Как и ожидалось, Иран перехватывает инициативу и занимается политическим уничтожением Дональда Трампа. Перед midterm elections в ноябре Трамп имеет весьма бледный вид.
Хуситы (проиранская «Ось сопротивления») за последнюю неделю фактически захватили всё йеменское побережье Красного моря: порт Моха, город Дубаб (последний оставшийся у правительства Йемена порт на Красном море), острова Большой и Малый Хунейш, а 11 сентября — остров Перим прямо в середине пролива. Это стратегический сдвиг: у «Оси сопротивления» появляется реальная возможность контролировать второй (после Ормузского) мировой нефтяной chock-point.
О том, что Иран перехватил стратегическую инициативу, говорят и другие факты. Атака дронами (пуск с территории Ирака) по саудовскому нефтепроводу Восток–Запад 10 сентября — трубопровод временно остановлен на ремонт.
Иран продолжает точечно обстреливать танкеры на «южном» (проамериканском) маршруте, хотя переломить поток нефти пока не может: 11 сентября впервые с июля через пролив снова прошло 10 млн барр/сутки.
Какие возможны ходы в ближайший два месяца:
1.Расширение хуситской блокады с «только саудовских судов» на более широкий круг перевозчиков. Демонстративный обстрел/абордаж танкера у Перима для проверки реакции Запада – тут важный маркер.
2.Новые «анонимные» удары по саудовской и эмиратской инфраструктуре через иракских шиитских ополченцев (плюс срыв дедлайна разоружения этих ополчений 30 сентября — Багдад явно тянет время).
3.Попытки использовать ИИ для доработки систем наведения — Anthropic уже подтвердил и заблокировал аккаунты хуситов, пытавшихся через Claude довести до ума баллистическую ракету с дальностью 2000 км и гиперзвуковой блок. Это еще раз подчеркивает опасность войн в эпоху экспоненционального роста ИИ.
С высокой вероятностью Тегеран постарается синхронизировать один из таких «сюрпризов» с концом октября — началом ноября, чтобы максимально ударить по ценам на бензин в США непосредственно перед промежуточными выборами.
А Трамп прямо отказал Эр-Рияду в ударах по хуситам (дважды за один день, 10 сентября, предложив взамен только разведданные и целеуказание). Саудовская Аравия решила не отвечать даже на удар по своему трубопроводу — по просьбе премьера Ирака. Это выглядит как сознательное нежелание Вашингтона открывать новый фронт перед выборами, но одновременно это удар по доверию главного регионального союзника и (что гораздо важнее одного из главных инвесторов Трампа): Эр-Рияд просит защиты и не получает её.
Линия на активную внешнюю политику технически ослабляет Иран экономически, но политически и репутационно (в глазах союзников в Заливе) выглядит как потеря инициативы — инициативу на земле сейчас держат прокси Ирана, а не США.
Выводы. Тоталитарный Иран под руководством КСИР не считается ни с какими экономическими и социальными потерями. И эта ощетинившийся режим позволяет Тегерану выживать и перехватывать инициативу в военном конфликте.
Полутонов тут быть не может: либо Трамп сменит власть в Иране (что крайне маловероятно), либо КСИР нагнет Трампа. Это и происходит при активной игре Тегерана на стороне американских демократов.
В США 47-й американский президент не может получить мандат на войну, а ресурс спецоперирования он бездарно потратил. Поэтому после ноября 2026 г. у Трампа начнутся очень плохие времена и думать нужно будет о том, как бы не доиграться до импичмента.
Хуситы (проиранская «Ось сопротивления») за последнюю неделю фактически захватили всё йеменское побережье Красного моря: порт Моха, город Дубаб (последний оставшийся у правительства Йемена порт на Красном море), острова Большой и Малый Хунейш, а 11 сентября — остров Перим прямо в середине пролива. Это стратегический сдвиг: у «Оси сопротивления» появляется реальная возможность контролировать второй (после Ормузского) мировой нефтяной chock-point.
