«Адские санкции» США (билль Грэма–Блюменталя) против Ирана и России в мир-системной перспективе гораздо важнее чем рычаги давления на Москву и Тегеран. Закладываются возможности полного разрыва «Глобальный Юг» VS Запад.

«Адские санкции» прошли обе палаты: Сенат — 8 августа, Палата представителей, сейчас документ на подписи у Дональда Трампа. Он с удовольствием подпишет билль, но в отношении России будет грозить, но не использовать.

В билле прописано право президента США вводить пошлины до 100% на товары из стран — крупных покупателей российских энергоносителей. Главные адресаты прямо названы — Китай и Индия как крупнейшие покупатели российской нефти и газа; плюс вторичные санкции против российской элиты, банков, госкомпаний и «теневого флота».

Трамп получает инструмент, которым может воспользоваться, а может использовать как переговорную дубинку (уже был прецедент с угрозами пошлин Индии и Китаю в 2025-м, которые то вводились, то смягчались в обмен на уступки).

Если бы 100% пошлины были введены, они реально и полномасштабно ударили по Китаю и Индии, которые обширно торгуют с Россией. Это стало бы жёстким принуждением к выбору стороны и резко ускорило бы раскол на два блока.

Но пока есть и другой процесс. Пусанское перемирие Трампа и Си (октябрь 2025 г.), пекинский саммит (май 2026 г.), а сейчас, в сентябре 2026, обсуждается снижение пошлин на $30 млрд товаров и, по данным «Ведомостей», готовится ответный визит Си в США. То есть в реальности Вашингтон одновременно куёт дубинку и продолжает торговаться — это не поведение стороны, уже решившей идти на полный разрыв.

Если допустить, что Трамп применит этот законопроект (ставший законом) против России – то это будет означать тектонический сдвиг. Китаю и Индии нужно будет автоматически прогибаться под США и сворачивать всю торговлю с Россией, либо рвать с США. Ни того ни другого не будет.

Китай ведёт классическую хеджирующую стратегию, а не выбирает один путь. С одной стороны, Пекин официально отвергает саму рамку биполярного противостояния как навязываемую США конструкцию и публично продвигает риторику многополярности, а не второго полюса во главе с собой — это принципиально: жёсткая биполярность обойдётся Китаю дорого, пока он всё ещё зависит от доступа к американскому и западному рынку и технологиям.

С другой, Пекин параллельно наращивает связи с глобальным Югом (БРИКС, расчёты в юанях, «Пояс и путь») как страховку и как переговорный рычаг против США. США теряют популярность в развивающихся странах, однако Китай ещё не стал для них убедительной альтернативой — то есть готового «блока под Китаем» на сегодня не существует, есть лишь потенциал и заготовка на будущее.

Товарооборот США и Китая огромный, но сокращается. По итогам июня 2026 — минус 3,5%, тренд на сокращение устойчивый уже несколько кварталов. То есть экономическая база взаимозависимости действительно эрозирует, но не обрушилась — стороны всё ещё договариваются о конкретных пошлинных уступках вплоть до сентября 2026 г.

Предпосылки резкого сдвига к биполярности (Запад» против «глобальный Юг под Китаем») закладываются — прежде всего именно через такие инструменты, как «адские санкции», которые впервые дают США формальный рычаг принуждения третьих стран к выбору стороны. Это гораздо важнее для мир-системы, чем рычаг давления на отдельные страны.

Можно все сводить к взбалмошности Трампа, но процесс жесткого разграничения сфер влияния и сокращения торговли между Китаем и США говорит о долгом и неуклонном процессе размежевания. И роль личности тут не стоит преувеличивать.

В выходные. Мощный, но подзабытый фильм про Древний Египет. «Фараон» (1966 г., Польша). Реж. Ежи Кавлерович, сценарий написан им же совместно с Тадеушем Конвицким.

На первом курсе истфака в Уфе в 1998 г. наши антиковеды рекомендовали этот фильм к просмотру. Исторический роман Болеслава Пруса (наст. имя Александр Гловацкий) был в нашей домашней библиотеке с 1980-х гг., но я его не читал, а фильм посмотреть полностью удалось только на этой неделе. Картина впечатлила своей антиголливудской подачей древностей и стремлением к аутентичности.

И для Пруса, и для Кавалеровича, Древний Египет не были самоценны: под воздействием цензуры в 1912 г. и в 1960-х гг. писатели и режиссер ставили задачи показать систему власти, то что у нас называют Двор. Но к историческому контексту они отнеслись скрупулезно.

Сюжет. Молодой фараон Рамзес XIII (вымышленный персонаж) восходит на трон Египта, полный реформаторских амбиций, но в период упадка. Рамзес хочет усилить власть государства, провести военные и социальные реформы и — главное — забрать у могущественного жречества Амона контроль над огромной храмовой казной.

Жрецы во главе с верховным жрецом Херихором ведут против него многоходовую тайную войну — через интриги, подкуп, дезинформацию и манипуляцию религиозными «знамениями», в том числе предсказанное ими солнечное затмение (сюжет позднее был повторен в голливудском фильме «Апокалипсис» Мела Гибсона, 2006).

Благородный, но неопытный фараон проигрывает более искушённому в аппаратной борьбе жречеству — фильм заканчивается его гибелью и приходом к власти самого Херихора.

«Фараон» был очень амбициозный проект польских властей. Его снимали три года в Польше, Египте и СССР (в Узбекистане), а на массовку сгоняли сотрудников предприятий нескольких районов Узбекистана (тех, что недалеко от пустыни Кызылкум). По другим источникам, в массовках участвовали служащие советской армии.

