Муравейник: не тоталитаризм, а децентрализованные структуры родства: им никто не управляет, его скрепляют родство и общий запах.
Вопреки развившимся в Новое время и в эпоху развитого модерна тоталитарным взглядам на муравейник современные исследования мирмекологов дают иной взгляд.
У сообщества муравьев есть сословность: деление на царицу, рабочих и солдат в основном закладывается ещё на стадии личинки, во многом через питание, и изменить его почти нельзя. Рабочий не станет царицей, это «сословие по рождению», но внутри касты рабочих жёсткой профессии нет. Функции меняются с возрастом: молодые ухаживают за расплодом, старшие выходят за кормом. Они же меняются по потребности: у каждой особи свой порог реакции на сигналы, и при нехватке фуражиров на эту работу переключаются другие. Так что точнее описывать муравейник как общество с жёсткими кастами размножения и гибким, почти рыночным распределением труда.
Консолидация – скорее да, но консолидирует его не идеология, а родство и химия. Члены колонии в основном сёстры, и их общий интерес — выживание колонии как целого (отсюда понятие «суперорганизм»). Но есть скрытые конфликты: между царицей и рабочими — о соотношении полов потомства, между рабочими — за право откладывать яйца. Рабочие «полицейские» съедают яйца, которые отложили другие рабочие. Это одно из немногих мест, где в природе действительно есть взаимный надзор.
Ханна Арендт описывала тоталитаризм через атомизацию и террор: людей разрывают на одиночек и стягивают «железным обручем». Муравейник устроен противоположно. Центра управления нет: царица ничем не командует, она просто откладывает яйца. Порядок возникает снизу (на горизонтальном уровне), из миллионов локальных контактов.
Деборах Гордон показала на муравьях-жнецах, что колония «решает», выходить ли за кормом, по частоте встреч между рабочими, без всякого приказа. Муравейник — пример сплочённости без диктатора, а тоталитаризм — попытка насильно навязать муравьиную сплочённость существам, которые к ней не приспособлены. Вывод: муравейник – не модель тотатлитаризма, вопреки сложившемуся стереотипу политико-философской традиции Модерна.
Дорнхаус и Дэниел Шарбонно показали, что заметная часть рабочих, порой до 40%, почти ничего не делает. Это не паразиты, а резерв: если убрать самых активных, «ленивые» выходят на замену. Муравейник закладывает в систему избыточность, а тоталитарная логика требует мобилизовать всех. Здесь вот аналогии с производственными отношениями в Советском Союзе уместны (т.н. «сачки»).
Натали Стрёймейт и коллеги (Science, 2018) обнаружили, что при контакте с грибковым патогеном муравьи Lasius niger сами перестраивают сеть контактов: заражённые меньше общаются, а царицу и молодых сильнее изолируют. Самоорганизованный карантин без внешнего приказа.
В ноябре 2025 г. японские исследователи Кэйдзо Такасука и Таку Симада (Current Biology) показали, что царицы-паразиты Lasius orientalis и Lasius umbratus проникают в чужую колонию и опрыскивают тамошнюю царицу, по-видимому, муравьиной кислотой. Рабочие принимают её за угрозу и убивают собственную мать, после чего признают захватчицу. Это «дворцовый переворот»: система, которая держится на химических сигналах, беззащитна перед подделкой сигнала.
Офер Файнерман и коллеги (PNAS, 2025) сравнили муравьёв и людей в задаче протащить груз через лабиринт. Группы муравьёв с ростом численности справлялись лучше, а группы людей, которым запретили разговаривать, работали хуже одиночек. Муравьиная коллективность эффективна именно потому, что работает на простых локальных правилах. Люди, лишённые речи, коллектив не образуют, а превращаются в толпу.
Выводы. Единство муравейника держится на родстве и химической коммуникации, а не на идеологии и терроре. Муравейник управляется снизу, без центра. Уровень самоорганизации у муравьев антитоталитарен, хотя есть несколько черт которые их сближают с тоталитаризмом, но отличий – больше.
Вопреки развившимся в Новое время и в эпоху развитого модерна тоталитарным взглядам на муравейник современные исследования мирмекологов дают иной взгляд.
У сообщества муравьев есть сословность: деление на царицу, рабочих и солдат в основном закладывается ещё на стадии личинки, во многом через питание, и изменить его почти нельзя. Рабочий не станет царицей, это «сословие по рождению», но внутри касты рабочих жёсткой профессии нет. Функции меняются с возрастом: молодые ухаживают за расплодом, старшие выходят за кормом. Они же меняются по потребности: у каждой особи свой порог реакции на сигналы, и при нехватке фуражиров на эту работу переключаются другие. Так что точнее описывать муравейник как общество с жёсткими кастами размножения и гибким, почти рыночным распределением труда.
Консолидация – скорее да, но консолидирует его не идеология, а родство и химия. Члены колонии в основном сёстры, и их общий интерес — выживание колонии как целого (отсюда понятие «суперорганизм»). Но есть скрытые конфликты: между царицей и рабочими — о соотношении полов потомства, между рабочими — за право откладывать яйца. Рабочие «полицейские» съедают яйца, которые отложили другие рабочие. Это одно из немногих мест, где в природе действительно есть взаимный надзор.
Ханна Арендт описывала тоталитаризм через атомизацию и террор: людей разрывают на одиночек и стягивают «железным обручем». Муравейник устроен противоположно. Центра управления нет: царица ничем не командует, она просто откладывает яйца. Порядок возникает снизу (на горизонтальном уровне), из миллионов локальных контактов.
Деборах Гордон показала на муравьях-жнецах, что колония «решает», выходить ли за кормом, по частоте встреч между рабочими, без всякого приказа. Муравейник — пример сплочённости без диктатора, а тоталитаризм — попытка насильно навязать муравьиную сплочённость существам, которые к ней не приспособлены. Вывод: муравейник – не модель тотатлитаризма, вопреки сложившемуся стереотипу политико-философской традиции Модерна.
Дорнхаус и Дэниел Шарбонно показали, что заметная часть рабочих, порой до 40%, почти ничего не делает. Это не паразиты, а резерв: если убрать самых активных, «ленивые» выходят на замену. Муравейник закладывает в систему избыточность, а тоталитарная логика требует мобилизовать всех. Здесь вот аналогии с производственными отношениями в Советском Союзе уместны (т.н. «сачки»).
Натали Стрёймейт и коллеги (Science, 2018) обнаружили, что при контакте с грибковым патогеном муравьи Lasius niger сами перестраивают сеть контактов: заражённые меньше общаются, а царицу и молодых сильнее изолируют. Самоорганизованный карантин без внешнего приказа.
В ноябре 2025 г. японские исследователи Кэйдзо Такасука и Таку Симада (Current Biology) показали, что царицы-паразиты Lasius orientalis и Lasius umbratus проникают в чужую колонию и опрыскивают тамошнюю царицу, по-видимому, муравьиной кислотой. Рабочие принимают её за угрозу и убивают собственную мать, после чего признают захватчицу. Это «дворцовый переворот»: система, которая держится на химических сигналах, беззащитна перед подделкой сигнала.
Офер Файнерман и коллеги (PNAS, 2025) сравнили муравьёв и людей в задаче протащить груз через лабиринт. Группы муравьёв с ростом численности справлялись лучше, а группы людей, которым запретили разговаривать, работали хуже одиночек. Муравьиная коллективность эффективна именно потому, что работает на простых локальных правилах. Люди, лишённые речи, коллектив не образуют, а превращаются в толпу.
Выводы. Единство муравейника держится на родстве и химической коммуникации, а не на идеологии и терроре. Муравейник управляется снизу, без центра. Уровень самоорганизации у муравьев антитоталитарен, хотя есть несколько черт которые их сближают с тоталитаризмом, но отличий – больше.
👍13🔥8
Современные концепции социальности. Общество сингулярности.
В социогуманитарных науках застойного СССР была такая практика «критика буржуазных теорий», под этой ширмой проницательные и прогрессивные ученые в Москве знакомили с передовыми концепциями всех остальных ученых и аспирантов.
Сейчас можно не критиковать и не вешать ярлыки, а следить за новейшими концептуализациями нужно. Одна из них общество сингулярностей немецкого интеллектуала Андреаса Реквица.
Индустриальный модерн мечтал о стандарте. Типовой дом, серийный автомобиль, «нормальная» биография: школа, завод, пенсия. Быть как все считалось не скучным, а надёжным. «Все как у людей». В деревне (домодерн) тоже действовала жесткая стандартизация
Теперь ценится только особенное: уникальный опыт, неповторимый город, авторская кухня, настоящая личность. Хотя она может быть и вовсе ненастоящей и неуникальной.