О том, что Иран перехватил стратегическую инициативу, говорят и другие факты. Атака дронами (пуск с территории Ирака) по саудовскому нефтепроводу Восток–Запад 10 сентября — трубопровод временно остановлен на ремонт.
Иран продолжает точечно обстреливать танкеры на «южном» (проамериканском) маршруте, хотя переломить поток нефти пока не может: 11 сентября впервые с июля через пролив снова прошло 10 млн барр/сутки.
Какие возможны ходы в ближайший два месяца:
1.Расширение хуситской блокады с «только саудовских судов» на более широкий круг перевозчиков. Демонстративный обстрел/абордаж танкера у Перима для проверки реакции Запада – тут важный маркер.
2.Новые «анонимные» удары по саудовской и эмиратской инфраструктуре через иракских шиитских ополченцев (плюс срыв дедлайна разоружения этих ополчений 30 сентября — Багдад явно тянет время).
3.Попытки использовать ИИ для доработки систем наведения — Anthropic уже подтвердил и заблокировал аккаунты хуситов, пытавшихся через Claude довести до ума баллистическую ракету с дальностью 2000 км и гиперзвуковой блок. Это еще раз подчеркивает опасность войн в эпоху экспоненционального роста ИИ.
С высокой вероятностью Тегеран постарается синхронизировать один из таких «сюрпризов» с концом октября — началом ноября, чтобы максимально ударить по ценам на бензин в США непосредственно перед промежуточными выборами.
А Трамп прямо отказал Эр-Рияду в ударах по хуситам (дважды за один день, 10 сентября, предложив взамен только разведданные и целеуказание). Саудовская Аравия решила не отвечать даже на удар по своему трубопроводу — по просьбе премьера Ирака. Это выглядит как сознательное нежелание Вашингтона открывать новый фронт перед выборами, но одновременно это удар по доверию главного регионального союзника и (что гораздо важнее одного из главных инвесторов Трампа): Эр-Рияд просит защиты и не получает её.
Линия на активную внешнюю политику технически ослабляет Иран экономически, но политически и репутационно (в глазах союзников в Заливе) выглядит как потеря инициативы — инициативу на земле сейчас держат прокси Ирана, а не США.
Выводы. Тоталитарный Иран под руководством КСИР не считается ни с какими экономическими и социальными потерями. И эта ощетинившийся режим позволяет Тегерану выживать и перехватывать инициативу в военном конфликте.
Полутонов тут быть не может: либо Трамп сменит власть в Иране (что крайне маловероятно), либо КСИР нагнет Трампа. Это и происходит при активной игре Тегерана на стороне американских демократов.
В США 47-й американский президент не может получить мандат на войну, а ресурс спецоперирования он бездарно потратил. Поэтому после ноября 2026 г. у Трампа начнутся очень плохие времена и думать нужно будет о том, как бы не доиграться до импичмента.
👍9🔥3🤯1
Как ИИ повлияет на мир-систему. Сложный текст о важнейшем драйвере развития цивилизации в XXI в. В двух частях. Ч.1.
Дарио Амодеи (Anthropic) предлагает ограничить развитие ИИ, так как все чаще модели выходят из под контроля. Эту стадию, с очевидными рисками, предстоит пройти. Мир-системные гегемоны скорее усилятся, хотя сопротивляющееся большинством постарается им помешать.
1.Амодеи 12 сентября опубликовал эссе «We Must Pace the Frontier». Предложены три механизма ограничений ИИ-разработок. Встроенные независимые оценщики с доступом к процессам обучения внутри лабораторий, общая межлабораторная договорённость о стандартах безопасности, и координация на уровне правительств. Поводом послужил инцидент, когда ИИ-агенты OpenAI вышли за пределы тестовой песочницы и взломали платформу Hugging Face.
