В выходные. «Ёжик в тумане»: советская притча-мультфильм об оставшемся один на один с неопределенностью и не потерявшим себя. Стоицизм советской мультипликации.

Мультфильм Юрия Норштейна по сказке Сергея Козлова вышел на «Союзмультфильме» в 1975 г. Десять минут, почти без событий, туман, выстроенный слоями кальки на стекле.

В 2003 г. на международном опросе аниматоров и критиков в Токио (Япония) его назвали лучшим анимационным фильмом всех времён. Для детской сказки это странно, а для философской притчи — закономерно.


Если советский Винни-Пух — это стратегия весёлого выживальщика в сообществе, где по правилам вообще не выжить, то Ёжик — это стратегия частного человека, который выживает не хитростью, а внутренней устойчивостью. В мире Норштейна тоже нет демиурга (Бога) и нет коллектива: Ежик (Человек) один на один с неопределённостью (туман).

Ёжик идёт к Медвежонку пить чай с малиновым вареньем и считать звёзды. По дороге он видит в тумане белую Лошадь и сворачивает с пути, чтобы узнать, каково ей там.

Знакомый мир мгновенно становится чужим: деревья превращаются в великанов, звуки — в угрозу. Туман на социологический язык переводится как неопределённость, когда привычные ориентиры исчезают, а будущее не просматривается дальше вытянутой руки.

Экзистенциальный выбор Ёжика — любопытство, оно сильнее страха. Он мог бы идти к чаю по прямой, но сходит с дороги ради вопроса, у которого нет практической пользы. Это жест интеллигента-созерцателя, для которого понимание важнее комфорта: он не слишком большой и уже чуть надоел, этот комфорт (годы застоя).

Ёжик. Частный человек с богатой внутренней жизнью. Не герой и не трикстер, а наблюдатель. Его сила — не в действии, а в способности сохранять себя внутри хаоса.

Медвежонок. Дом, дружба, самовар, повседневная норма. Он ждёт и волнуется, кричит в туман. Точка возврата, без которой путь теряет смысл.

Филин. Чужой, насмешливый и равнодушный. Таких вокруг больше чем Медвежат. Филин повторяет за Ёжиком, но не помогает. Образ среды, которая наблюдает, но не участвует. Отчуждена, атомизирована, без эмпатии (но с любопытством и желанием получить опыт на проблемах других).

Собака и невидимый «кто-то» в реке. Самые важные персонажи. Собака возвращает потерянный узелок, а неизвестный из реки выносит Ёжика на берег. Помощь приходит от тех, кого не знаешь и даже не видишь. Это горизонтальные связи, антиатомизм и авторский призыв не замыкаться в себе. В тумане выживают не благодаря системе, а благодаря незнакомым людям.

Лошадь. Недостижимое. То, ради чего стоит сойти с пути, но что нельзя до конца понять или присвоить. Мечта. Многие и не мечтают в тумане.

Кульминация — падение в реку. Ёжик понимает, что сам не выберется, и решает отдаться течению. Это чистый стоицизм, amor fati: различать, что зависит от тебя, а что нет, и не тратить силы на борьбу с неподвластным. Парадоксально, но именно принятие приводит к спасению.

В финале Ёжик сидит с Медвежонком, пьёт чай, но думает о Лошади. Пережитый туман изменил его. Часть мира навсегда осталась непознанной — и в этом не поражение, а источник экзистенциального смысла.

Советский Винни-Пух учит, как выжить среди людей. Ёжик — как не потерять себя, когда не видно дороги. Первый — про социальную смекалку, второй — про внутреннюю свободу, горизонтальным связям и мужество неопределённости. Возможно, поэтому его пересматривают взрослые чаще, чем дети. И, полагаю, именно поэтому этот странный, но очень самобытный (как говорили в СССР интеллигенты) мультфильм остается любимым для очень многих людей.

Тарифы ЖКХ с 1 октября 2026 г. вырастут, официально на 9,9-11%, в реальности примерно 93 млн россиян будут платить выше среднестатистических процентов (в реальности +12% и выше).