Потребление тоже сигнуляризируется: мы больше не покупаем вещь, мы покупаем историю. Не работаем, а самореализуемся. Не живём, а предъявляем жизнь — в ленте, резюме, на свидании. Уникальный опыт: с одной стороны, становится заезженным штампом глупых маркетологов, прозябающих в Пещере Платона, но пытающихся все упаковать модно. А с другой, на нее, действительно, есть запрос и уникальный опыт сверхценится.
Реквиц (интеллектуалы часто скептично смотрят на мир) видит в этом не свободу, а новую норму, причём жёсткую. Быть особенным теперь обязательно. А раз уникальность стала валютой, появились её богачи и бедняки. Выигрывает образованный горожанин, который умеет превращать себя в интересный проект. Проигрывает тот, чья жизнь «обычна»: провинция, рабочая профессия, типовая квартира. Раньше такая жизнь была нормой, теперь она выглядит как недостача. Хотя, например, в эпоху секьюритизации хочется обычного, привычного и стабильного (но, наверное, это близится старперство, мне уже 45 – Д.М.), а не уникального опыта.
Реквиц говорит про кризис всеобщего. Когда исчезает общее — общие истории, ритуалы, представление о том, что жизнь «как у всех» тоже достойна, — «обычные» люди чувствуют себя обесцененными и начинают требовать вернуть общее обратно, часто в самой грубой форме. То есть состояние сингулярности это когда нет никакой «нормальности» и нужно признать уникальность всех.
Выход из этого противоречия подсказал ещё Эмиль Дюркгейм в 1893 г. Он различал два типа единства. Механическая солидарность — это сплочение одинаковых, как в деревенской общине. Органическая — сплочение разных, которые нужны друг другу, как органы одного тела. Разнообразие не обязано разрушать общество. Оно разрушает его только тогда, когда исчезают связи, превращающие различия во взаимную зависимость.
Реквиц полагает: всеобщее нельзя просто вернуть, как старый стандарт. Его надо создавать заново: общие институты, общие правила, общие места, где «особенные» и «обычные» встречаются как равные.
Вывод достаточно тревожный (можно критиковать «буржуазную социальную философию» снова): общество, где ценно только уникальное, обречено на одиночество. Общество, где ценно только одинаковое, обречено на казарму (дисциплинарное общество Мишеля Фуко). Между ними узкий путь, и называется он солидарностью разных. И этот баланс крайне трудно найти в эпоху секьюритизации, с одной стороны, и гиперразнообразия стилей жизни в сытых обществах сверхпотребления, с другой.
В социогуманитарных науках застойного СССР была такая практика «критика буржуазных теорий», под этой ширмой проницательные и прогрессивные ученые в Москве знакомили с передовыми концепциями всех остальных ученых и аспирантов.
Сейчас можно не критиковать и не вешать ярлыки, а следить за новейшими концептуализациями нужно. Одна из них общество сингулярностей немецкого интеллектуала Андреаса Реквица.
Индустриальный модерн мечтал о стандарте. Типовой дом, серийный автомобиль, «нормальная» биография: школа, завод, пенсия. Быть как все считалось не скучным, а надёжным. «Все как у людей». В деревне (домодерн) тоже действовала жесткая стандартизация
Теперь ценится только особенное: уникальный опыт, неповторимый город, авторская кухня, настоящая личность. Хотя она может быть и вовсе ненастоящей и неуникальной.
Потребление тоже сигнуляризируется: мы больше не покупаем вещь, мы покупаем историю. Не работаем, а самореализуемся. Не живём, а предъявляем жизнь — в ленте, резюме, на свидании. Уникальный опыт: с одной стороны, становится заезженным штампом глупых маркетологов, прозябающих в Пещере Платона, но пытающихся все упаковать модно. А с другой, на нее, действительно, есть запрос и уникальный опыт сверхценится.
Реквиц (интеллектуалы часто скептично смотрят на мир) видит в этом не свободу, а новую норму, причём жёсткую. Быть особенным теперь обязательно. А раз уникальность стала валютой, появились её богачи и бедняки. Выигрывает образованный горожанин, который умеет превращать себя в интересный проект. Проигрывает тот, чья жизнь «обычна»: провинция, рабочая профессия, типовая квартира. Раньше такая жизнь была нормой, теперь она выглядит как недостача. Хотя, например, в эпоху секьюритизации хочется обычного, привычного и стабильного (но, наверное, это близится старперство, мне уже 45 – Д.М.), а не уникального опыта.
Реквиц говорит про кризис всеобщего. Когда исчезает общее — общие истории, ритуалы, представление о том, что жизнь «как у всех» тоже достойна, — «обычные» люди чувствуют себя обесцененными и начинают требовать вернуть общее обратно, часто в самой грубой форме. То есть состояние сингулярности это когда нет никакой «нормальности» и нужно признать уникальность всех.
Выход из этого противоречия подсказал ещё Эмиль Дюркгейм в 1893 г. Он различал два типа единства. Механическая солидарность — это сплочение одинаковых, как в деревенской общине. Органическая — сплочение разных, которые нужны друг другу, как органы одного тела. Разнообразие не обязано разрушать общество. Оно разрушает его только тогда, когда исчезают связи, превращающие различия во взаимную зависимость.
Реквиц полагает: всеобщее нельзя просто вернуть, как старый стандарт. Его надо создавать заново: общие институты, общие правила, общие места, где «особенные» и «обычные» встречаются как равные.
Вывод достаточно тревожный (можно критиковать «буржуазную социальную философию» снова): общество, где ценно только уникальное, обречено на одиночество. Общество, где ценно только одинаковое, обречено на казарму (дисциплинарное общество Мишеля Фуко). Между ними узкий путь, и называется он солидарностью разных. И этот баланс крайне трудно найти в эпоху секьюритизации, с одной стороны, и гиперразнообразия стилей жизни в сытых обществах сверхпотребления, с другой.
👍16🔥5❤1
Образ правоохранителя в советском кино. Некоторые замечания к актуализированной теме.
В СССР образ советского милиционера и чекиста согласовывался с ведомствами. При министре внутренних дел Николае Щёлокове МВД прямо заказывало и курировало фильмы вроде «Следствие ведут знатоки». Юрий Андропов (интеллектуал, без сомнений) тоже занимался этим.
Сатира допускалась в рамках «критики отдельных недостатков»: бюрократ, хозяйственник, торговля. Институт органов как система не критиковался в принципе. В «Фитиле» никакой критики силовиков, даже постовых на дорогах, не найти.
Негативные образы силовиков в советском кино были, просто в строго определённых нишах. Прежде всего «чужие» силовики (царские жандармы, полицейские в отечественных фильмах с сюжетом про капстраны и т.д.). Тут можно было почти все и негативные яркие образы даже поощрялось, но не всегда удавалась. Удавалась скорее картонность и черно-белость.
Если говорить об отечественных силовиков - были осторожные намёки. «Дело Румянцева» (1955 г.) Иосифа Хейфица: следователь по ошибке арестовывает невиновного шофёра, правда, система в лице честного полковника в итоге исправляет ошибку. «Чистое небо» (1961 г.) Григория Чухрая: без прямого показа органов, но о судьбе лётчика, пережившего плен и опалу.
За эти намеки некоторые фильмы на долгие годы клали на полку. Например, Проверка на дорогах» Алексея Германа (1971-й г. выпущена только в 1985-м). Особист майор Петушков (в исполнении Анатолия Солоницына) — подозрительный и бездушный представитель органов, готовый погубить человека. «Мой друг Иван Лапшин» (1984) того же Алексея Германа: начальник угрозыска 1930-х показан по-человечески, но в атмосфере жестокости эпохи, и это тоже вызывало вопросы. Можно и «Место встречи изменить нельзя» (1979 г.) Станислава Говорухина с противоправными практиками Жеглова вспомнить.
В Перестройку часть установок откровенно рухнули. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе (снято в 1984 году, в прокате с 1987-го): диктатор Варлам Аравидзе и его машина репрессий.
«Защитник Седов» (1988 г.) Евгения Цымбала: адвокат в 1937 г. защищает обречённых, против него работает вся карательная система.
Достаточно смелый фильм «Авария — дочь мента» (1989 г.) Михаила Туманишвили: жёсткий, неприглядный образ, но не столько милиционера, сколько его семьи. Критики милиции там особой нет, хотя быт и работа постового в центре Москвы показана реалистично.
«Воры в законе» (1988 г.) Юрия Кары с сюжетом о сращивании преступного мира с местной властью, хотя там акцент скорее на мафии, чем на милиции.
Есть и другие примеры, но и без них понятно. Пока режимная реальность доминировала (до поздних лет Перестройки) силовиков в фильмах ругать было нельзя, причем категорически. Можно было (но очень аккуратно) говорить только про отдельных…нет не оборотнях в погонах, а нечистоплотных товарищах, запятнавших честь мундира или допустивших, понимаете ли, чудовищные ошибки.
