавливает суверен: не принимающий её — «неспособен к общежитию», а нарушивший её заслуживает смерти. Параллель почти дословная. Божество вводится государством, а не рождается из веры.

Трамп настаивает на термине сверхинтеллект — superintelligence, он давно принят в науке, его популяризовал философ Ник Бостром книгой «Superintelligence» (2014). Трамп в указе пишет: Super Intelligence, раздельно и с заглавных букв, сокращённо SI вместо AI. Слитное «superintelligence» — научный термин для гипотетического разума, превосходящего человека во всём. Раздельное «Super Intelligence» — политический бренд для существующих технологий.

Среди вариантов Трампа был Supreme Intelligence, прямой отзвук l’Être suprême. Несогласный объявлен врагом. Ритуал заменяет механизм.

Верховное существо Робеспьера было трансцендентным гарантом добродетели, а нынешнее божество — продукт с акционерами и капитализацией и непонятным моральным статусом.


С трибуны Генассамблеи ООН Трамп недавно объяснил, что слово «искусственный» звучит так, будто технология ненастоящая, а она «потрясающая». Это очевидная манипуляция, Трамп тут игнорирует диалектику τέχνη (technē) и πρᾶξις (praxis), которую раскрыл еще Аристотель.

Тэхнэ это искусство и мастерство, умение делать, а практика – это поступок, деятельность людей и между ними взаимодействие, а не пропасть.

Указ от 29 сентября обязал федеральные ведомства писать «Super Intelligence» и «SI»: исполнительная власть больше «не признаёт» термин «искусственный интеллект». Госдепартамент велел дипломатам говорить «сверхинтеллект». А 8 октября Трамп написал, что Белый дом считает «ВРАГОМ» всякого, кто продолжает говорить «искусственный интеллект».

Вообще, Трамп пытается реализовать свою волю к власти (точнее к зарабатыванию денег) за счет номинального доминирования, то есть полномочий (которые ему никто не давал) называть пролив, озера, заливы и новейшие технологии.

С точки зрения политики – это кажется демагогией, с точки зрения коммерции и монетизации – это целерациональная деятельность, способная принести и прибыль, и власть.

Продолжение. Про метафизику ИИ Трампа.

В день подписания указа главы шести крупнейших компаний подписали в Белом доме одностраничное «Соглашение о сверхинтеллекте». Это были Амодеи (Anthropic), Брокман (OpenAI), Пичаи (Google), Цукерберг (Meta), Маск (xAI) и Хуанг (Nvidia). Соглашение добровольное: внутренние проверки, внешний аудит, контроль советов директоров, никаких санкций. На вопрос, обязывает ли оно кого-нибудь, Трамп ответил: «Думаю, оно обязывает морально». То есть, Трамп как делец, пытается управлять структурами за счет номинальной и реальной власти.

Джессен Хуанг (NVIdia) назвал дата-центры «фабриками сверхинтеллекта». Илон Маск пообещал заменить в названии своей ИИ-компании AI на SI. OpenAI осторожнее. Её представитель Крис Лехейн назвал вопрос о достижении сверхинтеллекта «субъективным». Незадолго до этого компания просила Конгресс ввести обязательные стандарты безопасности. Критики были резче. Сенатор Блюменталь назвал соглашение беззубым. Власть номинации (как называть ИИ) стало объектом политической борьбы в США, ожидаемо.

«Сверхинтеллект» в науке — не синоним ИИ, а гипотетическая система, превосходящая человека во всех когнитивных областях. Нынешние модели под это определение не подпадают. Внутри самой отрасли давно спорят, что строить: инструмент, нового бога или вовсе ничего. В 2025 г. Хинтон, Бенджио и сотни других подписали призыв запретить разработку сверхинтеллекта, пока нет консенсуса о её безопасности. Указ решает этот спор административно, в пользу условно-безусловного метафизического существа.

Слово «искусственный» очень важно, это не демагогия и не просто маркетинг, а символическая политика, которая закладывает идейные основы для реальности на десятилетия.

«Искусственный» происходит от латинского ars, мастерство. Artificium — сделанное человеческим умением. Слово указывает не на подделку, а на автора. Уберите его, и вместе со словом исчезнет мастер, создатель, то есть человек и его умение обеспечивать технологический прогресс.

Останется сущность, которая существует сама по себе: без происхождения, без договора, без ответственных. То есть неконтролируемая сила. Трамп за это и топит: суперсила, суперинтеллект, главные разработки у США, значит, мы супердержава №1, а сливки снимаю Я (Дональд Трамп). «Самый сильный и крутой».

Томас Гоббс в первых строках «Левиафана» называет государство «искусственным человеком», а затем «смертным богом». Гоббс гордился этой искусственностью: смертный бог подконтролен именно потому, что сделан людьми по договору. Происхождение власти из соглашения стало главным достижением политической мысли Нового времени. Трамп делает обратное: оставляет «бога ИИ» и стирает «искусственное», то есть стирает договор.

Переименование ИИ в «сверх» — символический возврат в несовершеннолетие человечества, лишение данного Прометеем факела (технэ, технологий) людям. Только вместо метафизики и религиозных сверхинститутов Трамп предлагает создать культ вычислительных мощностей.