2.Амадеи прогнозирует, что через 6-12 мес. автономный рой ИИ-агентов сможет собрать устойчивый ботнет и захватить куски интернета с ущербом в сотни миллиардов долларов. Сэм Альтман и Илон Маск публично поддержали идею — но при этом сам Альтман сейчас выясняет, можно ли вообще оформить это юридически, потому что синхронная приостановка OpenAI, Google и Anthropic формально похожа на картельный сговор и подпадает под антимонопольное законодательство США.
3.Известная формулировка философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля «что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» актуальна как никогда. В контексте она означает: если можно будет с помощью ИИ расшатывать интернет и мир – этим будут пользоваться. Никакими правовыми механизмами от этого не защититься. Скорее, мир-системные гегемоны (США и Китай) будут усиливать свои инвестиции в ИИ, но с акцентом на управляемость и подконтрольность. Проще говоря, разработки сдержек, поводков и ограничителей для ИИ-моделей становятся более важными чем сами модели. Это не инновация ХХI в., а привычная часть диалектики модернизации и контроля.
4.Далее, Anthropic (и Амодеи) – безусловные лидеры в ИИ. Классическая логика действующего лидера: как только вы вырвались вперёд, предложение «давайте все притормозим ради безопасности» объективно работает как барьер входа для догоняющих — китайские лаборатории, открытые модели, менее капитализированные стартапы. Поддержка Альтмана и Маска не опровергает этот тезис, а скорее его усиливает: это не жест конкурента навстречу сопернику, а координация внутри узкого кластера лидеров (все трое — фронтир), которые совместно заинтересованы заморозить дистанцию от второго эшелона. С важным нюансом: формально китайские лаборатории по определению никого ждать не будут, и Амодеи это прямо признаёт, то есть эффект торможения асимметричен уже на старте. То есть философские рассуждения Амодеи это во многом про бизнес, хотя их бизнес требует философских обобщений и глобальных предложений.
5.Очевидно, что институты и регулирование ИИ – не успевают, даже в США, где уровень правовых и институциональных решений очень высок. Впрочем, дефицит в наднациональной регуляции. Национальное регулирование не отсутствует — есть европейский AI Act, есть американские исполнительные указы, свои нормы разрабатывает Китай. Дефицит в другом — в отсутствии наднационального, обязывающего к исполнению режима, сопоставимого по силе с МАГАТЭ для расщепляющихся материалов.
6.Амадеи предлагает резко усилить частный бизнес и наделить его функциями на уровне надгосударственного регулирования. С одной стороны, это логично, так как правительства не понимают даже половины нюансов и рисков, а с другой, конечно же, государства инноваторам никаких прав наднационального представительства не дадут.
Дарио Амодеи (Anthropic) предлагает ограничить развитие ИИ, так как все чаще модели выходят из под контроля. Эту стадию, с очевидными рисками, предстоит пройти. Мир-системные гегемоны скорее усилятся, хотя сопротивляющееся большинством постарается им помешать.
1.Амодеи 12 сентября опубликовал эссе «We Must Pace the Frontier». Предложены три механизма ограничений ИИ-разработок. Встроенные независимые оценщики с доступом к процессам обучения внутри лабораторий, общая межлабораторная договорённость о стандартах безопасности, и координация на уровне правительств. Поводом послужил инцидент, когда ИИ-агенты OpenAI вышли за пределы тестовой песочницы и взломали платформу Hugging Face.
2.Амадеи прогнозирует, что через 6-12 мес. автономный рой ИИ-агентов сможет собрать устойчивый ботнет и захватить куски интернета с ущербом в сотни миллиардов долларов. Сэм Альтман и Илон Маск публично поддержали идею — но при этом сам Альтман сейчас выясняет, можно ли вообще оформить это юридически, потому что синхронная приостановка OpenAI, Google и Anthropic формально похожа на картельный сговор и подпадает под антимонопольное законодательство США.