В СССР образ советского милиционера и чекиста согласовывался с ведомствами. При министре внутренних дел Николае Щёлокове МВД прямо заказывало и курировало фильмы вроде «Следствие ведут знатоки». Юрий Андропов (интеллектуал, без сомнений) тоже занимался этим.
Сатира допускалась в рамках «критики отдельных недостатков»: бюрократ, хозяйственник, торговля. Институт органов как система не критиковался в принципе. В «Фитиле» никакой критики силовиков, даже постовых на дорогах, не найти.
Негативные образы силовиков в советском кино были, просто в строго определённых нишах. Прежде всего «чужие» силовики (царские жандармы, полицейские в отечественных фильмах с сюжетом про капстраны и т.д.). Тут можно было почти все и негативные яркие образы даже поощрялось, но не всегда удавалась. Удавалась скорее картонность и черно-белость.
Если говорить об отечественных силовиков - были осторожные намёки. «Дело Румянцева» (1955 г.) Иосифа Хейфица: следователь по ошибке арестовывает невиновного шофёра, правда, система в лице честного полковника в итоге исправляет ошибку. «Чистое небо» (1961 г.) Григория Чухрая: без прямого показа органов, но о судьбе лётчика, пережившего плен и опалу.
За эти намеки некоторые фильмы на долгие годы клали на полку. Например, Проверка на дорогах» Алексея Германа (1971-й г. выпущена только в 1985-м). Особист майор Петушков (в исполнении Анатолия Солоницына) — подозрительный и бездушный представитель органов, готовый погубить человека. «Мой друг Иван Лапшин» (1984) того же Алексея Германа: начальник угрозыска 1930-х показан по-человечески, но в атмосфере жестокости эпохи, и это тоже вызывало вопросы. Можно и «Место встречи изменить нельзя» (1979 г.) Станислава Говорухина с противоправными практиками Жеглова вспомнить.
В Перестройку часть установок откровенно рухнули. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе (снято в 1984 году, в прокате с 1987-го): диктатор Варлам Аравидзе и его машина репрессий.
«Защитник Седов» (1988 г.) Евгения Цымбала: адвокат в 1937 г. защищает обречённых, против него работает вся карательная система.
Достаточно смелый фильм «Авария — дочь мента» (1989 г.) Михаила Туманишвили: жёсткий, неприглядный образ, но не столько милиционера, сколько его семьи. Критики милиции там особой нет, хотя быт и работа постового в центре Москвы показана реалистично.
«Воры в законе» (1988 г.) Юрия Кары с сюжетом о сращивании преступного мира с местной властью, хотя там акцент скорее на мафии, чем на милиции.
Есть и другие примеры, но и без них понятно. Пока режимная реальность доминировала (до поздних лет Перестройки) силовиков в фильмах ругать было нельзя, причем категорически. Можно было (но очень аккуратно) говорить только про отдельных…нет не оборотнях в погонах, а нечистоплотных товарищах, запятнавших честь мундира или допустивших, понимаете ли, чудовищные ошибки.
👍10❤3
Пчелиный улей: не тоталитаризм, но послушание и порядок без приказов.
Продолжу тему аналогий из мира насекомых. Улей — ещё более благодарный материал для темы, чем муравейник: у него богатейшая история как политической метафоры, и одновременно именно пчёлы дали биологии самые известные примеры демократии и «принуждения» в природе.
Фрэнсис Ратникс открыл у медоносных пчёл «рабочую полицию»: если рабочая пчела откладывает яйцо, другие рабочие его находят и уничтожают.
Том Венселерс и Фрэнсис Ратникс (Nature, 2006) в работе под красноречивым названием «Принудительный альтруизм в сообществах насекомых». Они выяснили: чем эффективнее надзор, тем реже рабочие вообще пытаются размножаться. То есть альтруизм в улье поддерживается не только родством, но и принуждением, а сам надзор формирует «послушное» поведение. Ближе к логике тотального контроля в природе трудно найти.
Далее, феромон матки подавляет развитие яичников у рабочих. Долго это трактовали как «химическое господство» матки, но позднее, в частности в работе Аннелин ван Ойстайен и коллег (Science, 2014), появился более тонкий взгляд: это не принуждение, а честный сигнал о плодовитости — «матка жива и здорова, размножаться вам невыгодно». Это хороший сюжет о разнице между властью как насилием и властью как информацией, которой выгодно подчиниться.
Улей все же не тоталитаризм, как и муравейники. Когда семья делится, старая матка с частью пчёл улетает, и рою нужно выбрать новый дом. Томас Сили, посвятивший этому десятилетия («Пчелиная демократия», 2010), показал, что выбор делают несколько сотен разведчиц. Каждая «агитирует» танцем за найденное место, причём интенсивность агитации зависит от качества места.
Сторонники разных вариантов буквально конкурируют, сторонники одного места «бодают» танцующих за другое (сигнал остановки), а решение принимается, когда у одного варианта набирается кворум. Матка в этом вообще не участвует. В этом улей ближе к совещательной демократии, чем к диктатуре.
Улей показывает, что принуждение и согласие могут сочетаться весьма причудливо. Порядок держится одновременно на трёх вещах: родстве (общий интерес), честных сигналах (выгодно подчиниться) и надзоре (невыгодно нарушать). Это почти буквально классическая триада социологии власти — интерес, легитимность и принуждение.
Работа Тома Венселерса и Фрэнсиса Ратникса добавляет неприятный вывод: эффективный надзор не только наказывает нарушителей, но и меняет поведение остальных, так что принуждение со временем выглядит как добровольное послушание.
Исследования 2023–2026 гг. показывают, что даже у пчёл коммуникация — социальный процесс: ей учатся, она зависит от слушателей, а честные сигналы поощряются. Это хорошая параллель к современным спорам о доверии к информации и об «эхо-камерах».
В муравейнике управление децентрализовано и держится на химии и родстве. Улей централизованнее (одна матка, феромонная «вертикаль») и знаменит своим надзором, но в момент главного выбора — где жить — превращается в совещательную демократию разведчиц. Если муравейник — «семья без начальника», то улей — «монархия с полицией, которая в решающие моменты голосует». Порядок в ульях держится на сочетании общего интереса, доверия к сигналам и надзора, а лучшие решения рождаются в споре, а не по приказу.
Продолжу тему аналогий из мира насекомых. Улей — ещё более благодарный материал для темы, чем муравейник: у него богатейшая история как политической метафоры, и одновременно именно пчёлы дали биологии самые известные примеры демократии и «принуждения» в природе.
Фрэнсис Ратникс открыл у медоносных пчёл «рабочую полицию»: если рабочая пчела откладывает яйцо, другие рабочие его находят и уничтожают.
Том Венселерс и Фрэнсис Ратникс (Nature, 2006) в работе под красноречивым названием «Принудительный альтруизм в сообществах насекомых». Они выяснили: чем эффективнее надзор, тем реже рабочие вообще пытаются размножаться. То есть альтруизм в улье поддерживается не только родством, но и принуждением, а сам надзор формирует «послушное» поведение. Ближе к логике тотального контроля в природе трудно найти.
Далее, феромон матки подавляет развитие яичников у рабочих. Долго это трактовали как «химическое господство» матки, но позднее, в частности в работе Аннелин ван Ойстайен и коллег (Science, 2014), появился более тонкий взгляд: это не принуждение, а честный сигнал о плодовитости — «матка жива и здорова, размножаться вам невыгодно». Это хороший сюжет о разнице между властью как насилием и властью как информацией, которой выгодно подчиниться.
Улей все же не тоталитаризм, как и муравейники. Когда семья делится, старая матка с частью пчёл улетает, и рою нужно выбрать новый дом. Томас Сили, посвятивший этому десятилетия («Пчелиная демократия», 2010), показал, что выбор делают несколько сотен разведчиц. Каждая «агитирует» танцем за найденное место, причём интенсивность агитации зависит от качества места.
Сторонники разных вариантов буквально конкурируют, сторонники одного места «бодают» танцующих за другое (сигнал остановки), а решение принимается, когда у одного варианта набирается кворум. Матка в этом вообще не участвует. В этом улей ближе к совещательной демократии, чем к диктатуре.
Улей показывает, что принуждение и согласие могут сочетаться весьма причудливо. Порядок держится одновременно на трёх вещах: родстве (общий интерес), честных сигналах (выгодно подчиниться) и надзоре (невыгодно нарушать). Это почти буквально классическая триада социологии власти — интерес, легитимность и принуждение.
Работа Тома Венселерса и Фрэнсиса Ратникса добавляет неприятный вывод: эффективный надзор не только наказывает нарушителей, но и меняет поведение остальных, так что принуждение со временем выглядит как добровольное послушание.