Рамзес XIII — полностью вымышленный персонаж; последним настоящим фараоном XX династии был Рамзес XI. Прус поместил действие в реальный исторический перелом — конец Нового царства (1087–1085 гг. до н.э.), когда жречество Амона реально накапливало власть за счёт слабеющих фараонов, — но конкретного героя и часть сюжетных ходов придумал, чтобы не быть скованным фактами. Современные египтологи признают роман поразительно точным в изображении устройства общества, торговли, религиозной практики.

Была и т.н. религиозная династия фараонов в Новом царстве. В конце XX династии (около 1080-х гг. до н.э.) верховный жрец Амона в Фивах Херихор действительно узурпировал царские атрибуты — стал писать своё имя в картуше, как фараон, — то есть фактически провозгласил параллельную власть на юге Египта, пока в дельте (Танис) правила «официальная» линия фараонов, основанная Смендесом (будущая XXI династия). После Херихора эта линия верховных жрецов-«царей» в Фивах стала наследственной.

Визуально фильм демонстративно скуп на голливудский блеск — сознательно приглушённая палитра, суровая пустыня без глянца, но гораздо ближе к исторической реальности. Канторовичу, в том числе и с помощью прекрасных актеров (среди которых и молодая Барбара Брыльска) удалось создать очень живущие образы и стили жизни древних египтян.

Получилась прекрасная, очень эстетичная картина, на мой взгляд, шедевр. Ее выдвигали и на «Оскара», и на «Золотую пальмовую ветвь», но побед не было. Фильм очень нравился Мартину Скорсезе и «Фараону» сделали цифровую реставрацию, сейчас это считается одним из самых значимых польских фильмов.

Социальная философия. Общество риска (1986 г.) Ульриха Бека, экологическая повестка и гретатунбергизация мышления.

Текст вышел в том же году, что и Чернобыль. Согласно Беку, позднее индустриальное общество перестало быть организовано вокруг производства и распределения благ и стало организовано вокруг производства и распределения рисков (техногенных, экологических, финансовых), которые невидимы, глобальны и не признают границ и классов.

Наука и институты (технический прогресс), порождающий эти риски, одновременно остаются единственным инструментом их распознавания (рефлексивная модернизация). Реальная политика при этом смещается из парламентов в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения). Традиционная классовая солидарность уступает место индивидуализированному управлению собственными рисками (личный выбор, личная ответственность). Последнее накладывается на атомизацию, которая в последние десятилетия стала доминирующей реальностью стран мир-системного ядра и полупериферии.

Что мы видим в реальности? В демократиях экология занимает очень много места, но авторитарные и тоталитарные режимы просто способны ее вытеснить на обочину политической жизни, а в общественной экология возвращается фрагментарно.

По соцопросам в западных странах большинство (в Германии это ок. 80%) обеспокоены экологией и глобальным изменением климата. С той лишь разницей, что у подавляющего большинства это адаптивная, а не клиническая тревога — то есть фоновое беспокойство, а не невроз или образ жизни.

У молодежи тревога по поводу экологии сильнее и готовность совершать фанатичные действия (типа ограничений быта и экономии электричества, чтобы «планета не перегрелась»). Глобальный опрос 2021 года среди 10 тысяч молодых людей в 10 странах показал: около 59% «очень или крайне обеспокоены» климатом, почти 40% признавались, что тревога о климате влияет на решение не заводить детей. Эту тенденцию я бы назвал гретонубергизация мышления, и это социологически фиксируемый факт.

Бек верно показал делокализацию и глобальность риска (экологические/техногенные угрозы не признают границ и классов формально).

Уход реальной политики в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения, а не парламенты) – отчасти верно для демократий, особенно в Европе и отчасти в США и Канаде.

Далее. Рефлексивная модернизация — общество и институты вынуждены постоянно пересматривать себя под давлением новых рисков. Верно, с той поправкой что сейчас основные риски идут не от экологии, а от секьюритизации, тем не менее, рамка общества риска покрывает и этот феномен.

Индивидуализация предсказана верно. Распад коллективной солидарности в пользу личного управления рисками (свой углеродный след, своя стратегия выживания, а не классовая борьба) – верно, но тут Бек не был инноватором, это говорили и другие социальные философы.

В чем Бек ошибся. Тезис о демократичности риска («смог демократии») оказался наивным. На практике распределение последствий риска (кто-то адаптируется, а кто-то расплачивается) осталось глубоко иерархичным, воспроизводя, а не стирая существующее неравенство между богатыми и бедными обществами.

Его надежда на «космополитическую солидарность» перед лицом общих угроз тоже не подтвердилась — вместо объединения мир движется к фрагментации и национальному/блоковому эгоизму. Да, Перестройка в СССР предвещала открытую глобализацию и возможности для кооперации, но в масштабах мир-системы они оказались ограничены относительно коротким периодом, 1990-2000-е гг.

Также Бек недооценил, что субполитика (НКО, экспертные институты) не обязательно демократизирует принятие решений — она легко превращается в новый контур элитного управления, а в авторитарных условиях государство и вовсе способно попросту демонтировать этот механизм, если сочтёт его угрозой.

Тем не менее, его текст остается важным для анализа экологической политики в развитых странах. Как и для изучения мировоззренческой функции экологии, которая будет влиять на умы молодежи в ближайшие десятилетия гораздо больше, чем сейчас.

В выходные. Как в Древнем Египте осмысляли границы/пределы своей цивилизации. Это интересно и с культурологической, и с политической точек зрения.

У древних египтян было два принципиально разных слова для обозначения границы. Джер (ḏr, мн. ч. джера) — это граница-предел в космическом, а не политическом смысле: постоянная, вечная черта мира, выходящая за рамки человеческого вмешательства. Джер пассивно достигается или обретается фараоном. Джеру не создают, а приносят. То есть это не граница, которую кто-то провёл, а данность мира, к краю которой фараон может приблизиться или которую может охватить своей властью, но не создать заново.