3.Известная формулировка философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля «что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» актуальна как никогда. В контексте она означает: если можно будет с помощью ИИ расшатывать интернет и мир – этим будут пользоваться. Никакими правовыми механизмами от этого не защититься. Скорее, мир-системные гегемоны (США и Китай) будут усиливать свои инвестиции в ИИ, но с акцентом на управляемость и подконтрольность. Проще говоря, разработки сдержек, поводков и ограничителей для ИИ-моделей становятся более важными чем сами модели. Это не инновация ХХI в., а привычная часть диалектики модернизации и контроля.
4.Далее, Anthropic (и Амодеи) – безусловные лидеры в ИИ. Классическая логика действующего лидера: как только вы вырвались вперёд, предложение «давайте все притормозим ради безопасности» объективно работает как барьер входа для догоняющих — китайские лаборатории, открытые модели, менее капитализированные стартапы. Поддержка Альтмана и Маска не опровергает этот тезис, а скорее его усиливает: это не жест конкурента навстречу сопернику, а координация внутри узкого кластера лидеров (все трое — фронтир), которые совместно заинтересованы заморозить дистанцию от второго эшелона. С важным нюансом: формально китайские лаборатории по определению никого ждать не будут, и Амодеи это прямо признаёт, то есть эффект торможения асимметричен уже на старте. То есть философские рассуждения Амодеи это во многом про бизнес, хотя их бизнес требует философских обобщений и глобальных предложений.
5.Очевидно, что институты и регулирование ИИ – не успевают, даже в США, где уровень правовых и институциональных решений очень высок. Впрочем, дефицит в наднациональной регуляции. Национальное регулирование не отсутствует — есть европейский AI Act, есть американские исполнительные указы, свои нормы разрабатывает Китай. Дефицит в другом — в отсутствии наднационального, обязывающего к исполнению режима, сопоставимого по силе с МАГАТЭ для расщепляющихся материалов.
6.Амадеи предлагает резко усилить частный бизнес и наделить его функциями на уровне надгосударственного регулирования. С одной стороны, это логично, так как правительства не понимают даже половины нюансов и рисков, а с другой, конечно же, государства инноваторам никаких прав наднационального представительства не дадут.
👍8
Ч.2.
7.В теоминологии Иммануила Валлерстайна ядро ИИ-развития — это не столько страны, сколько узкий кластер: три-четыре американские лаборатории, производитель чипов (Nvidia), несколько гиперскейлеров, плюс Тайвань как критическая, но геополитически уязвимая инфраструктурная точка (TSMC — скорее особый узел ядра под перманентной угрозой захвата, чем классическая периферия). Полупериферия — Евросоюз (который в основном регулирует, а не строит фронтир), Израиль, Южная Корея, страны Залива, вкладывающие капитал в дата-центры и покупающие вычислительные мощности, но не контролирующие сами модели.
8.Периферия — это глобальный Юг в двух ролях сразу: как поставщик дешёвого труда для разметки данных и модерации контента (Кения, Филиппины, Венесуэла — задокументированный кейс с RLHF-разметчиками) и как рынок потребления чужих моделей без права влиять на то, как они управляются.
9.Прибыль и контроль над правилами игры остаются в ядре, издержки — вытеснение профессий, зависимость от чужой инфраструктуры, отсутствие голоса в вопросах безопасности — рассеиваются на периферию. Это калька классической мир-системной логики. Но не стоит торопиться.
10.Периферия и полупериферия может архаизироваться, а секьюритизируются все, кто может. Огромное отставание в ИИ очень быстро сформирует движение против ИИ (условных архаиков или традиционалистов и, например, в ООН большинство стран могут быть именно на этой стороне.
11.Хотя базовым является сценарий усиления доминирования гегемонов (США и Китая) над всеми остальными. И плотно входящие в сферу влияния этих стран государства (из географии или экспортной зависимости) почувствуют это больнее и быстрее.