Исследования 2023–2026 гг. показывают, что даже у пчёл коммуникация — социальный процесс: ей учатся, она зависит от слушателей, а честные сигналы поощряются. Это хорошая параллель к современным спорам о доверии к информации и об «эхо-камерах».
В муравейнике управление децентрализовано и держится на химии и родстве. Улей централизованнее (одна матка, феромонная «вертикаль») и знаменит своим надзором, но в момент главного выбора — где жить — превращается в совещательную демократию разведчиц. Если муравейник — «семья без начальника», то улей — «монархия с полицией, которая в решающие моменты голосует». Порядок в ульях держится на сочетании общего интереса, доверия к сигналам и надзора, а лучшие решения рождаются в споре, а не по приказу.
👍8🔥4🤔1
Бернард Мандевиль: «Басня о пчелах» – пороки людские на благо общества.
Нидерландский релокант Мандевиль (1670-1733 гг.) написал очень известную, но сейчас немного подзабытую «Басню о пчелах», которая была революционной для теории социального познания того времени.
В улье процветают пороки: тщеславие, роскошь, мошенничество, жадность, но именно они дают работу ремесленникам, двигают торговлю, финансы и государственную мощь. Пчёлы, однако, ропщут на всеобщую нечестность, и Юпитер в гневе делает их честными. Результат — катастрофа: исчезает спрос на роскошь, рушатся ремёсла, юристы и тюремщики остаются без работы, население сокращается, и обедневшие добродетельные пчёлы перебираются жить в дупло. Превращается развитие, наступает уравниловка и бедность.
Общественное процветание вырастает не из добродетели, а из частных страстей — гордости, зависти, стремления к роскоши. Второй, самый скандальный: мораль — изобретение ловких политиков, которые с помощью лести заставили людей гордиться самоотречением и тем самым укротили их эгоизм. Добродетель — это искусно управляемое тщеславие. Третий: сложные институты — язык, право, разделение труда — возникают не по замыслу мудрецов, а постепенно, из множества частных действий.
Мандевиль взял самую традиционную и благочестивую метафору — улей как образец порядка, трудолюбия и добродетельной монархии — и вывернул её наизнанку. Это сатира: улей у него процветает не вопреки порокам, а благодаря им. Метафора идеального государства превратилась в портрет реального торгового общества того времени (Нидерланды или Великобритания).
Англия после Славной революции 1688 г. переживает финансовую революцию: банк, госдолг, биржевые спекуляции, рост торговли и роскоши. Моралисты проповедуют естественную доброту человека и осуждают роскошь. Мандевиль говорит неприятное: ваше богатство стоит на том, что вы называете пороком. Пчела удобна ещё и тем, что как будто снимает вопрос о намерениях: улей работает, хотя ни одна пчела не думает о целом (хотя современная наука это не совсем подтверждает, как мы видели, устройство пчелиной социальности сложнее).
Идеи Мандевиля помогли, наппример, Адаму Смиту сформировать идею «невидимой руки» (облагородив резкие выводы нидерландского мыслителя), либералы и не только очень высоко ценят Мандевиля и сейчас.
Почему он актуален? Модель, где рост держится на потреблении, а потребление — на желании выделиться, — это мир Мандевиля, переписанный Торстейном Вебленом («демонстративное потребление», 1899 г.). Это же подтверждает и древнегреческая история: желание выделиться было движущим мотивом древнегреческой торговли и роста индивидуализма.
Тезис, что за добродетелью стоят скрытые эгоистические мотивы — репутация, статус, — сегодня изучается экспериментально: теория сигналов, «показной добродетели» (virtue signalling), реципрокного альтруизма.
А вот современных зеленых Мандевиль, скорее, раздражает. Если процветание держится на роскоши и потреблении, у него есть экологическая цена. Сторонники «антироста» полагают, что можно жить достойно и в «дупле» (вспомните Грету Тунберг).
Выводы. По Мандевилю, общественное благо вырастает из частных страстей, мораль — инструмент управления гордостью, а сложные институты складываются без общего замысла. И чем больше говорят про добродетель и чем сильнее борются с пороками тем быстрее наступает состояние дупла…
Нидерландский релокант Мандевиль (1670-1733 гг.) написал очень известную, но сейчас немного подзабытую «Басню о пчелах», которая была революционной для теории социального познания того времени.
В улье процветают пороки: тщеславие, роскошь, мошенничество, жадность, но именно они дают работу ремесленникам, двигают торговлю, финансы и государственную мощь. Пчёлы, однако, ропщут на всеобщую нечестность, и Юпитер в гневе делает их честными. Результат — катастрофа: исчезает спрос на роскошь, рушатся ремёсла, юристы и тюремщики остаются без работы, население сокращается, и обедневшие добродетельные пчёлы перебираются жить в дупло. Превращается развитие, наступает уравниловка и бедность.
Общественное процветание вырастает не из добродетели, а из частных страстей — гордости, зависти, стремления к роскоши. Второй, самый скандальный: мораль — изобретение ловких политиков, которые с помощью лести заставили людей гордиться самоотречением и тем самым укротили их эгоизм. Добродетель — это искусно управляемое тщеславие. Третий: сложные институты — язык, право, разделение труда — возникают не по замыслу мудрецов, а постепенно, из множества частных действий.
Мандевиль взял самую традиционную и благочестивую метафору — улей как образец порядка, трудолюбия и добродетельной монархии — и вывернул её наизнанку. Это сатира: улей у него процветает не вопреки порокам, а благодаря им. Метафора идеального государства превратилась в портрет реального торгового общества того времени (Нидерланды или Великобритания).
Англия после Славной революции 1688 г. переживает финансовую революцию: банк, госдолг, биржевые спекуляции, рост торговли и роскоши. Моралисты проповедуют естественную доброту человека и осуждают роскошь. Мандевиль говорит неприятное: ваше богатство стоит на том, что вы называете пороком. Пчела удобна ещё и тем, что как будто снимает вопрос о намерениях: улей работает, хотя ни одна пчела не думает о целом (хотя современная наука это не совсем подтверждает, как мы видели, устройство пчелиной социальности сложнее).
Идеи Мандевиля помогли, наппример, Адаму Смиту сформировать идею «невидимой руки» (облагородив резкие выводы нидерландского мыслителя), либералы и не только очень высоко ценят Мандевиля и сейчас.
Почему он актуален? Модель, где рост держится на потреблении, а потребление — на желании выделиться, — это мир Мандевиля, переписанный Торстейном Вебленом («демонстративное потребление», 1899 г.). Это же подтверждает и древнегреческая история: желание выделиться было движущим мотивом древнегреческой торговли и роста индивидуализма.
Тезис, что за добродетелью стоят скрытые эгоистические мотивы — репутация, статус, — сегодня изучается экспериментально: теория сигналов, «показной добродетели» (virtue signalling), реципрокного альтруизма.
А вот современных зеленых Мандевиль, скорее, раздражает. Если процветание держится на роскоши и потреблении, у него есть экологическая цена. Сторонники «антироста» полагают, что можно жить достойно и в «дупле» (вспомните Грету Тунберг).
Выводы. По Мандевилю, общественное благо вырастает из частных страстей, мораль — инструмент управления гордостью, а сложные институты складываются без общего замысла. И чем больше говорят про добродетель и чем сильнее борются с пороками тем быстрее наступает состояние дупла…
👍6🔥3👏1💯1
Чуть больше месяца назад в Киеве заявили о закрытии российского неба для гражданской авиации. Пока этого не произошло, происходят медленные, но неуклонные изменения, адаптивные возможности пока достаточны, но тенденции показательны.
1.Полностью закрыть небо, ожидаемо, не удалось. Перебоев стало больше, чем в августе, но и в начале 2026 года их было много, так что объективно выявить динамику оценить трудно. Плюс-минус тоже самое, проблемы перманентны, сложности тоже, но критичными назвать их пока нельзя. В масштабе отрасли в целом.
2.Больше всего пострадал аэропорт Сочи. Столичные аэропорты в первой половине сентября, за исключением нескольких дней, работали без серьёзных перебоев. Ближе к концу сентября и в начале октября ограничения вводились и в московских аэропортах.
3.За 1–14 сентября доля отмен в Сочи достигла 7%, во Внукове — 3,9%, в Пулкове — 3,4%. В Шереметьеве рост был минимальным: с 1,8% до 2,5%. Российские авиакомпании отменяли рейсы чаще иностранных: 3,8% против 2,6%. Статистика по итогам сентября будет несколько иной, но тенденции сохраняются.
4.Пассажиропоток между Москвой и Петербургом за первое полугодие упал на 18%, причём примерно 7 процентных пунктов этого спада пришлись на закрытия аэропортов. Деловые пассажиры пересели на «Сапсан»: спрос на авиаперелёты упал на 23%, на поезда вырос на 20%.