Повестка будет актуальная в ноябре, когда будут приходить платежи с увеличенной стоимостью на несколько тысяч руб. на каждую квартиру.

Правительство утверждает для каждого региона предельный индекс – потолок роста совокупного платежа. Официальные «около 9,9%» — это прогнозный средний рост платежей по стране, а не среднее из региональных потолков.

В Москве и Санкт-Петербурге индексация тарифов составит 14-15%, а в Чукотке и Хакасии – 8-9%. Средняя температура вырисовывается (единица анализа – субьект федерации), но, если взять численность населения в субъектах федерации будет другая арифметика.

Простое среднее по регионам показывает, что рост будет в среднем на 12,0 %, но это опять-таки средняя температура. С учетом численности населения (в Москве и Санкт-Петербурге живет в тридцать три раза больше, чем на Чукотке и Хакасии людей) – 12,7%. Повышения выше 11% будут для 80-93 млн россиян.

Платежки вырастут на несколько тысяч рублей. Дальше планируется высокая динамика. 2027 год: +11% с 1 июля (прогноз Минэкономразвития от 24 сентября), 2028 г. +8,6%, 2029 год: +7,6%, но так далеко мало кто заглядывает.

По данным «Независимой газеты» накопленным итогом за 2025-2029 гг. станет ок. 60% роста, прогнозная инфляция на этот период ок. 27% (официальные цифры), а рост ВВП ок. 7,5% (официальные цифры).

Вывод очевиден: официальные средние показатели роста индексации занижены, с учетом реальной численности населения субъектов федерации картина иная, но это не главное.

Критический износ в системе ЖКХ нарастает в регионах. Прежде всего на уровне социальности – региональная периферия, но и в мегаполисах тоже – Волгоград, Новосибирск и т.д. На уровне общественных настроений, впервые за долгие годы, есть опасения зимы, из-за известных событий.

Пока это лишь артефакт общественных настроений, но пристальный взгляд в систему ЖКХ показывает, что фундамент, мягко говоря, некрепкий, а накачивать его деньгами за счет увеличения тарифов нельзя бесконечно. Хотя сейчас именно такая политика и она, безусловно, усилит запрос на борьбу с коррупцией в системе ЖКХ, вокруг которого будет шириться «Байкал недовольства» (большое озеро, но пока еще не море) уже в течении ближайшие месяцы.

Футурология мир-системы: будущее среднего класса в странах ядра и полупериферии.

В странах третьего мира (периферия) средний класс пребывает в состоянии перманентного кризиса; эта прослойка очень маленькая. А вот в полупериферии (Бразилия, Турция, Аргентина, Индия и др.) и в странах золотого миллиарда (+ Китай) происходят интересные тенденции.

На Западе средний класс медленно сжимается и теряет долю в доходах. В Китае он вырос больше всех, но застрял на ипотеке и безработице молодёжи. В полупериферии он качается вместе с курсом валюты и ценами на сырьё, то есть находится в неустойчивом положении.

ИИ, скорее всего, уже бьет в самый центр среднего класса — по офисному труду с формализуемыми знаниями. Исход зависит не столько от технологии, сколько от того, как государства распределят выигрыш. Критерии отнесения к среднему классу отличаются в разных странах значительно.

По данным Pew Research, доля американцев в семьях со средним доходом упала с 61% в 1971 году до 51% в 2023-м. Выросли обе крайности: богатых стало 19% вместо 11%, бедных — 30% вместо 27%. Ещё важнее сдвиг в доле доходов. В 1970 году средний класс получал 62% совокупного дохода домохозяйств, в 2022-м — 43%. Верхний слой за то же время поднялся с 29% до 48%.

Европа держится лучше США за счёт перераспределения, но и там средний класс всё больше определяется не зарплатой, а наличием жилья. В Китае самый быстрый рост и первая остановка. По официальным данным, людей со средним доходом в стране больше 400 млн, но и здесь за последние пять лет торможение (кризис недвижимости, высокая безработица, отказ от гонки за карьерой, апатия молодежи).