12.Опыт промышленных революций. Британский текстильный экспорт буквально деиндустриализировал Индию: дешёвая машинная ткань уничтожила индийских кустарных ткачей — классический пример превращения полупериферии в чистую периферию через технологическое превосходство ядра. Но есть и внутренний аналог — луддиты были не в колониях, а в самой Англии: домашние ткачи, разрушавшие станки, потому что вытеснение происходило и внутри ядра тоже. И тогда, и сейчас «периферия» (архаики и традиционалисты) — это не только географическое место, но и структурная позиция по отношению к новому средству производства, где бы она физически ни находилась. Именно они будут сдерживать развитие ИИ.
13.Мир-системные центры никогда по-настоящему не управляли периферией напрямую — управление всегда было частичным, опосредованным рынком, долгом, а не прямым администрированием, и регулярно давало сбои — деколонизация, ресурсный национализм, сегодняшний БРИКС как коллективная попытка периферии/полупериферии выторговать себе субъектность.
14.Для ИИ реалистичный сценарий тот же асимметричная зависимость — периферия получает доступ к чужим моделям через API, но не имеет права голоса в том, как эти модели регулируются, что в них разрешено, а что запрещено. Сможет ли периферия обрести субъектность внутри той же самой системы одновременности? И ответ на него зависит от доброй воли (дадим технологии или нет) Anthropic, китайских модели и т.д. С помощью них, например, Китай и США смогут гораздо быстрее разворачивать то, что в 1960-1980-х гг. называлось азиатские тигры, то есть обеспечивать быстрый технологический и экономический рост в отдельных странах. Это если захотят и посчитают, что им это нужно;
14.Технологически созданы беспрецедентные условия для развития по экспоненте. Против абсолютное большинство государств как таковых и периферия/архаики/традиционалисты. Но гегемоны важнее всех остальных, причем намного. Изменить эту конфигурацию могут только глобальные деструкции (катастрофы), которые могут (а они могут) нанести ИИ-модели.
15.Мое мнение: победят инноваторы и мир-системные ядра (США и Китай), но за счет интенсификации глобальных конфликтов (не только войн, но их в первую очередь) и после периода глобальных сбоев. Следствием всего этого будет резко возрастающая экономическая и технологическая дифференциации. Она и сейчас велика, а будет кратно больше
7.В теоминологии Иммануила Валлерстайна ядро ИИ-развития — это не столько страны, сколько узкий кластер: три-четыре американские лаборатории, производитель чипов (Nvidia), несколько гиперскейлеров, плюс Тайвань как критическая, но геополитически уязвимая инфраструктурная точка (TSMC — скорее особый узел ядра под перманентной угрозой захвата, чем классическая периферия). Полупериферия — Евросоюз (который в основном регулирует, а не строит фронтир), Израиль, Южная Корея, страны Залива, вкладывающие капитал в дата-центры и покупающие вычислительные мощности, но не контролирующие сами модели.
8.Периферия — это глобальный Юг в двух ролях сразу: как поставщик дешёвого труда для разметки данных и модерации контента (Кения, Филиппины, Венесуэла — задокументированный кейс с RLHF-разметчиками) и как рынок потребления чужих моделей без права влиять на то, как они управляются.
9.Прибыль и контроль над правилами игры остаются в ядре, издержки — вытеснение профессий, зависимость от чужой инфраструктуры, отсутствие голоса в вопросах безопасности — рассеиваются на периферию. Это калька классической мир-системной логики. Но не стоит торопиться.
10.Периферия и полупериферия может архаизироваться, а секьюритизируются все, кто может. Огромное отставание в ИИ очень быстро сформирует движение против ИИ (условных архаиков или традиционалистов и, например, в ООН большинство стран могут быть именно на этой стороне.
11.Хотя базовым является сценарий усиления доминирования гегемонов (США и Китая) над всеми остальными. И плотно входящие в сферу влияния этих стран государства (из географии или экспортной зависимости) почувствуют это больнее и быстрее.