5.Официально полёты приостанавливала только Air Tanzania. Turkish Airlines и Pegasus отменяли лишь отдельные ночные рейсы, Georgian Airways ориентируется на решения крупных перевозчиков. В Россию сейчас летает 61 иностранная авиакомпания.
6.Иностранные перевозчики занимают уже около 47% международного рынка России; 70% их перевозок приходится на Китай, Турцию, ОАЭ и Узбекистан. Российским компаниям не хватает самолётов и запчастей, поэтому они переводят флот на внутренние рейсы. Иностранные компании не зависят от санкционных ограничений на обслуживание и реже отменяют рейсы, а для пассажира это теперь конкурентное преимущество.
7.Минэкономразвития прогнозирует, что пассажиропоток российских авиакомпаний в 2026 г. снизится на 0,3%, до 108,5 млн человек; за январь–июль спад составил 3,8%. Доля иностранных компаний будет расти (в том числе и гибридных), это логичная мера в условиях санкций.
8.Авиабилеты дорожают. По данным АТОР (нач. сентября), минимальные цены на октябрь выросли за год на 9–11%: средний билет без багажа стоит 10 400 руб. (+10,9%), с багажом — 13 400 руб. (+9,1%). Минимальная цена перелёта Москва–Петербург на октябрь выросла на 63,2% год к году. Часть роста объясняется не дронами, а уходом с маршрута «Уральских авиалиний», Smartavia и Utair.
9. В сентябре цены по стране сезонно снизились на 11–15% к августу, ощущение подорожания складывается из годового роста и скачков на отдельных маршрутах. Однако цены на новогодний период (по России и за ее пределы), причём уже с 20-х чисел декабря, очень высокие. Желающим рекомендуется покупать заранее, дешевле точно не будет.
10.Вообще, цена авиабилета — интегральный показатель: в ней сказываются и стоимость топлива, и геополитика, и санкции. Поэтому за её динамикой стоит внимательно следить, чтобы иметь объективное представление о ситуации в гражданской авиации.
1.Полностью закрыть небо, ожидаемо, не удалось. Перебоев стало больше, чем в августе, но и в начале 2026 года их было много, так что объективно выявить динамику оценить трудно. Плюс-минус тоже самое, проблемы перманентны, сложности тоже, но критичными назвать их пока нельзя. В масштабе отрасли в целом.
2.Больше всего пострадал аэропорт Сочи. Столичные аэропорты в первой половине сентября, за исключением нескольких дней, работали без серьёзных перебоев. Ближе к концу сентября и в начале октября ограничения вводились и в московских аэропортах.
3.За 1–14 сентября доля отмен в Сочи достигла 7%, во Внукове — 3,9%, в Пулкове — 3,4%. В Шереметьеве рост был минимальным: с 1,8% до 2,5%. Российские авиакомпании отменяли рейсы чаще иностранных: 3,8% против 2,6%. Статистика по итогам сентября будет несколько иной, но тенденции сохраняются.
4.Пассажиропоток между Москвой и Петербургом за первое полугодие упал на 18%, причём примерно 7 процентных пунктов этого спада пришлись на закрытия аэропортов. Деловые пассажиры пересели на «Сапсан»: спрос на авиаперелёты упал на 23%, на поезда вырос на 20%.
5.Официально полёты приостанавливала только Air Tanzania. Turkish Airlines и Pegasus отменяли лишь отдельные ночные рейсы, Georgian Airways ориентируется на решения крупных перевозчиков. В Россию сейчас летает 61 иностранная авиакомпания.
6.Иностранные перевозчики занимают уже около 47% международного рынка России; 70% их перевозок приходится на Китай, Турцию, ОАЭ и Узбекистан. Российским компаниям не хватает самолётов и запчастей, поэтому они переводят флот на внутренние рейсы. Иностранные компании не зависят от санкционных ограничений на обслуживание и реже отменяют рейсы, а для пассажира это теперь конкурентное преимущество.
7.Минэкономразвития прогнозирует, что пассажиропоток российских авиакомпаний в 2026 г. снизится на 0,3%, до 108,5 млн человек; за январь–июль спад составил 3,8%. Доля иностранных компаний будет расти (в том числе и гибридных), это логичная мера в условиях санкций.
8.Авиабилеты дорожают. По данным АТОР (нач. сентября), минимальные цены на октябрь выросли за год на 9–11%: средний билет без багажа стоит 10 400 руб. (+10,9%), с багажом — 13 400 руб. (+9,1%). Минимальная цена перелёта Москва–Петербург на октябрь выросла на 63,2% год к году. Часть роста объясняется не дронами, а уходом с маршрута «Уральских авиалиний», Smartavia и Utair.
9. В сентябре цены по стране сезонно снизились на 11–15% к августу, ощущение подорожания складывается из годового роста и скачков на отдельных маршрутах. Однако цены на новогодний период (по России и за ее пределы), причём уже с 20-х чисел декабря, очень высокие. Желающим рекомендуется покупать заранее, дешевле точно не будет.
10.Вообще, цена авиабилета — интегральный показатель: в ней сказываются и стоимость топлива, и геополитика, и санкции. Поэтому за её динамикой стоит внимательно следить, чтобы иметь объективное представление о ситуации в гражданской авиации.
👍8❤2
Историософия. Почему термин «историческая колея» устарел и не позволяет обьяснять многие процессы. Изначально сам термин «колея» научный, но его ходовое использование часто ненаучно и, что более важно непродуктивно для познания.
У этого понятия строгое значение в экономике, политологии и исторической социологии. В публичном русском дискурсе оно же нередко превращается в фаталистическую метафору: «Россия обречена ходить по кругу». Обратите внимание, использующие это понятие фаталисты, они говорят, что страна на что-то обречена. А это значит, что в будущем кардинально ничего не поменяется.
Напомню, от фатализма один шаг до квиетизма. Раз везде судьба, все предначертано, то ничего и делать не нужно, и изучать историю и думать о будущем тоже.
Концепция «колеи» возникла в экономике. Пол Дэвид (1985 г.) на примере раскладки QWERTY показал, что случайный ранний выбор может закрепиться, даже когда появились лучшие альтернативы. Дуглас Норт (Нобелевская премия 1993 г.) перенёс идею на институты: правила, раз установившись, воспроизводятся, потому что вокруг них складываются интересы, навыки и ожидания.
Исторический институционализм добавил понятие «критических развилок» (гораздо более важное понятие) — моментов, когда колея может смениться (Дэвид Кольер и Рут Кольер, Джованни Капоччиа). Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон («Почему одни страны богатые, а другие бедные», Нобелевская премия 2024 г.) построили на этом объяснение устойчивости «экстрактивных» и «инклюзивных» институтов.
В строгом смысле у path dependence (колеи) три признака:
1.Контингентность начала: исходный выбор во многом случаен.
2.Самоподдерживающиеся механизмы: сетевые эффекты, невозвратные издержки, интересы элит, привычки, ожидания.
3.Блокировка (lock-in): выход из колеи дорог, но возможен в критические моменты.
То есть это теория инерции институтов, а не теория судьбы, но часто ее интерпретируют прямолинейно, как раньше говорили в историографии, вульгарно, как путь, из которого выбраться очень сложно или даже нельзя.
Любые размышления о колеи России предполагают эссенциализм, то есть возможность исходить из России как единой сущности, а, например, концепция уровней социальности (Натальи Зубаревич и ее эпигоны, в том числе и мои размышления про уровне социальности – Д.М.) предполагает иное измерение, многоуровневое.
Современная академическая историография относится к «колеям» и «колейности» скептически, а иногда и жёстко. Дмитрий Травин в серии книг о модернизации критикует культурный детерминизм и показывает, что «отставание» объясняется конкретными обстоятельствами и решениями, а не вечной колеёй. Общий настрой профессионального сообщества: «зависимость от пути» — рабочий инструмент, если показан механизм; «колея» как судьба — историософия, не наука.
Метафора «колеи» объясняет, почему реформы часто воспроизводят старые практики: новые формальные правила накладываются на старые неформальные. Она же объясняет живучесть некоторых моделей после радикальных разрывов (в Отечественной истории 1917 г., 1991 г.).
Однако колея превращается в «так было и будет всегда», что снимает ответственность с конкретных акторов и решений и утрачивает интерес к историческому познанию.
Термин уместен, если выполнены несколько условий: назван конкретный механизм воспроизводства (интересы, институты, практики); указан период и предмет, например колея в отношениях собственности и власти, а не «колея России вообще».