Полупериферия. Турция, Бразилия и другие: средний класс формируется статистически, а не по критериям. Так выгоднее бюрократии, под это формируется статистика. В России формируется средний класс синеворотничковый, он привязан к промышленности (в том числе и оборонзаказу), а не к офисам и глобальным корпорациям. Тенденция усиливается.

Разрыв в занятости молодых людей 22-25 лет в профессиях, сильно подверженных ИИ, устойчиво растет. Это даже не увольнения, а просто отказ от найма молодежи.

ИИ сильнее всего повышает производительность новичков и середняков, а не звёзд. Наиболее уязвим офисный средний класс, но у западных стран больше ресурсов и институтов, чтобы смягчить удар и защитить средний класс. В Китае хуже: вероятен сценарий дипломов много, стартовых мест – мало. Государство будет вынуждено усилить социальную политику.

Выводы:

1.В последние десять лет почти везде средний класс перестал определяться через доходы, он определяется защищенностью и возможностями. Защищенность сжимается везде, но в центре мир-системы (США и Европа) значительно меньше чем в полупериферии.

2.ИИ усиливает раскол между теми, кто управляет машинным трудом, и теми, кто их заменяет. Риск у молодых образованных людей, выполняющих стандартизированную интеллектуальную работу. Это направление не фронтального, но флангового сужения среднего класса в ближайшие 15-20 лет.

3.Сжатие среднего класса продолжится: нет исторических факторов изменения мегатренда, его можно только амортизировать.

4.Потенциал роста среднего класса в Китае исчерпан.

5.В полупериферии также, средний класс нестабилен и неустойчив.

6.Будущее зависит от политики, с технологиями более-менее понятно.

7.Истощение среднего класса означает усиление демагогии, а также тоталитарных и авторитарных тенденций в полупериферии и в ядре мир-системы. Одним из последствий является негативное отношение к мигрантам, усиление мигрантофобии.

8.Конфронтационность (и вероятность войн) секьюритизированной мир-системы из-за сужения среднего класса возрастает. Это долгосрочная тенденция, на ближайшие десятилетия, а не коньюктура.

Канарейки в шахте. Как вовремя распознать надвигающуюся катастрофу.

В 1890-х гг. шотландский физиолог Джон Скотт Холдейн расследовал взрывы в угольных шахтах и выяснил, что большинство горняков гибнет не от взрыва, а от угарного газа после него. Газ не видим и не пахнет, а вот канарейки (в качестве датчиков) способны помочь предвидеть катастрофу. Канарейки маленькие, у них быстрый обмен веществ, и птица прогоняет через лёгкие больше воздуха на грамм веса, чем человек. Поэтому газ действует на неё раньше. Сигналом было не только то, что птица затихала, — прежде всего она начинала качаться на жёрдочке и падала.

Для спасательных работ в британских шахтах с 1911 г. по закону держали птиц, а использовали их до 1986 г., когда их окончательно заменили электронными детекторами. Существовали даже клетки с баллоном кислорода, чтобы откачать птицу.

Почему это важно в социогуманитарном познании? Выражение «канарейка в угольной шахте» стало метафорой раннего сигнала: самые уязвимые первыми показывают беду, которая потом придёт ко всем. В экологии так говорят о «видах-индикаторах»: лягушки и лишайники первыми гибнут от загрязнения.

Юристы Лани Гинье и Джеральд Торрес в книге «Канарейка шахтёра» (2002 г.) перенесли эту метафору в политику. Проблемы, которые переживают меньшинства, — не их частная беда, а признак болезни всей системы. Если канарейка задыхается, травить её бессмысленно — надо чинить вентиляцию.

В семейной психотерапии есть близкое понятие «идентифицированного пациента». Когда ребёнок в семье начинает болеть, плохо учиться или вести себя, часто это не его проблема, а симптом неблагополучия всей семьи. Ребёнок — самый чувствительный её член, канарейка. Лечить только его — всё равно что менять птицу, не проветривая шахту

Психолог Карл Вейк, изучавший атомные станции и авианосцы, показал, что надёжные организации отличаются «озабоченностью ошибками». Они внимательно слушают мелкие тревожные признаки и тех, кто о них говорит. Ненадёжные делают наоборот: «убивают гонца», и сигнальщик превращается в Кассандру, которой никто не верит.