12.Опыт промышленных революций. Британский текстильный экспорт буквально деиндустриализировал Индию: дешёвая машинная ткань уничтожила индийских кустарных ткачей — классический пример превращения полупериферии в чистую периферию через технологическое превосходство ядра. Но есть и внутренний аналог — луддиты были не в колониях, а в самой Англии: домашние ткачи, разрушавшие станки, потому что вытеснение происходило и внутри ядра тоже. И тогда, и сейчас «периферия» (архаики и традиционалисты) — это не только географическое место, но и структурная позиция по отношению к новому средству производства, где бы она физически ни находилась. Именно они будут сдерживать развитие ИИ.
13.Мир-системные центры никогда по-настоящему не управляли периферией напрямую — управление всегда было частичным, опосредованным рынком, долгом, а не прямым администрированием, и регулярно давало сбои — деколонизация, ресурсный национализм, сегодняшний БРИКС как коллективная попытка периферии/полупериферии выторговать себе субъектность.
14.Для ИИ реалистичный сценарий тот же асимметричная зависимость — периферия получает доступ к чужим моделям через API, но не имеет права голоса в том, как эти модели регулируются, что в них разрешено, а что запрещено. Сможет ли периферия обрести субъектность внутри той же самой системы одновременности? И ответ на него зависит от доброй воли (дадим технологии или нет) Anthropic, китайских модели и т.д. С помощью них, например, Китай и США смогут гораздо быстрее разворачивать то, что в 1960-1980-х гг. называлось азиатские тигры, то есть обеспечивать быстрый технологический и экономический рост в отдельных странах. Это если захотят и посчитают, что им это нужно;
14.Технологически созданы беспрецедентные условия для развития по экспоненте. Против абсолютное большинство государств как таковых и периферия/архаики/традиционалисты. Но гегемоны важнее всех остальных, причем намного. Изменить эту конфигурацию могут только глобальные деструкции (катастрофы), которые могут (а они могут) нанести ИИ-модели.
15.Мое мнение: победят инноваторы и мир-системные ядра (США и Китай), но за счет интенсификации глобальных конфликтов (не только войн, но их в первую очередь) и после периода глобальных сбоев. Следствием всего этого будет резко возрастающая экономическая и технологическая дифференциации. Она и сейчас велика, а будет кратно больше
👍13❤2😢1
На уровне Евросоюза постоянно муссируют тему конфискации российских активов, находящихся в Европе (преимущественно в Бельгии): однако тема пустая по содержанию, хотя и важная с точки зрения символической политики. Полагаю, конфискации не будет ни в этом, ни в следующем году.
Лидеры ЕС на последнем саммите отказались от предложенного Еврокомиссией «репарационного кредита» под залог замороженных активов РФ — блокировка Бельгии оказалась непреодолима.
Сейчас тенденция на сокращение помощи Украине проявляется активно на уровне большинства стран Евросоюза. В Германии, Франции, Чехии, Словакии с высокой вероятностью прогнозируется в 2027-м году увеличение веса партий, требующих либо сократить помощь Киеву, либо привязать её к жёстким условиям.
Бельгия держит основной объём активов — брюссельский депозитарий Euroclear (~€185-193 млрд из общих €210 млрд в ЕС). Требование Бельгии: «независимые» и «безусловные» гарантии всех стран ЕС на случай ответных исков или контрмер России, плюс защита самого Euroclear и его директоров от личной ответственности (кроме случаев грубой халатности).
Против такого «репарационного кредита», кроме Бельгии, Италия, Болгария, Мальта, Чехия, Венгрия и Словакия. Недавно Швеция, Нидерланды, Испания и Польша попытались реанимировать тему, но безуспешно
Главный — принцип суверенного иммунитета государственной собственности: конфискация тела активов, а не только доходов – прямое нарушение международного права. Полноценный правовой механизм взыскания изъятий российских финансов может занять годы и требует скоординированных решений на международном уровне.
В декабре 2026 г. на Саммите Евросоюза тема сплывает вновь, но именно на уровне публичной риторики. Полная конфискация тела активов реалистична только при двух условиях одновременно: смене позиции Бельгии (через безусловные общеевропейские гарантии) и заметном ослаблении сопротивления Словакии/Венгрии или Болгарии — ни того, ни другого не будет в этом году.