«Колея» – это оптика 1980-х и 1990-х гг. Мало кому, наверное, хочется пользоваться компьютерами той эпохи, они устарели. Понятия и категории тоже устаревают, хотя и медленнее. Сейчас ученые больше используют понятия критические развилки, постепенные изменения. Не колея держит Россию, а равновесие интересов, и колея — лишь то, как это равновесие (условный баланс сил) выглядит со стороны. Только сам этот баланс гораздо сложнее, и он не сводится к метафоре колеи.
У этого понятия строгое значение в экономике, политологии и исторической социологии. В публичном русском дискурсе оно же нередко превращается в фаталистическую метафору: «Россия обречена ходить по кругу». Обратите внимание, использующие это понятие фаталисты, они говорят, что страна на что-то обречена. А это значит, что в будущем кардинально ничего не поменяется.
Напомню, от фатализма один шаг до квиетизма. Раз везде судьба, все предначертано, то ничего и делать не нужно, и изучать историю и думать о будущем тоже.
Концепция «колеи» возникла в экономике. Пол Дэвид (1985 г.) на примере раскладки QWERTY показал, что случайный ранний выбор может закрепиться, даже когда появились лучшие альтернативы. Дуглас Норт (Нобелевская премия 1993 г.) перенёс идею на институты: правила, раз установившись, воспроизводятся, потому что вокруг них складываются интересы, навыки и ожидания.
Исторический институционализм добавил понятие «критических развилок» (гораздо более важное понятие) — моментов, когда колея может смениться (Дэвид Кольер и Рут Кольер, Джованни Капоччиа). Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон («Почему одни страны богатые, а другие бедные», Нобелевская премия 2024 г.) построили на этом объяснение устойчивости «экстрактивных» и «инклюзивных» институтов.
В строгом смысле у path dependence (колеи) три признака:
1.Контингентность начала: исходный выбор во многом случаен.
2.Самоподдерживающиеся механизмы: сетевые эффекты, невозвратные издержки, интересы элит, привычки, ожидания.
3.Блокировка (lock-in): выход из колеи дорог, но возможен в критические моменты.
То есть это теория инерции институтов, а не теория судьбы, но часто ее интерпретируют прямолинейно, как раньше говорили в историографии, вульгарно, как путь, из которого выбраться очень сложно или даже нельзя.
Любые размышления о колеи России предполагают эссенциализм, то есть возможность исходить из России как единой сущности, а, например, концепция уровней социальности (Натальи Зубаревич и ее эпигоны, в том числе и мои размышления про уровне социальности – Д.М.) предполагает иное измерение, многоуровневое.
Современная академическая историография относится к «колеям» и «колейности» скептически, а иногда и жёстко. Дмитрий Травин в серии книг о модернизации критикует культурный детерминизм и показывает, что «отставание» объясняется конкретными обстоятельствами и решениями, а не вечной колеёй. Общий настрой профессионального сообщества: «зависимость от пути» — рабочий инструмент, если показан механизм; «колея» как судьба — историософия, не наука.
Метафора «колеи» объясняет, почему реформы часто воспроизводят старые практики: новые формальные правила накладываются на старые неформальные. Она же объясняет живучесть некоторых моделей после радикальных разрывов (в Отечественной истории 1917 г., 1991 г.).
Однако колея превращается в «так было и будет всегда», что снимает ответственность с конкретных акторов и решений и утрачивает интерес к историческому познанию.
Термин уместен, если выполнены несколько условий: назван конкретный механизм воспроизводства (интересы, институты, практики); указан период и предмет, например колея в отношениях собственности и власти, а не «колея России вообще».
«Колея» – это оптика 1980-х и 1990-х гг. Мало кому, наверное, хочется пользоваться компьютерами той эпохи, они устарели. Понятия и категории тоже устаревают, хотя и медленнее. Сейчас ученые больше используют понятия критические развилки, постепенные изменения. Не колея держит Россию, а равновесие интересов, и колея — лишь то, как это равновесие (условный баланс сил) выглядит со стороны. Только сам этот баланс гораздо сложнее, и он не сводится к метафоре колеи.
👍11💯2🔥1👏1
Перед выходными. Древний Египет. Как древнеегипетские правители/жрецы использовали золото в ранних захоронениях фараонов в своих интересах.
На рубеже Третьего переходного периода власть (XI-X вв. до н.э.) в Фивах фактически принадлежала верховным жрецам Амона: Херихору, Пианху, Пинеджему I, Пинеджему II. Они организовали систематическую «ревизию» Долины царей.
Мумии великих фараонов Нового царства (Яхмос I, Аменхотеп I, Тутмос I–III, Сети I, Рамсес II, Рамсес III и другие) извлекали из гробниц, снимали с них золото и драгоценности, перепеленывали, снабжали ярлыками с именами и датами ревизии и перезахоранивали в тайниках, которые охранялись, но очень незначительными силами.
Два главных тайника: Дейр-эль-Бахри (TT320), найденный в 1881 г., и гробница Аменхотепа II (KV35), где Виктор Лоре в 1898 г. нашёл ещё одну группу царских мумий.
Повторное использование было прямым. Пинеджем I присвоил гробы Тутмоса I. Фараон XXI династии Псусеннес I в Танисе был похоронен в гранитном саркофаге, первоначально сделанном для Мернептаха (XIX династия).
Египтолог Николас Ривз («Долина царей: упадок царского некрополя», 1990) и ряд исследователей вслед за ним считают, что это была «официальная экспроприация»: обедневшее государство, потерявшее нубийское золото и торговые пути после краха бронзового века, перерабатывало сокровища предков в казну. Сторонники более мягкой версии (например, Эйдан Додсон) подчёркивают мотив защиты: мумии спасали от грабителей, а ценности изымали как побочный результат. Вероятно, работали оба мотива сразу, и благочестивая форма удобно прикрывала экономический интерес.
Обоснование у этой практики такое: священными были тело и имя, а не золото. Для загробного существования важны сохранность мумии (опоры для души-ка) и сохранение имени. Жрецы XXI династии тщательно перепеленывали царей и надписывали ярлыки с их именами. С их точки зрения они исполняли долг, а не совершали святотатство. Хотя, как видим, себя и свои материальные интересы жрецы чтили очень «свято». Лучше не визуалировать вообще, чем визуализировать криво.
На рубеже Третьего переходного периода власть (XI-X вв. до н.э.) в Фивах фактически принадлежала верховным жрецам Амона: Херихору, Пианху, Пинеджему I, Пинеджему II. Они организовали систематическую «ревизию» Долины царей.
Мумии великих фараонов Нового царства (Яхмос I, Аменхотеп I, Тутмос I–III, Сети I, Рамсес II, Рамсес III и другие) извлекали из гробниц, снимали с них золото и драгоценности, перепеленывали, снабжали ярлыками с именами и датами ревизии и перезахоранивали в тайниках, которые охранялись, но очень незначительными силами.
Два главных тайника: Дейр-эль-Бахри (TT320), найденный в 1881 г., и гробница Аменхотепа II (KV35), где Виктор Лоре в 1898 г. нашёл ещё одну группу царских мумий.
Повторное использование было прямым. Пинеджем I присвоил гробы Тутмоса I. Фараон XXI династии Псусеннес I в Танисе был похоронен в гранитном саркофаге, первоначально сделанном для Мернептаха (XIX династия).
Египтолог Николас Ривз («Долина царей: упадок царского некрополя», 1990) и ряд исследователей вслед за ним считают, что это была «официальная экспроприация»: обедневшее государство, потерявшее нубийское золото и торговые пути после краха бронзового века, перерабатывало сокровища предков в казну. Сторонники более мягкой версии (например, Эйдан Додсон) подчёркивают мотив защиты: мумии спасали от грабителей, а ценности изымали как побочный результат. Вероятно, работали оба мотива сразу, и благочестивая форма удобно прикрывала экономический интерес.
Обоснование у этой практики такое: священными были тело и имя, а не золото. Для загробного существования важны сохранность мумии (опоры для души-ка) и сохранение имени. Жрецы XXI династии тщательно перепеленывали царей и надписывали ярлыки с их именами. С их точки зрения они исполняли долг, а не совершали святотатство. Хотя, как видим, себя и свои материальные интересы жрецы чтили очень «свято». Лучше не визуалировать вообще, чем визуализировать криво.
👍8👏1
В выходные. Нидерланды на заре Нового времени. «Антифеодальная» вода и привычка договариваться.
История Нидерландов показывает, что современный мир (мир Модерна) может вырасти снизу, из общины, договора, рынка и частной жизни, а не только сверху, из воли государя. Но она же показала, что такой мир хрупок: он держится на добродетели граждан, и когда она уходит, не спасают ни богатство, ни флот.
Принято считать, что Новое время в Европе рождалось через сильное государство: абсолютная монархия, централизация, регулярная армия, бюрократия. Франция Людовика XIV. Но первая по-настоящему современная экономика мира возникла совсем в другом месте: в болотистой дельте Рейна, в стране без короля и почти без феодалов.