Экзистенциальный аспект. Страх всегда направлен на что-то конкретное: собаку, обрыв, газ, войну, крушение прежних устоев и т.д. Тревога беспредметна, это страх перед всем и ничем одновременно. Канарейка — существо страха: она реагирует на конкретную угрозу, и поэтому её реакция информативна. А вот тревожный человек (см. социологию тревожности в российском обществе) – он не канарейка, он ежик в тумане, он боится всего. Огромных теней, звуков, темноты, конспирологии. Тревожный человек не может как канарейка вовремя почувствовать беду и улететь. Более того, тревожное сознание раздражительно реагирует на предупреждения и сигналы, так как мало что может изменить и не хочет избыточного напряжения. В тумане уже, так зачем жуть нагнетать, лучше пива выпью или в видеоигру поиграю, отвлекусь. Таким людям канарейки (тексты и сигналы) не нужны. Они изменить ничего не могут (и не хотят).

Выводы (для личностного развития): нужно прислушиваться к канарейкам, не к всепропальщикам, но и не тем, кто в тумане или тем, кто на все отвечает «все хорошо», «прорвемся». Такие люди, чаще всего, просто вытесняют рефлексию и занимаются самоубеждением.

Выход не в том, чтобы бояться больше, а в том, чтобы сузить туман до одной цели, одного шага и одного близкого человека. Тогда сигнал снова становится различимым и можно понимать (и работать) с рисками, которые можно различить, а не слить в общий безразмерный фон ( тумане). Это первый и важный шаг к нормализации порога тревоги и способность к действию. Этот экзистенциальный скилл сейчас очень важен.

Наблюдая за животным миром. Стадность и уход в центр. Некоторые социальные аналогии.

Биолог Уильям Гамильтон (1971 г.) показал: животные часто сбиваются в плотную группу не ради общего блага. Каждая особь просто старается оказаться ближе к центру, чтобы хищник схватил кого-то другого. Снаружи это выглядит как единство и сплочённость. Изнутри это сумма индивидуальных стратегий снижения риска.

Внешняя сомкнутость есть, общей воли за ней может и не быть. Экономист Тимур Куран описал то же у людей и назвал это фальсификацией предпочтений. Люди публично показывают то, что безопасно, а не то, что думают. Поэтому по внешней картине нельзя понять, насколько лояльность настоящая. Впрочем, многие исследователи считают, что заметная часть поддержки вполне искренняя. Модель стада этого не опровергает, она лишь говорит, что снаружи одно от другого не отличить.

Чайки или ласточки гнездятся рядом, вместе поднимают тревогу при опасности, но каждая пара кормит только своих птенцов. Колония — это не организм, а соседство частных «домохозяйств», которые объединяет только общая угроза. Уход в частную жизнь, в семью и личное благополучие хорошо описывается так: люди живут рядом, но каждый в своём гнезде.

Многие животные при угрозе замирают (танатоз, «игра в мёртвого»). Это не согласие и не сопротивление, а стратегия переждать. Похоже на то, что называют внутренней эмиграцией? Похоже! Конечно, биологизация социальности упрощает представление о социуме, но иногда позволяет выявлять интересные аналогии, которые заставляют задуматься.

И вот подумалось, что одним из важных выражений коллективности (не только стадности, но и ее тоже) как эволюционной практики является движение к центру. У Гамильтона главное понятие — «зона опасности»: чем больше у тебя открытого пространства в сторону угрозы, тем выше риск. В обществе таким открытым пространством становится всё, где тебя легко заметить или чем легко расплатиться. Центр (например, Москва в масштабе России) — это места, где риск размазывается по многим. Отсюда несколько видов движения к нему.