Удержать ИИ в руках человечества действительно крайне сложно и это беспокоит сейчас всех интеллектуалов. Трамп же считает, что делать это не нужно, а ИИ он хочет поставить в качестве оснований легитимности своей супервласти.

Гюнтер Андерс (1956 г.) описал «прометеевский стыд»: человек стыдится того, что он рождён, а не сделан, и что он менее совершенен, чем собственные изделия. Указ о «сверхинтеллекте» превращает прометеевский стыд в государственную норму. Признать превосходство нашего изделия над нами теперь положено официально.

Завершение про метафизику ИИ Трампа: деонтология непринятия.

Образованным и ориентированным на гуманитарный и социальный прогресс новый культ вряд ли сулит что-то хорошее.

Кто даёт имена, тот властвует. Это знали и библейский Адам, и Джордж Оруэлл с его новоязом. Говорить «искусственный интеллект» — маленький, но реальный акт удержания авторства. Это напоминание, что ИИ сделан людьми и люди за него отвечают. То есть номинально отвергать терминологию Трампа.

Далее. Проверять, сомневаться, сверять с первоисточником, жить своим умом, не опираться на костыли ИИ постоянно. Ведь складываются условия, когда можно больше (и еще больше) объёмов доверять ИИ, а это имеет свои риски, об этом уже говорили много раз. ИИ может ошибаться уверенно и гладко, поэтому привычка проверять становится новой экзистенциальной гигиеной.

В общесоциальном плане в выигрыше будет тот образованный средний класс (Scriptorium создавался и работает именно для вас), который сумеет требовать от глобальных сверхструктур подотчётности, прозрачности и обязательных, а не «морально обязывающих» правил. Тем более, что управлять ими хочет алчный 80-летний мужик с безразмерным карманом и амбициями.

Регулировать можно только то, что признано сделанным людьми, а не то, что в статусе технотронной метафизики. Тем более, управлять ей пытаются откровенные дельцы с мировоззрением купи-продай.

Не нужно воевать с ИИ и с другими машинами (как луддиты), нужно создавать условия для сохранения человеческого авторства, суждение и язык в эпоху, когда их пытаются переименовать.

Искусственный интеллект — великое создание человека, закономерный этап прогресса его технологических и интеллектуальных возможностей. ИИ – создан человеком, а не человек – приложение ИИ. Именно поэтому он должен оставаться искусственным: сделанным нами, подотчётным нам и не стоящим над нами.

Культ Верховного существа во Франции продержался семь недель, Трамп еще два года. Если до импичмента не доиграется, что отнюдь не гарантировано.

Синергия человека и ИИ будет веками, но риски драматических сюжетов, действительно, велики. И на этом пути алчные эгоисты типа Трампа – только умножение рисков.

Актуальные экзистенциальные практики. Фрилуфтслив (friluftsliv): возвращение экзистенциального бытия к его естественности, а не экранности и цифровизированности.

В 1859 году Генрик Ибсен написал поэму «На горных плато. Её герой уходит от людей в горы и находит там свободу, которой не было внизу. У Ибсена впервые прозвучало слово friluftsliv, «жизнь под открытым небом», сейчас этот термин вновь популярен.

С 1957 г. в Норвегии действует закон о жизни на открытом воздухе, который закрепил старое «право каждого» (allemannsretten): свободно ходить по лесам и горам, ночевать под открытым небом и собирать ягоды на любой земле, если не причиняешь вреда.

Фрилуфтслив — не туризм и не спорт. В нём нет маршрута, рекорда и фотографии на вершине. Есть регулярное, почти будничное пребывание в природе в любую погоду: прогулка в дождь, костёр в снегу, ночь в лесу. Природа здесь не декорация и не тренажёр, а место, где человек снова оказывается в естественном, соразмерном себе масштабе.

Сегодня между человеком и миром стоит новая, прозрачная граница — стекло смартфона. Мы видим больше, чем когда-либо, и почти ничего не чувствуем, многое хабитуализируем.

Лес становится фоном для фотографии, закат поводом для поста, горы локацией. Даже наедине с природой мы остаёмся в толпе уведомлений, лент и невидимых зрителей.

Психологи Рейчел и Стивен Каплан описали, как природа восстанавливает внимание. Экран требует напряжённого, направленного внимания и истощает его. Природа даёт «мягкое очарование»: колыхание листвы, движение облаков, шум воды. Внимание при этом не захвачено, а отпущено, и так оно восстанавливается. Цифровая среда спроектирована, чтобы удерживать. Природа ничего не удерживает. Она просто есть.

Сейчас фрилуфтслив — прежде всего дедигитализация. Не поход с гаджетами, а выход из постоянного подключения: телефон остаётся дома или выключен, без «на всякий случай».

Ничего не фотографировать: если хочется запомнить, смотреть дольше. Выходить без цели и без подсчёта шагов, километров и пульса; регулярно, а не по праздникам: лучше час в парке каждые выходные, чем раз в год поездка в горы.

Связь с миром начинается, когда соединение обрывается. Отключив сеть, человек подключается к тому, что больше любой сети, и на час-другой перестаёт быть пользователем, становясь частью мироздания в его естественной среде. Потом, конечно, возвращается к технологичному миру, но уже перезагруженным и более укорененным онтологией естественности.