Йохан Хейзинга в эссе «Нидерландская культура XVII века» пишет: по форме Республика Соединённых провинций была архаичной: старинные городские привилегии, провинциальный партикуляризм, никакой централизации. А по содержанию она была самой современной страной Европы.
В X–XIII веках торфяные болота Голландии осушали свободные колонисты. Землю они получали по договору и становились свободными держателями, а не крепостными. Сеньору здесь просто не на что было опереться: земля была создана трудом самих поселенцев. Во Фрисландии феодальных сеньоров не было вовсе, отсюда знаменитая «фризская свобода».
Вода требовала постоянной совместной работы. Дамбу не удержишь в одиночку, поэтому возникли водные советы (waterschappen), одни из самых ранних выборных органов Европы. Граф или барон не мог решить ничего без общины, которая держала плотину.
В Древнем Египте, Месопотамии и Китае управление водой породило централизованную власть, армию чиновников и подневольный труд. В Голландии та же задача дала противоположный результат: самоуправление и договор. Разница в масштабе. Ирригационная система великой реки требует империи, а дамбу польдера держит деревня.
Осушенный торф со временем оседал, и земля становилась слишком сырой для пшеницы. Голландский крестьянин перешёл на скот, масло и сыр, а зерно стал покупать на Балтике через Данциг. Эту хлебную торговлю голландцы называли «матерью всей торговли» (moedernegotie).
На фоне средневековой Европы это выглядело почти невероятно. Там господствовало зерновое поместье, а в Восточной Европе в XVI веке крепостное право только укреплялось. Голландский же крестьянин стал рыночным фермером: производил на продажу, жил денежной экономикой, зависел от цен, а не от сеньора.
Реки и каналы удешевляли перевозку в разы, а возможности феодалов брать налоги за проезд в Нидерландах были изначально низкими (в отличие от остальной Европы).
В XVII в. страну покрыла сеть трекскёйтов — пассажирских барж, ходивших по расписанию. По сути, это был общественный транспорт за два века до железных дорог.
Нидерландская свобода выросла не из трактатов, а из привычки договариваться: о дамбе, о цене сыра, о фрахте. Об этом же писал Алексис де Токвиль: демократия держится не на конституциях, а на привычке к самоуправлению в мелочах.
Терпимость тоже была во многом прагматичной. Торговать можно со всеми, а беженцы (фламандские протестанты, сефарды, гугеноты) приносили капиталы и ремёсла. Принцип вырос из интереса, но принципом от этого быть не перестал.
История Нидерландов показывает, что современный мир (мир Модерна) может вырасти снизу, из общины, договора, рынка и частной жизни, а не только сверху, из воли государя. Но она же показала, что такой мир хрупок: он держится на добродетели граждан, и когда она уходит, не спасают ни богатство, ни флот.
Принято считать, что Новое время в Европе рождалось через сильное государство: абсолютная монархия, централизация, регулярная армия, бюрократия. Франция Людовика XIV. Но первая по-настоящему современная экономика мира возникла совсем в другом месте: в болотистой дельте Рейна, в стране без короля и почти без феодалов.
Йохан Хейзинга в эссе «Нидерландская культура XVII века» пишет: по форме Республика Соединённых провинций была архаичной: старинные городские привилегии, провинциальный партикуляризм, никакой централизации. А по содержанию она была самой современной страной Европы.
В X–XIII веках торфяные болота Голландии осушали свободные колонисты. Землю они получали по договору и становились свободными держателями, а не крепостными. Сеньору здесь просто не на что было опереться: земля была создана трудом самих поселенцев. Во Фрисландии феодальных сеньоров не было вовсе, отсюда знаменитая «фризская свобода».
Вода требовала постоянной совместной работы. Дамбу не удержишь в одиночку, поэтому возникли водные советы (waterschappen), одни из самых ранних выборных органов Европы. Граф или барон не мог решить ничего без общины, которая держала плотину.
В Древнем Египте, Месопотамии и Китае управление водой породило централизованную власть, армию чиновников и подневольный труд. В Голландии та же задача дала противоположный результат: самоуправление и договор. Разница в масштабе. Ирригационная система великой реки требует империи, а дамбу польдера держит деревня.
Осушенный торф со временем оседал, и земля становилась слишком сырой для пшеницы. Голландский крестьянин перешёл на скот, масло и сыр, а зерно стал покупать на Балтике через Данциг. Эту хлебную торговлю голландцы называли «матерью всей торговли» (moedernegotie).
На фоне средневековой Европы это выглядело почти невероятно. Там господствовало зерновое поместье, а в Восточной Европе в XVI веке крепостное право только укреплялось. Голландский же крестьянин стал рыночным фермером: производил на продажу, жил денежной экономикой, зависел от цен, а не от сеньора.
Реки и каналы удешевляли перевозку в разы, а возможности феодалов брать налоги за проезд в Нидерландах были изначально низкими (в отличие от остальной Европы).
В XVII в. страну покрыла сеть трекскёйтов — пассажирских барж, ходивших по расписанию. По сути, это был общественный транспорт за два века до железных дорог.
Нидерландская свобода выросла не из трактатов, а из привычки договариваться: о дамбе, о цене сыра, о фрахте. Об этом же писал Алексис де Токвиль: демократия держится не на конституциях, а на привычке к самоуправлению в мелочах.
Терпимость тоже была во многом прагматичной. Торговать можно со всеми, а беженцы (фламандские протестанты, сефарды, гугеноты) приносили капиталы и ремёсла. Принцип вырос из интереса, но принципом от этого быть не перестал.
👍11👏1💯1
В выходные. Нидерланды на заре Нового времени. Чистое крыльцо: открытие частной жизни.
Конечно, частную жизнь изобрели в античности, но в Новое время ее пришлось заново переоткрывать, во многом благодаря нидерландцам, хотя не только им.
Иностранные путешественники XVII в. писали о Голландии с удивлением, граничащим с иронией. Хозяйки драят крыльцо и мостовую перед домом, в комнаты входят только в домашних туфлях, медная посуда начищена до зеркального блеска. Для Европы, где навоз на улицах был нормой, это выглядело почти чудачеством.
Первое объяснение самое приземлённое: сырость. Страна стоит в воде, сырость и плесень наступают постоянно, и без регулярной уборки дом в буквальном смысле гниёт. Кирпич, плитка, изразцы и каменные полы легко мыть, а вода всегда под рукой.
Голландия жила молоком, маслом и сыром. Молочное хозяйство не прощает грязи: в нечистой посуде продукт портится, и его не продашь. Чистота была производственной необходимостью для огромного числа крестьянок, служанок и хозяек.
Только потом к этому добавляется мораль. Кальвинизм видел в доме малое царство порядка, а чистоту воспринимал как знак добродетели. Впрочем, голландские католики были не менее чистоплотны. Чистота стала частью национальной идентичности, способом провести границу между «нами» и остальной, неопрятной Европой.
Норберт Элиас описал «процесс цивилизации» как превращение внешнего принуждения во внутренний самоконтроль. Голландский дом — его наглядная иллюстрация. Никакой указ не требовал мыть крыльцо. Это делали сами, потому что «так положено». Порядок в доме мыслился как отражение порядка в душе и в обществе.
Именно в этой культуре произошёл один из самых глубоких поворотов в истории европейского искусства. Главным героем картины впервые стал не бог, не король и не святой, а обычный человек в своём доме, частная жизнь. Картины покупали не церковь и не двор, а булочники, пивовары и купцы. Искусство заговорило на языке тех, кто за него платил, — среднего класса.
Только не стоит идеализировать историю, подчеркну, никакую: это не поможет понимать сложные процессы.
Тот же предприимчивый дух создал Ост-Индскую компанию с её колониальным насилием, вплоть до резни на островах Банда в 1621 году. В 1672-м, в «год бедствий», толпа растерзала братьев де Витт, лучших государственных деятелей Республики. А XVIII в. голландцы сами назвали «париковым временем» (pruikentijd): предприимчивость сменилась рентой, энергия — самодовольством. Поколение строителей уступило место поколению наследников.
Тем не менее, Нидерланды XVI-XVII вв. остаются наглядным примером как чистота голландского дома переводит внешнюю дисциплину во внутренний самоконтроль. Частная жизнь и уют становятся сверхценностью и этосом успешного среднего класса, настоящих патриотов своей страны (не государства и не режима, а именно своей страны).
Конечно, частную жизнь изобрели в античности, но в Новое время ее пришлось заново переоткрывать, во многом благодаря нидерландцам, хотя не только им.