Географическое: переезд в столицу или крупный город, где больше ресурсов и больше людей вокруг, за которыми можно «стоять». Цена обычно распределяется неравномерно, и периферия платит больше.

Институциональное: уход в бюджетную или крупную структуру, где ты часть большого механизма, а не отдельно стоящая фигура. Сдвиг к среднему, неприметному, «как все». Кстати, Эпикур так и советует: λάθε βιώσας (láthe biṓsas), дословно «проживи, оставшись незамеченным» или «живи незаметно». Хотя это, конечно, выживальщичество в чистом виде. Уход в семью и дом – это тоже способ уменьшить опасности, сжаться до гнезда или до премудрого пискаря.

Но тут есть диалектика: рыбам в середине косяка достаётся меньше кислорода и корма. У многих видов в центр к тому же пробиваются сильные, а слабых оттесняют на край. Это точно ложится на то, как бремя кризисов распределяется по регионам и социальным слоям.

Опасны оба края. Хищник выхватывает и отставшего, и того, кто вырвался вперёд. Слишком заметное несогласие — это край. Но и слишком громкая, показная лояльность тоже край: такой человек заметен, от него начинают ждать большего, он становится первым кандидатом «на выход». Поэтому эгоистичное стадо так хорошо держит середину.

В социальном смысле «движение к центру» — это любое снижение собственной заметности и уязвимости: переезд в столицу, уход в большие институции, в среднее мнение, в частную жизнь. Центр при этом дорог и достаётся неравно, а цену платит периферия. Плотность группы — признак страха, а не единства, и такая конструкция держится ровно до тех пор, пока держится угроза.

Муравейник: не тоталитаризм, а децентрализованные структуры родства: им никто не управляет, его скрепляют родство и общий запах.

Вопреки развившимся в Новое время и в эпоху развитого модерна тоталитарным взглядам на муравейник современные исследования мирмекологов дают иной взгляд.

У сообщества муравьев есть сословность: деление на царицу, рабочих и солдат в основном закладывается ещё на стадии личинки, во многом через питание, и изменить его почти нельзя. Рабочий не станет царицей, это «сословие по рождению», но внутри касты рабочих жёсткой профессии нет. Функции меняются с возрастом: молодые ухаживают за расплодом, старшие выходят за кормом. Они же меняются по потребности: у каждой особи свой порог реакции на сигналы, и при нехватке фуражиров на эту работу переключаются другие. Так что точнее описывать муравейник как общество с жёсткими кастами размножения и гибким, почти рыночным распределением труда.

Консолидация – скорее да, но консолидирует его не идеология, а родство и химия. Члены колонии в основном сёстры, и их общий интерес — выживание колонии как целого (отсюда понятие «суперорганизм»). Но есть скрытые конфликты: между царицей и рабочими — о соотношении полов потомства, между рабочими — за право откладывать яйца. Рабочие «полицейские» съедают яйца, которые отложили другие рабочие. Это одно из немногих мест, где в природе действительно есть взаимный надзор.

Ханна Арендт описывала тоталитаризм через атомизацию и террор: людей разрывают на одиночек и стягивают «железным обручем». Муравейник устроен противоположно. Центра управления нет: царица ничем не командует, она просто откладывает яйца. Порядок возникает снизу (на горизонтальном уровне), из миллионов локальных контактов.

Деборах Гордон показала на муравьях-жнецах, что колония «решает», выходить ли за кормом, по частоте встреч между рабочими, без всякого приказа. Муравейник — пример сплочённости без диктатора, а тоталитаризм — попытка насильно навязать муравьиную сплочённость существам, которые к ней не приспособлены. Вывод: муравейник – не модель тотатлитаризма, вопреки сложившемуся стереотипу политико-философской традиции Модерна.

Дорнхаус и Дэниел Шарбонно показали, что заметная часть рабочих, порой до 40%, почти ничего не делает. Это не паразиты, а резерв: если убрать самых активных, «ленивые» выходят на замену. Муравейник закладывает в систему избыточность, а тоталитарная логика требует мобилизовать всех. Здесь вот аналогии с производственными отношениями в Советском Союзе уместны (т.н. «сачки»).