Теш (tš) — это, наоборот, полностью рукотворная, изменчивая политическая и географическая граница, которую активно устанавливают и двигают правители. Показательна сама формула из египетских текстов Среднего и Нового царства — «сewesekh tashu Kemet» («расширение границ Египта») — это ближайший древнеегипетский эквивалент понятия империализма как такового.

Тешу — это сферы политического влияния, которые можно расширить завоеванием или сжать в кризис; джеру — скорее культурно-природно-хозяйственное определение территории как таковой, безотносительно текущей политической конъюнктуры. Очень упрощая: теша – это то, что можно завоевать, джера – это то, что можно только достичь.

Вся эта система из двух терминов прекрасно ложится в универсальную модель «центр — периферия — хаос». Эту схему детально разработал румынский культуролог Мирча Элиаде, применительно к архаическим обществам: обжитое, освящённое пространство (у египтян — Кемет, «Чёрная земля» долины Нила) противопоставлено внешнему хаосу (Дешрет, «Красная земля» пустыни, а также чужие страны и море).

Джер в этой рамке — это не столько линия на карте, сколько граница между космосом и хаосом, между Маат (порядком, истиной, гармонией) и Исфет (беспорядком). Фараон как гарант Маат не изобретает эту границу, а поддерживает и, в идеале, расширяет присутствие порядка в мире. Он не строит джер, а приносит его, то есть распространяет космический порядок дальше в хаос. Теш же — это термин уже реальной, прагматичной геополитики: сфера, где порядок фараона реально функционирует здесь и сейчас, и она честно признаётся изменчивой, обсуждаемой, теряемой.

С точки зрения концепций семиотики (например, разработки Юрия Лотмана) древнеегипетские границы выступают в качестве фильтрующей мембраны между своим и чужим семиотическим (и шире культурным) пространством. И это более сложная конструкция чем бинарность (свой/чужой). У египтян есть не одна, а две разных по природе границы (мембраны) одновременно — идеальная, символическая (джер), маркирующая пространство мифа и легитимности власти, и практическая, действующая (теш), маркирующая пространство реальной военно-административной досягаемости.

Такое разделение снимает противоречие между идеологией (фараон — владыка всего мира, вплоть до его вечных пределов) и реальностью (конкретные крепости, конкретные пороги, конкретные потерянные и отвоёванные провинции).

Идеологическое всевластие живёт в регистре джер, а любые реальные неудачи или отступления — это всего лишь колебания теш, не затрагивающие сакральный статус фараона как хранителя вечного космического порядка. Это очень изящное и удобное для легитимизации власти решение. Фараон был всегда владыкой мира и величайшим правителем, даже если ливийцы грабили соседние провинции, а влияние на Финикию бывало утрачено на века…

Про завершившиеся выборы в Госдуму я хотел бы сказать очень немногое и, признаюсь, не слишком оригинальное, но, полагаю, значимое.

До следующих федеральных выборов — три с половиной года. Федеральный электоральный цикл и раньше был слабой, но всё же сдержкой от совсем непопулярных решений накануне голосования. Например, индексацию тарифов ЖКХ перенесли на поствыборный период (с 1 октября 2026 г., платёжки будут приходить в ноябре).

Сейчас, когда голосование позади, этой сдержки нет. Это нужно учитывать.

Но есть другая сдержка, социологическая, точнее, их две: социальная и экономическая. Очевидность общественных настроений и их динамика. Причём динамика даже важнее конкретных цифр. Это внеэлекторальный, постоянный и тоже сдерживающий фактор. Особенно с учётом образа мыслей высшего руководства. Этот фактор важен и динамика по нему очевидна, но это, конечно, не решающий фактор, а, скорее, инерция, преодолеть которую секьюритизация может (при наличии соответствующей политической воли). Есть и фактор экономики, которой все сложнее функционировать, но это отдельная тема.

Я прогнозирую относительно плавную динамику, с заранее определённым вектором. С той лишь оговоркой, что управлять этой плавностью становится всё сложнее и вероятность резких изменений (или решений) на горизонте 2-3 лет становится выше. Никаких резких ухудшений пока не прогнозирую, но вектор описал.

Партия «Яблоко» в Новгородской области прошла в Облдуму, но судьба партии будет решаться, полагаю, без особого учёта этого фактора. Долгое время партия была в полузамороженном состоянии, но эти выборы показали, что и в таком виде они нежелательны.

Стоики и эпикурейцы советуют: не стоит питать лишних иллюзий, но и не стоит посыпать голову пеплом. Нужно чётко разделять происходящее на то, на что вы повлиять можете, а на что не можете.

И действовать преимущественно в своём экзистенциальном пространстве, беречь себя, развиваться. Надеяться на лучшее — да, но не давать мечтам съедать, я бы сказал, трезвомыслие и умение стратегически мыслить, понимать исторические закономерности процессов. Прежде всего процессов, которые неизбежны и запущены достаточно давно.

Мир-системный анализ, коммодификация и ИИ.

Коммодификация (от английского commodity — товар) — это процесс превращения чего-либо, что изначально не было товаром и не продавалось на рынке, в предмет купли-продажи с рыночной ценой. Классический пример: огораживания («овцы едят людей») в Великобритании с XV-XIX вв., в результате которого общинная земля, которой крестьяне пользовались веками, превращалась в частную собственность и включалась в рыночный оборот. С ИИ и капитализмом (посткапитализмом) происходит что-то похожее, прямо сейчас.

1.Присвоение цифровых «общин» без компенсаций создателям. Обучение моделей на массивах текста, изображений, кода и музыки, которые изначально создавались и распространялись как некоммерческий общий ресурс (открытые форумы, блоги, Wikipedia, открытый код, соцсети), а затем без согласия авторов превращаются в частный капитальный актив — обученную модель, которой владеет компания. Судебные споры сейчас и являются крестовыми походами за передел сфер цифрового влияния. Иски миллиардные, это буквально борьба за будущее.