Иностранные путешественники XVII в. писали о Голландии с удивлением, граничащим с иронией. Хозяйки драят крыльцо и мостовую перед домом, в комнаты входят только в домашних туфлях, медная посуда начищена до зеркального блеска. Для Европы, где навоз на улицах был нормой, это выглядело почти чудачеством.
Первое объяснение самое приземлённое: сырость. Страна стоит в воде, сырость и плесень наступают постоянно, и без регулярной уборки дом в буквальном смысле гниёт. Кирпич, плитка, изразцы и каменные полы легко мыть, а вода всегда под рукой.
Голландия жила молоком, маслом и сыром. Молочное хозяйство не прощает грязи: в нечистой посуде продукт портится, и его не продашь. Чистота была производственной необходимостью для огромного числа крестьянок, служанок и хозяек.
Только потом к этому добавляется мораль. Кальвинизм видел в доме малое царство порядка, а чистоту воспринимал как знак добродетели. Впрочем, голландские католики были не менее чистоплотны. Чистота стала частью национальной идентичности, способом провести границу между «нами» и остальной, неопрятной Европой.
Норберт Элиас описал «процесс цивилизации» как превращение внешнего принуждения во внутренний самоконтроль. Голландский дом — его наглядная иллюстрация. Никакой указ не требовал мыть крыльцо. Это делали сами, потому что «так положено». Порядок в доме мыслился как отражение порядка в душе и в обществе.
Именно в этой культуре произошёл один из самых глубоких поворотов в истории европейского искусства. Главным героем картины впервые стал не бог, не король и не святой, а обычный человек в своём доме, частная жизнь. Картины покупали не церковь и не двор, а булочники, пивовары и купцы. Искусство заговорило на языке тех, кто за него платил, — среднего класса.
Только не стоит идеализировать историю, подчеркну, никакую: это не поможет понимать сложные процессы.
Тот же предприимчивый дух создал Ост-Индскую компанию с её колониальным насилием, вплоть до резни на островах Банда в 1621 году. В 1672-м, в «год бедствий», толпа растерзала братьев де Витт, лучших государственных деятелей Республики. А XVIII в. голландцы сами назвали «париковым временем» (pruikentijd): предприимчивость сменилась рентой, энергия — самодовольством. Поколение строителей уступило место поколению наследников.
Тем не менее, Нидерланды XVI-XVII вв. остаются наглядным примером как чистота голландского дома переводит внешнюю дисциплину во внутренний самоконтроль. Частная жизнь и уют становятся сверхценностью и этосом успешного среднего класса, настоящих патриотов своей страны (не государства и не режима, а именно своей страны).
👍11👏2
Вспоминая гипноз Кашпировского.
На 87-м году жизни в Москве, в служебной двухкомнатной квартире, умер Анатолий Кашпировский, собиравший у экранов позднесоветского ТВ 200+ млн чел.
Помню «сеансы здоровья» Кашпировского. Не то чтобы наша семья была фанатично предана этим затеям: воду (для «заряда» на сеансах Чумака) около телевизора не ставили. Но Кашпировского слушали: сидели, внимали, надеялись. Я помню лишь один эпизод: послушали, посмотрели, и я (мне было 8 лет) подумал — может, шрам от утюга на большом пальце левой руки исчезнет. Или уменьшится. Вспоминаю и комнату в однокомнатной квартире на ул. Российской, 33/1 в Уфе, и телевизор «Фотон» (на «Рубин» не хватило денег). И атмосферу.
Кашпировский, конечно, феномен. И одновременно шарлатан. Он лучше всего вписывается в концепцию эпистемологического анархизма Пола Фейерабенда. Смысл её в том, что даже магией вуду не следует пренебрегать с порога, пока её бесполезность не доказана (хотя понятно, что она антинаучна и, скорее всего, малосодержательна). Фейрабенд – такая адекватная прививка от избыточного сциентизма.
Кашпировский — психотерапевт, больше 25 лет проработал в Виннице, потом был психологом сборной СССР по тяжёлой атлетике.
СССР в конце перестройки был ещё закрытой страной, но крышка начала приоткрываться, и вместе с волной актуальных знаний и запроса на модернизацию хлынули конспирология и откровенная иррациональность: гороскопы, телемагия и прочее средневековье. Кашпировский (как и другой деятель — Чумак) стал символом всего этого.
Психотерапевтическими способностями он, безусловно, обладал, науку знал, имел научные труды. Обладал мастерством гипноза. Но очевидно, что сеансы оздоровления и последовавшие за ними «чёсы» по городам страны (в его команде были тогда очень примечательные ныне персонажи) — это чистое шарлатанство, на которое Кашпировский, человек из совка, пошёл осознанно: ради славы, богатства и удовольствия.
Я думаю, что политики или пасторы, увидевшие, как легко можно оболванить толпу, как сумма индивидов превращается в безмозглое стадо, навсегда меняют свою психологию и мировоззрение.
Кашпировский был депутатом Госдумы (от ЛДПР, конечно же), но политиком не был. Тем не менее вкус этой власти — магической власти, рождённой отуплением толпы и омассовлением всей страны, — он почувствовал и хотел еще и еще.
Поэтому в эмиграции (в США) его тянуло больше в Москву, чем на родную Украину. Уехал он в США, по его словам, из страха за детей (криминал 1990-х), но потом жалел об этом.
Для меня Кашпировский, конечно, персонаж преимущественно негативный, но все-таки сильный и неодзнозначный: человек, решившийся стать шарлатаном, хотя по сути им не был. И это незаурядная личность, прожившая долгую жизнь; в 86 лет у него родился ребёнок. В этом смысле он действительно был сверхчеловеком для многих простых людей, которые в 1990-е верили в него как в мессию и пытались дотронуться до него рукой как до сверхсилы.
На 87-м году жизни в Москве, в служебной двухкомнатной квартире, умер Анатолий Кашпировский, собиравший у экранов позднесоветского ТВ 200+ млн чел.
Помню «сеансы здоровья» Кашпировского. Не то чтобы наша семья была фанатично предана этим затеям: воду (для «заряда» на сеансах Чумака) около телевизора не ставили. Но Кашпировского слушали: сидели, внимали, надеялись. Я помню лишь один эпизод: послушали, посмотрели, и я (мне было 8 лет) подумал — может, шрам от утюга на большом пальце левой руки исчезнет. Или уменьшится. Вспоминаю и комнату в однокомнатной квартире на ул. Российской, 33/1 в Уфе, и телевизор «Фотон» (на «Рубин» не хватило денег). И атмосферу.
Кашпировский, конечно, феномен. И одновременно шарлатан. Он лучше всего вписывается в концепцию эпистемологического анархизма Пола Фейерабенда. Смысл её в том, что даже магией вуду не следует пренебрегать с порога, пока её бесполезность не доказана (хотя понятно, что она антинаучна и, скорее всего, малосодержательна). Фейрабенд – такая адекватная прививка от избыточного сциентизма.
Кашпировский — психотерапевт, больше 25 лет проработал в Виннице, потом был психологом сборной СССР по тяжёлой атлетике.
СССР в конце перестройки был ещё закрытой страной, но крышка начала приоткрываться, и вместе с волной актуальных знаний и запроса на модернизацию хлынули конспирология и откровенная иррациональность: гороскопы, телемагия и прочее средневековье. Кашпировский (как и другой деятель — Чумак) стал символом всего этого.
Психотерапевтическими способностями он, безусловно, обладал, науку знал, имел научные труды. Обладал мастерством гипноза. Но очевидно, что сеансы оздоровления и последовавшие за ними «чёсы» по городам страны (в его команде были тогда очень примечательные ныне персонажи) — это чистое шарлатанство, на которое Кашпировский, человек из совка, пошёл осознанно: ради славы, богатства и удовольствия.
Я думаю, что политики или пасторы, увидевшие, как легко можно оболванить толпу, как сумма индивидов превращается в безмозглое стадо, навсегда меняют свою психологию и мировоззрение.
Кашпировский был депутатом Госдумы (от ЛДПР, конечно же), но политиком не был. Тем не менее вкус этой власти — магической власти, рождённой отуплением толпы и омассовлением всей страны, — он почувствовал и хотел еще и еще.
Поэтому в эмиграции (в США) его тянуло больше в Москву, чем на родную Украину. Уехал он в США, по его словам, из страха за детей (криминал 1990-х), но потом жалел об этом.
Для меня Кашпировский, конечно, персонаж преимущественно негативный, но все-таки сильный и неодзнозначный: человек, решившийся стать шарлатаном, хотя по сути им не был. И это незаурядная личность, прожившая долгую жизнь; в 86 лет у него родился ребёнок. В этом смысле он действительно был сверхчеловеком для многих простых людей, которые в 1990-е верили в него как в мессию и пытались дотронуться до него рукой как до сверхсилы.
👍5❤3💯3👏1