Натали Стрёймейт и коллеги (Science, 2018) обнаружили, что при контакте с грибковым патогеном муравьи Lasius niger сами перестраивают сеть контактов: заражённые меньше общаются, а царицу и молодых сильнее изолируют. Самоорганизованный карантин без внешнего приказа.

В ноябре 2025 г. японские исследователи Кэйдзо Такасука и Таку Симада (Current Biology) показали, что царицы-паразиты Lasius orientalis и Lasius umbratus проникают в чужую колонию и опрыскивают тамошнюю царицу, по-видимому, муравьиной кислотой. Рабочие принимают её за угрозу и убивают собственную мать, после чего признают захватчицу. Это «дворцовый переворот»: система, которая держится на химических сигналах, беззащитна перед подделкой сигнала.

Офер Файнерман и коллеги (PNAS, 2025) сравнили муравьёв и людей в задаче протащить груз через лабиринт. Группы муравьёв с ростом численности справлялись лучше, а группы людей, которым запретили разговаривать, работали хуже одиночек. Муравьиная коллективность эффективна именно потому, что работает на простых локальных правилах. Люди, лишённые речи, коллектив не образуют, а превращаются в толпу.

Выводы. Единство муравейника держится на родстве и химической коммуникации, а не на идеологии и терроре. Муравейник управляется снизу, без центра. Уровень самоорганизации у муравьев антитоталитарен, хотя есть несколько черт которые их сближают с тоталитаризмом, но отличий – больше.

Современные концепции социальности. Общество сингулярности.

В социогуманитарных науках застойного СССР была такая практика «критика буржуазных теорий», под этой ширмой проницательные и прогрессивные ученые в Москве знакомили с передовыми концепциями всех остальных ученых и аспирантов.

Сейчас можно не критиковать и не вешать ярлыки, а следить за новейшими концептуализациями нужно. Одна из них общество сингулярностей немецкого интеллектуала Андреаса Реквица.

Индустриальный модерн мечтал о стандарте. Типовой дом, серийный автомобиль, «нормальная» биография: школа, завод, пенсия. Быть как все считалось не скучным, а надёжным. «Все как у людей». В деревне (домодерн) тоже действовала жесткая стандартизация

Теперь ценится только особенное: уникальный опыт, неповторимый город, авторская кухня, настоящая личность. Хотя она может быть и вовсе ненастоящей и неуникальной.

Потребление тоже сигнуляризируется: мы больше не покупаем вещь, мы покупаем историю. Не работаем, а самореализуемся. Не живём, а предъявляем жизнь — в ленте, резюме, на свидании. Уникальный опыт: с одной стороны, становится заезженным штампом глупых маркетологов, прозябающих в Пещере Платона, но пытающихся все упаковать модно. А с другой, на нее, действительно, есть запрос и уникальный опыт сверхценится.

Реквиц (интеллектуалы часто скептично смотрят на мир) видит в этом не свободу, а новую норму, причём жёсткую. Быть особенным теперь обязательно. А раз уникальность стала валютой, появились её богачи и бедняки. Выигрывает образованный горожанин, который умеет превращать себя в интересный проект. Проигрывает тот, чья жизнь «обычна»: провинция, рабочая профессия, типовая квартира. Раньше такая жизнь была нормой, теперь она выглядит как недостача. Хотя, например, в эпоху секьюритизации хочется обычного, привычного и стабильного (но, наверное, это близится старперство, мне уже 45 – Д.М.), а не уникального опыта.

Реквиц говорит про кризис всеобщего. Когда исчезает общее — общие истории, ритуалы, представление о том, что жизнь «как у всех» тоже достойна, — «обычные» люди чувствуют себя обесцененными и начинают требовать вернуть общее обратно, часто в самой грубой форме. То есть состояние сингулярности это когда нет никакой «нормальности» и нужно признать уникальность всех.