2.Призрачный труд: разметка данных как новая форма периферийного дешевого труда. Работники в Найроби, нанятые компанией Sama для разметки и модерации данных для OpenAI, Meta, Microsoft и Google, получают около 12 гонконгских долларов в час, тогда как Sama выставляет технологическим компаниям порядка 100 гонконгских долларов в час за каждого — то есть сам работник получает примерно 12% от суммы, которую платит заказчик. Задача часто состоит в просмотре травматичного контента (сцены насилия, самоубийств), в буквальном смысле психологический труд, который раньше вообще не существовал как рыночная категория. Есть и другие примеры как в Африки за считанные центы в час люди обучают ИИ-модель ткать уникальные ткани и продукты традиционных промыслов.

3.Поведенческие данные как сырье. Извлечение «поведенческого излишка» (Шошана Зубофф): каждый клик, пауза, маршрут внимания фиксируется и превращается в сырьё для прогностических продуктов, которые затем продаются на рынках поведенческих фьючерсов — рекламодателям, а теперь и разработчикам ИИ-моделей. То, что раньше было побочным продуктом человеческой деятельности (то, как вы листаете ленту), присваивается бесплатно и конвертируется в капитал.

4.Коммодификация эмоционального и творческого труда, ранее не являвшегося товаром ИИ-компаньоны (Replika и аналоги) превращают в продукт саму эмоциональную привязанность и заботу — то, что раньше существовало исключительно в некоммерческой сфере человеческих отношений. Похожая логика — с генеративными моделями, которые обучаются на стиле конкретных художников и писателей и затем позволяют воспроизводить этот стиль без участия автора.

5.Двойное обесценивание труда, на котором обучалась модель. Самый жёсткий и наименее очевидный пункт: те же самые люди, чьи тексты, код и изображения (часто выложенные бесплатно, из энтузиазма или для портфолио) использовались для обучения моделей, теперь конкурируют на рынке труда с продуктом, обученным на их же работе, и проигрывают ему по цене. Freelance-иллюстраторы, копирайтеры, стоковые фотографы — рынки, которые исторически держались во многом на непрофессиональном/полулюбительском предложении, стремительно обесцениваются именно тем контентом, который сами же и произвели.

Везде повторяется один и тот же структурный ход, я бы сказал, фрактал. То, что раньше существовало вне товарно-денежных отношений силой юридического или инфраструктурного доминирования превращается в частный капитальный актив, а издержки этого превращения (психологические — для разметчиков данных, экономические — для авторов и фрилансеров) ложатся на тех, у кого меньше переговорной силы. И это, кстати, важный фактор того, что большинство интеллектуалов сейчас в Европе – с левым настроениями. Они прекрасно понимают, что надвигается чудовищная, сверхтехнологичная волна капитализма, она иссушит периферию и полупериферию и обогатит мир-системные ядры (их два сейчас США и Китай).

Давосский Всемирный экономический форум (ВЭФ) прогнозирует что через 120 лет глобальный гендерный разрыв будет закрыт на 69,2%. Этот цитируемый инфоповод значит примерно ничего.

ВЭФ опубликовал очередной Global Gender Gap Report: глобальный гендерный разрыв закрыт на 69,2%, и по нынешним темпам полное закрытие потребует 120 лет. Индекс цитируется по нескольким показателям (экономическое участие, образование, здоровье/продолжительность жизни и политическое представительство). Цифра в 120 лет получается не за счет качественного анализа, а за счет экстраполяции и линейных оценок (инерционные прогнозы – самые слабые с точки зрения прогнозирования).

Разрыв закрывается там, где равенство требует формального доступа (школа, диплом), и почти не закрывается там, где требуется перераспределение реальной власти (парламенты, министерские посты) — то есть барьер не в возможностях, а в институтах (политической культуре и практиках), которые эту власть распределяют.

Предполагается, что по мере индустриализации, постиндустриализации урбанизации и секуляризации общества закономерно движутся к одной и той же конечной точке — паритету по западной модели рыночного и политического участия. Развитие ИИ и неравномерность распределения ресурсов в мир-системе увеличивается, а это структурный фактор в пользу не преодоления, а усиления гендерного неравенства (яркий пример Афганистан последних лет и африканские архаические режимы). Это такой вестернизированный взгляд на глобальный исторический процесс, слишком оптимистичный на мой взгляд.

Индекс молчаливо принимает эгалитарную (западно-либеральную) модель: равенство = одинаковое участие в одних и тех же институтах (рынок труда, парламент). Многие традиционные системы исповедуют не эгалитарную, а комплементарную модель: мужчина и женщина имеют разные, а не одинаковые сферы влияния и ценности (публичная/приватная, экономическая/семейная), и это не воспринимается изнутри системы как неравенство, а как разделение функций. С точки зрения концепций цивилизационной особости низкое место в рейтинге ВЭФ — не признание собственной несправедливости, а несовпадение системы ценностей с чужой метрикой.

Вытеснение ручного труда (коммодификация и роботизация) усилит дифференциацию и дискриминацию. Кстати, в топ-5 по гендерному равенству у ВЭБ не только Исландия, Финляндия, Норвегия и Великобритания, но и Намибия — не западная и не богатая страна, которая обгоняет многие развитые экономики именно за счёт политических квот.

Это индекс единственный, сопоставимый и ежегодно обновляемый, охватывающий 140+ стран инструмент, который переводит абстрактную идею равенства в измеримые структурные показатели (зарплата, представительство, доступ к образованию) и реально влияет на политику. Но слабых сторон у индекса больше.