Выход из этого противоречия подсказал ещё Эмиль Дюркгейм в 1893 г. Он различал два типа единства. Механическая солидарность — это сплочение одинаковых, как в деревенской общине. Органическая — сплочение разных, которые нужны друг другу, как органы одного тела. Разнообразие не обязано разрушать общество. Оно разрушает его только тогда, когда исчезают связи, превращающие различия во взаимную зависимость.

Реквиц полагает: всеобщее нельзя просто вернуть, как старый стандарт. Его надо создавать заново: общие институты, общие правила, общие места, где «особенные» и «обычные» встречаются как равные.

Вывод достаточно тревожный (можно критиковать «буржуазную социальную философию» снова): общество, где ценно только уникальное, обречено на одиночество. Общество, где ценно только одинаковое, обречено на казарму (дисциплинарное общество Мишеля Фуко). Между ними узкий путь, и называется он солидарностью разных. И этот баланс крайне трудно найти в эпоху секьюритизации, с одной стороны, и гиперразнообразия стилей жизни в сытых обществах сверхпотребления, с другой.

Образ правоохранителя в советском кино. Некоторые замечания к актуализированной теме.

В СССР образ советского милиционера и чекиста согласовывался с ведомствами. При министре внутренних дел Николае Щёлокове МВД прямо заказывало и курировало фильмы вроде «Следствие ведут знатоки». Юрий Андропов (интеллектуал, без сомнений) тоже занимался этим.

Сатира допускалась в рамках «критики отдельных недостатков»: бюрократ, хозяйственник, торговля. Институт органов как система не критиковался в принципе. В «Фитиле» никакой критики силовиков, даже постовых на дорогах, не найти.

Негативные образы силовиков в советском кино были, просто в строго определённых нишах. Прежде всего «чужие» силовики (царские жандармы, полицейские в отечественных фильмах с сюжетом про капстраны и т.д.). Тут можно было почти все и негативные яркие образы даже поощрялось, но не всегда удавалась. Удавалась скорее картонность и черно-белость.

Если говорить об отечественных силовиков - были осторожные намёки. «Дело Румянцева» (1955 г.) Иосифа Хейфица: следователь по ошибке арестовывает невиновного шофёра, правда, система в лице честного полковника в итоге исправляет ошибку. «Чистое небо» (1961 г.) Григория Чухрая: без прямого показа органов, но о судьбе лётчика, пережившего плен и опалу.

За эти намеки некоторые фильмы на долгие годы клали на полку. Например, Проверка на дорогах» Алексея Германа (1971-й г. выпущена только в 1985-м). Особист майор Петушков (в исполнении Анатолия Солоницына) — подозрительный и бездушный представитель органов, готовый погубить человека. «Мой друг Иван Лапшин» (1984) того же Алексея Германа: начальник угрозыска 1930-х показан по-человечески, но в атмосфере жестокости эпохи, и это тоже вызывало вопросы. Можно и «Место встречи изменить нельзя» (1979 г.) Станислава Говорухина с противоправными практиками Жеглова вспомнить.

В Перестройку часть установок откровенно рухнули. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе (снято в 1984 году, в прокате с 1987-го): диктатор Варлам Аравидзе и его машина репрессий.

«Защитник Седов» (1988 г.) Евгения Цымбала: адвокат в 1937 г. защищает обречённых, против него работает вся карательная система.

Достаточно смелый фильм «Авария — дочь мента» (1989 г.) Михаила Туманишвили: жёсткий, неприглядный образ, но не столько милиционера, сколько его семьи. Критики милиции там особой нет, хотя быт и работа постового в центре Москвы показана реалистично.

«Воры в законе» (1988 г.) Юрия Кары с сюжетом о сращивании преступного мира с местной властью, хотя там акцент скорее на мафии, чем на милиции.

Есть и другие примеры, но и без них понятно. Пока режимная реальность доминировала (до поздних лет Перестройки) силовиков в фильмах ругать было нельзя, причем категорически. Можно было (но очень аккуратно) говорить только про отдельных…нет не оборотнях в погонах, а нечистоплотных товарищах, запятнавших честь мундира или допустивших чудовищные ошибки.