Статистическая — сама цифра «N лет до паритета» методологически хрупка и скорее риторический приём, чем прогноз, его подхватывают и цитируют в СМИ, но без серьезного осмысления.

Определение «равенства» в индексе идеологически не нейтрально: он по конструкции не может фиксировать невыгодное положение мужчин, это метрика конкретно женского отставания, представленная как нейтральный гендерный разрыв. И в нем практически не учтены неформальные, но реальные формы влияния женщин в незападных обществах (родственные сети, религиозный авторитет, теневая экономика), которые не проходят по формальным графам занятости и парламентских кресел — то есть система может недооценивать реальное агентство женщин там, где оно не институционализировано по западному образцу.

ВЭФ фиксирует структурные барьеры на пути гендерного неравенства, но, слабо учитывает: религия, культура и политические режимы могут сознательно усиливать неравенство, развивая архаику и традиционализм. Многие не вписывавшиеся в реальности высокотехнологичного развития в эпоху ИИ страны полупериферии и переферии именно так и будут делать. Поэтому цифра в 120 лет до глобального гендерного равенства звучит также как и фразы Никиты Сергеевича Хрущева в период его правления о том, что в 1980-м году будем жить при коммунизме.

Фиксируется очень плавная, но все же дейфонизация России: прежде всего из-за сокращения покупательной способности, но и из-за ограничений тоже.

Цены на параллельно импортированные новые айфоны 18 Pro и 18 Pro Max примерно на уровне Китая и дешевле чем в Европе, но в этом году покупают их меньше чем в прошлом.

Цены на айфоны на Горбушке (в Москве) примерно схожие с тем, что продают в Китае. Серый рынок возит телефоны из дешёвых точек, поэтому Горбушка оказывается дешевле Европы, с той лишь разницей что риски серого рынка (гарантии, риски наткнуться на восстановленный айфон) выше, хотя и некритично. Многие на сером рынке работают честно, но, конечно же, не все. В Европе дороже: про Tax-free в странах ЕС, наверное, уже не стоит вспоминать.

Крупные сети продают дороже на 30-45%, сюда входит гарантия, но цены существенно выше. Линейка 18 Pro дороже прошлой на $100 в США и на €150 в Европе, в Китае уже появились скидки.

За первое полугодие 2026 г. в России продано около 460 тыс. айфонов (без учета серых продаж на условной Горбушке, из никто не считает). Это на 10–15% меньше, чем годом ранее, и минимум с 2022 г. При этом в деньгах Apple по-прежнему лидер: около 30% рынка при доле в штуках около 5%.

Причины:

1.Общий спад рынка, а не проблема именно Apple. Весь рынок смартфонов упал на 11% в штуках. Растёт сегмент 40–60 тыс. ₽ (+37%), там в основном Redmi, Samsung, Realme и Tecno.

2.Дорогие кредиты. Около 70% техники Apple покупают в кредит (статусное потребление), а при высоких ставках это бьёт по спросу сильнее всего. Так что снижение покупательной способности — да, но в первую очередь через кредит.

3.С 1 апреля операторы перестали принимать оплату в пользу Apple. Весной и летом из App Store пропали Max и приложения VK. 3 августа ФАС возбудила против Apple дело за отказ предустанавливать Max и RuStore. Запрета продаж нет, но айфон в России становится менее удобным. Слухи о том, что айфоны, рано или поздно, превратятся в кирпичи в России ходят устойчиво, хотя, думаю до этого еще далековато.

4.У МегаФона iPhone — 24% устройств в сети (первое место), у МТС около 22%, у Билайна около 18%. В абсолюте это примерно 25–30 млн человек. Также как и автопарк иномарок, в России начали стареть и айфоны.

Айфоны – это глобализированный продукт общества потребления, в вестернизированным оттенком. В российском социуме он прижился хорошо, но сейчас начинается медленный упадок. Российская социальность (рублевка, столичный и мегаполисный уровень, плюс релокантский) сохраняет мышление на уровне общества потребления, но алгоритмы и практики все больше напоминают общество постпотребления.

Покупательная способность большинства не растет или снижается. Дейафонизация очень медленная, но структурная, подготовленная текущими процессами. И этот процесс очень показательный социологически, с точки зрения потребительских возможностей, стоит за ним следить и в будущем.

Футурология. Перспективы декоммодификации в разных политических режимах будущего.

Декоммодификация – это состояние, когда человеку не нужно продавать свой труд, чтобы жить достойно: здоровье, образование, жильё, доход в старости или при болезни он получает как право, а не покупает на рынке. Термин ввёл датский социолог Госта Эспинг-Андерсен в 1990 году. Он измерял, насколько в разных странах человек может жить без обязательной продажи своего труда. Выше всех оказалась Скандинавия, ниже всех — США.

Смысл идеи гуманистический: человек не должен быть просто товаром на рынке труда. Будущее декоммодификации зависит от политических режимов. Универсальная, основанная на праве декоммодификация сегодня развита прежде всего в западных демократиях. Авторитарные режимы практикуют её избирательно: монархии Залива щедро обеспечивают только граждан.

Если ИИ и роботы заметно сократят спрос на офисный и средне-квалифицированный труд, вопрос «на что жить без работы» станет массовым. Сэм Альтман финансировал через OpenResearch исследование базового дохода (итоги опубликованы в 2024 году), Эндрю Ян строил на этой идее президентскую кампанию в США. Вероятный путь — «дивиденд от ИИ»: налог на сверхприбыли технологических компаний с распределением среди граждан по аналогии с нефтяным фондом Аляски.

Население развитых стран стареет, растёт спрос на уход, пенсии и медицину, рынок с ним не справляется, и государства будут выводить уход из рыночной логики. Третий — «климатический дивиденд», когда углеродный налог возвращается гражданам равными выплатами. В Канаде такой механизм работал несколько лет, но в 2025 г. его свернули из-за непопулярности, и это пример хрупкости подобных решений.

Главная и самая спорная идея. Швейцария отвергла её на референдуме 2016 года (около 77% против), в основном из-за цены и опасений за трудовые стимулы. Испания ввела не безусловный, а адресный минимальный доход. Первый общенациональный безусловный доход ввели Маршалловы Острова в 2025 году: 200 долларов раз в квартал из компенсационного фонда. В Каталонии разработан пилот на 5 000 человек, 800 евро в месяц, но его запуск откладывается.

В эпоху секьюритизации траты на оборону растут, дефициты большие, деньги уходят на безопасность. Далее, Welfare-шовинизм: правые популисты поддерживают социальные гарантии, но только для «своих». Декоммодификация может выжить в урезанной форме: для граждан, семей, отдельных категорий, фактически новых сословий. В логике, например, АдГ гарантии возможны для коренных немцев, но не для мигрантов.

Государства почти нигде не хотят платить тем, кто не хочет работать. Поэтому Институт глобального процветания Университетского колледжа Лондона (название антиоруэлловско-марксистское) продвигает не выплаты, а бесплатные базовые услуги: транспорт, жильё, связь, уход. Здесь напрашиваются аналогии с социалистами-утопистами Нового времени.

Пособия, жильё для семей и длинные декреты в Венгрии и Польше. В Нижегородской области с 2025 года действует «зарплата родителя»: от 10 до 30 тыс. ₽ в месяц на ребёнка в течение трёх лет (по логике это скорее коммодификация, ведь государство оплачивает рождение детей как труд).

Полноценный безусловный базовый доход в ближайшие 10–15 лет маловероятен, даже в сверхбогатых странах.

Вероятнее бесплатные базовые услуги, адресные минимумы и «дивиденды» от ренты, включая возможный «дивиденд от ИИ». Спор между ценностью свободного времени и ценностью заслуженного труда, вероятно, и определит, какая форма декоммодификации победит. Тема идеалистична, но остаётся в центре дискуссий, которыми будут насыщаться левые партии в демократических режимах в ближайшие 10-20 лет.

Дональд Трамп расплачивается за свою неуёмно-амбициозную повестку последних по-лутора лет, которая в большинстве случаев не реализовалась. Перед midterm elections (3 ноября) Трамп, что вполне ожидаемо, становится смирнее.

1.По Гренландии заключили абсолютно пустое соглашение, которое никак не мешает ЕС («присоединил как бы, ну а что?»).

2.С Ираном Трамп отчаянно пытается договориться, но Тегеран ему ничего не простит. Хуситы — последний козырь Ирана, они его достали. Перед ноябрьскими выборами стоит ждать ещё сюрпризов.

3.Военный конфликт в Украине не закончен, но Трамп вынужден что-то изображать. Москва ему помогает, Киев вынужден подыгрывать. Энергетическое перемирие — это максимум, что может быть, но и оно очень нужно Трампу, прежде всего чтобы снизить цены на топливо в США. Вероятность этого, впрочем, невелика.

4.Средняя цена бензина в США — выше 4,40 $ за галлон. Это максимум за год и больше, чем в любой предвыборный период последних циклов. Дизель 14 сентября дошёл до 6,23 $ за галлон. Это топит и Трампа, и всех республиканцев. Сам Трамп в начале сентября признал, что цены не упадут до «сразу после» выборов, а рост назвал «небольшим сбоем». Ну конечно, «очень небольшой сбой». А что ещё он может сказать?

5.В США приехал Си Цзиньпин: главный соперник показывает, что не собирается топить Трампа. В нынешних условиях это выглядит как помощь. Трамп на радостях приехал в аэропорт встречать Си («к чёрту этот протокол»).

6.В ближайшие дни Трамп будет рассказывать о фантастическом пакете догово-рённостей: взаимное снятие пошлин с товаров на 30 млрд долларов, продление торгового пе-ремирия, закупки сои и самолётов Boeing. Словом, всё будет супер («Я ж – великий суперпре-зидент»).

7.Социология величие Трампа что-то не подтверждает («какая-то дурацкая наука, её бы отменить»). По данным Reuters/Ipsos (23.09), у Трампа 32% одобрения — минимум за всю карьеру. Лишь 17% одобряют его действия в отношении стоимости жизни. А ведь Трамп обещал беспрецедентный рост экономики.

8.Абсолютное большинство (63%), по опросу Strength in Numbers/Verasight, не одобряют деятельность Трампа («Вот глупцы!»). Одобрение Трампа среди республиканцев за неделю упало с 82% до 73% (Reuters/Ipsos). Бегемот Трамп тянет на дно собственный корабль — Республиканскую партию.

9.Избирателей больше всего (38%) волнует рост цен, но у Трампа для них пока есть только слащавая риторика.

10.На абстрактный вопрос социологов («будь они неладны») «За какую партию про-голосуете на выборах в Конгресс?» демократы ведут на 10 пунктов среди вероятных избирате-лей (52 на 42). В средних показателях агрегаторов перевес демократов — 6–9 пунктов. Демократы опережают по доверию в 10 темах из 13. Впервые за долгое время они сравнялись с рес-публиканцами даже по иммиграции, хотя раньше отставали на 12 пунктов.

11.По Палате представителей картина такая: сейчас 220 республиканцев против 215 демократов. Демократам нужно отыграть 5 мест, прогнозы дают им от 20 до 35. Шансы рес-публиканцев сохранить палату очень низкие («Математику можно отменить? Нет, похоже, нельзя», — думает восьмидесятилетний супергерой).

12.В Сенате сейчас 53 республиканца против 47 демократов, демократам нужно отыграть четыре места. Прогнозы — от ничьей со слабым перевесом демократов до их уверен-ной победы. Среди спорных штатов называют Техас, Огайо, Аляску и Мичиган.

13.Букмекеры («и вы тоже, предатели!»): демократы берут обе палаты — 66% (это грозит Трампу импичментом). Палата у демократов, Сенат у республиканцев — 27%. Республиканцы сохраняют обе палаты — 8%. Последнее возможно, если Трамп в октябре раздаст американ-цам все свои активы (шутка).

14.Вывод. Трамп уже понял, что потерял часть рычагов управления, и постепенно подтирает за собой, изображая достижение целей (как с Гренландией). Только Тегеран ему не простит, и американские избиратели тоже. Покуражился почти два года — и хватит. После ноя оч Трамп будет отбиваться от внутриамериканских оппонентов, и возможности для активной внешней политики у него резко сократятся.

Футурология. «Суверенитет над временем» как социальная практика.

Это концепция левая и левоцентристкая, но есть много сторонников среди консерваторов в западных демократиях. Суть: человек должен сам распоряжаться своим временем, а не отдавать его целиком работе, гаджетам и гонке за эффективностью. Цель — не просто отдыхать больше, а иметь время на то, что делает жизнь живой.

Современные люди живут в «беличьем колесе». Технологии должны были экономить время: письмо вместо поездки, мессенджер вместо письма, но свободного времени стало меньше, потому что вырос объём дел, контактов и ожиданий. Мы бежим всё быстрее, чтобы просто остаться на месте. По Хартмуту Розе, это не личная слабость, а свойство самой системы: экономика и общество держатся только за счёт постоянного роста и ускорения.

Когда всё подчинено скорости и эффективности, мир становится «немым»: работа — функция, люди — контакты, отдых — восстановление сил для работы. Ничто по-настоящему не трогает. Резонанс — противоположное состояние, когда работа, люди, природа, музыка тебе «отвечают» и меняют тебя. Для этого нужно время, которое нельзя сжать, и готовность к тому, что не всё поддаётся контролю.

Кто решает, когда ты доступен: ты, работодатель или приложение? «Суверенитет над временем» — право человека проводить границу: не отвечать на рабочие сообщения начальства вечером, выбирать график, иметь время, которое никому не принадлежит.

Современное общество может сохранять себя, только за счет постоянного роста, ускорения и обновления. Остановка равна кризису. Поэтому ускорение — не чья-то злая воля, а системная логика.

Согласно Розе, главная ошибка модерна — стремление сделать весь мир подконтрольным и доступным. Резонанс рождается именно там, где что-то нельзя контролировать.

«Суверенитет над временем» уже породил ряд политических решений: Во Франции (закон 2017 г.) компании от 50 сотрудников обязаны договориться о правилах отключения, но норма в основном процедурная, санкций мало.

В Испании (2018), Ирландии (2021), Португалии (2021), Португалии (2021) и Онтарио (провинция в Канаде, 2022 г.) законодательно закреплено право работников не отвечать на звонки и письма работодателя вне рабочего времени. Сюда же повестка по сокращению рабочего времени (28, 39 часов, четырехдневная рабочая неделя).

Модерн ассоциируется с высвобождением свободного времени, но эту идею тоже можно легко опошлить. На убыточных предприятиях производятся вынужденные отгулы и неполная занятость. Это мощный удар по демографии (рожать некогда), в Китае вновь обеспокоены этим вопросом. Ответ на это массовая практика тан пин («лежать пластом»). Молодежь впадает в апатию, не гонется за карьерой, квартирой и статусом, работать минимально и жить скромно. Это не протест с требованиями, а тихий выход из гонки.

Запрос на свободное время, суверенное право личности распоряжаться им – один из ключевых гуманитарных запросов современности. Время стало важнейшей привилегией современного человека. Защищённые сотрудники после работы отключаются, незащищённые исполнители работают больше и живут в постоянном напряжении и тревоге.

Тема будет расти вместе с выгоранием, старением и ИИ. Следующий этап — право не только на время, но и на внимание, и главным оппонентом государства станут платформы, а не работодатели.

Современная историософия (философия истории). «Четыре всадника неравенства» Виктора Шайделя.

В последние десятилетия стремительно развивается не только история, но и историософия, дающая методологию для исторического познания. Чтобы не застревать в Шпенглере, Марксе или концепциях постиндустриального общества целесообразно разбирать и новые историософские концепции.

Одна из самых ярких историософских концепций «Великий уравнитель. Насилие и история неравенства от каменного века до XXI в.» (1917 г.), австрийского антиковеда из Стэнфорда Виктора Шайдель.

Шайдель полагает: неравенство — естественное состояние обществ, где есть излишки и государство. Оно растёт, пока его не прервёт катастрофа. За 5 тыс. лет Шайдель находит лишь четыре силы, которые резко сокращали разрыв между богатыми и бедными. Он называет их «четырьмя всадниками» по аналогии с Апокалипсисом.

1.Массовая мобилизационная война. Речь не о любой войне, а о тотальной (Первая и Вторая мировые войны).

2.Преобразующая революция. Это революции, которые силой ликвидируют собственность целого класса: Россия после 1917 г., Китай после 1949-го, Камбоджа. Они уравнивали радикально, но ценой миллионов жертв. Умеренные революции, по Шайделю, уравнивают слабо, так как элиты сохраняют свое влияние.

3. Крах государства/Империй. Когда рушится государство, элиты теряют всё: армию, налоги, защиту собственности. Постепенно, но не сразу формируется новая элита.

4.Смертельная пандемия. Главный пример — Чёрная смерть 1347–1350 годов. Погибла треть или половина населения Европы, рабочих рук стало мало, и реальная зарплата наёмных работников в Западной Европе примерно удвоилась. Земля подешевела, неравенство упало.

Но есть важная деталь: в Восточной Европе элиты ответили закрепощением— «вторым изданием крепостничества». Значит, даже катастрофа уравнивает только там, где элиты не могут силой удержать людей.

Что не работает (или работает слабо):

1.Земельные реформы. Успешны обычно под угрозой насилия: на Тайване и в Южной Корее — под давлением коммунистической угрозы.

2.Экономические кризисы. Обычно дают лишь временный эффект.

3.Демократизация. Сама по себе не снижает неравенство.

4.Образование и технологии. Кривая Кузнеца — теория, что неравенство само снижается с ростом экономики, — не подтверждается в длинной истории.

Все четыре всадника сегодня «спешились»: ядерное оружие и профессиональные армии сделали массовые мобилизационные войны маловероятными; радикальные революции редки; крах богатых государств маловероятен; медицина делает пандемии менее смертоносными.

Поэтому серьёзного выравнивания ждать не стоит. А желать его «через всадников» опасно: цена всегда чудовищна.

Кеннет Шив и Дэвид Стасавидж («Облагая богатых», 2016) показали: война уравнивала не разрушением, а политикой — чувством справедливости «раз бедные воюют, богатые должны платить». Значит, в принципе, это достижимо и без войны.

Другие ученые тоже упрекают Шайделя в том, что он недооценивает по-степенные изменения, однако экспоненциональное развитие ИИ, вместе с секьюритизацией действительно формируют условия для долгого накопления неравенства, и это будут титанические последствия для всей мир-системы.

Сейчас выравнивающих потенциалов практически нет. Никто из доминаторов мир-системы не торопится поделится технологиями («Факел Прометея») с отстающими, но конкуренция США и Китая оставляет некоторые шансы в пользу глобального выравнивания. Но, похоже, в ближайшие десятилетия ждать расцвета эпохи среднего класса не приходится.

Древний Египет. Переходные периоды.

Примерно 30% времени Древний Египет не был единым государством, периоды раздробленности чаще всего называют переходные периоды (intermediate periods). В царских списках (Туринский папирус) и у жреца Манефона (III в. до н. э.) параллельные династии выстроены одна за другой, будто страна всегда была единой, но это не так.

Более чем трехтысячная история Древнего Египта (Древнее, Среднее и Новое царство) разделена, как минимум, тремя переходными периодами раздробленности (XXII–XXI вв. до н.э., XVII–XVI вв. до н.э. и XI–VII вв. до н. э.). Сама формулировка – это взгляд на историю глазами царской идеологии.

Переходные периоды оказались временем расцвета провинций, социальной мобильности и религиозных новшеств, а не «тёмными веками». Суммарно – это ок. 610 лет. Если добавить короткие фазы раздробленности и иноземного владычества в Позднем периоде — выходит около 30% времени Египет в древности не был единым.

1.Усиление номархов (региональных правителей), они стали наследовали должность, держали свои войска и амбары, вели войны с соседями. Номарх Анхтифи из Мо'аллы в надписи хвалится, что кормил свой ном во время голода, когда «весь Египет умирал».

2. Сенусерт III в Среднем царстве сломал власть номархов, и позже раздробленность шла по другим линиям: соперничающие династии и столицы; иноземные правители — гиксосы, ливийцы, нубийцы; храмы: жречество Амона в Фивах стало самостоятельной политической силой. Номархи прежней роли уже не играли.

3.Обьединение почти всегда приходило с юга. Дельта (самая плодородная часть) открыта внешнему миру и чаще попадала под власть чужаков.

4.Ресурсы перераспределились в переходные периоды не через столицу, а на местах (местные амбары, местные хозяйства).

5.Исчезает монументальное царское строительство. Пирамиды и гигантские храмы – это результат сверхцентрализованных государств. В переходные периоды работы и ресурсы остаются в провинции.

6.Торговля не обязательно замирала. При гиксосах Аварис стал крупным торговым портом со связями с Левантом, Кипром и Критом — там нашли минойские фрески.

7.В Третьем периоде крупнейшим экономическим игроком стали храмы. Папирус Харриса I показывает огромные земельные владения храма Амона ещё при Рамсесе III. Отсюда власть фиванских жрецов.

8.Растет мобильность, в надписях появляются «нечес» («малые люди»), простолюдины, выбившиеся наверх своими усилиями (self-made man). Растет слой провинциальной элиты.

9.«Демократизация загробной жизни». В Древнем царстве вечная жизнь с Осирисом считалась привилегией царя (Тексты пирамид). В Первом переходном похожие тексты пишут на гробах знати и чиновников (Тексты саркофагов). Бессмертие становится доступно многим, культ Осириса распространяется широко.

10.Во Втором периоде в Дельте смешиваются египтяне и азиаты. Гиксосы приносят коня и колесницу, сложносоставной лук, новые приёмы обработки бронзы. Потом Новое царство использует их для строительства империи.

11.В Третьем периоде ливийская военная знать живёт родоплеменными структурами: генеалогии, родовые союзы. Возникает военная аристократия.

12.Провинциальное искусство — грубее столичного, но самобытно. Появляются раз-мышления о природе власти: «Поучение Мерикара» говорит об ответственности царя перед людьми и богами.

13.Сильные «пессимистические» тексты созданы уже в Среднем царстве, но осмысляют опыт распада: «Разговор разочарованного со своим Ба» (огрубляя: со своей душой), «Речения Ипувера». Кризис рождает рефлексию и интеллектуальный прогресс.

14. Гиксосы берут египетские титулы и письменность. Ливийцы правят в египетских формах. Нубийцы выступают ревностнее египтян в почитании Амона. Культура поглощает завоевателей.

Единое государство распадалось, но цивилизация сохранялась, потому что держалась на реке, вере, храмах и культуре. Это было ключевым – способность сохранять уникальную культуру и синтезировать лучшие достижения чужаков определило долговечность Египетской цивилизации.