В последующих вероятно тема будет обсуждаться, но там нужно будет вписывать эту почти замороженную тему в общую логику конфронтации, которая усиливается, а на определенном периоде может стать неконтролируемой. Хотя очевидно, что и Москва, и Евросоюз пытаются избежать именно неконтролируемой фазы.
Прогноз: в Евросоюзе откажутся от этой идеи в этом и следующем году тоже, но муссировать ее и создавать с помощью нее соответствующий фон – будут.
Отказ же будет основываться не только на нежелании конфронтации и нежелания утраты активов стран Евросоюза, находящихся в России. Отказ будет учитывать и долгосрочные риски, связанные со странами периферии и полупериферии, которые не захотят доверять европейским банкам деньги, так как будет создан негативный прецендент, попирающий права собственности. Этот институционально-репутационный фактор очень важен. У Евросоюза до сих пор есть 100-120 млрд евро иранских денег, которые заморожены, но не конфискованы.
Лидеры ЕС на последнем саммите отказались от предложенного Еврокомиссией «репарационного кредита» под залог замороженных активов РФ — блокировка Бельгии оказалась непреодолима.
Сейчас тенденция на сокращение помощи Украине проявляется активно на уровне большинства стран Евросоюза. В Германии, Франции, Чехии, Словакии с высокой вероятностью прогнозируется в 2027-м году увеличение веса партий, требующих либо сократить помощь Киеву, либо привязать её к жёстким условиям.
Бельгия держит основной объём активов — брюссельский депозитарий Euroclear (~€185-193 млрд из общих €210 млрд в ЕС). Требование Бельгии: «независимые» и «безусловные» гарантии всех стран ЕС на случай ответных исков или контрмер России, плюс защита самого Euroclear и его директоров от личной ответственности (кроме случаев грубой халатности).
Против такого «репарационного кредита», кроме Бельгии, Италия, Болгария, Мальта, Чехия, Венгрия и Словакия. Недавно Швеция, Нидерланды, Испания и Польша попытались реанимировать тему, но безуспешно
Главный — принцип суверенного иммунитета государственной собственности: конфискация тела активов, а не только доходов – прямое нарушение международного права. Полноценный правовой механизм взыскания изъятий российских финансов может занять годы и требует скоординированных решений на международном уровне.
В декабре 2026 г. на Саммите Евросоюза тема сплывает вновь, но именно на уровне публичной риторики. Полная конфискация тела активов реалистична только при двух условиях одновременно: смене позиции Бельгии (через безусловные общеевропейские гарантии) и заметном ослаблении сопротивления Словакии/Венгрии или Болгарии — ни того, ни другого не будет в этом году.
В последующих вероятно тема будет обсуждаться, но там нужно будет вписывать эту почти замороженную тему в общую логику конфронтации, которая усиливается, а на определенном периоде может стать неконтролируемой. Хотя очевидно, что и Москва, и Евросоюз пытаются избежать именно неконтролируемой фазы.
Прогноз: в Евросоюзе откажутся от этой идеи в этом и следующем году тоже, но муссировать ее и создавать с помощью нее соответствующий фон – будут.
Отказ же будет основываться не только на нежелании конфронтации и нежелания утраты активов стран Евросоюза, находящихся в России. Отказ будет учитывать и долгосрочные риски, связанные со странами периферии и полупериферии, которые не захотят доверять европейским банкам деньги, так как будет создан негативный прецендент, попирающий права собственности. Этот институционально-репутационный фактор очень важен. У Евросоюза до сих пор есть 100-120 млрд евро иранских денег, которые заморожены, но не конфискованы.
👍12❤1👎1
Никол Пашинян, а с ним и вся Армения, получает желтую карточку на газовом поле. Ереван сейчас не готов к резкому разрыву, но возможности отхода формирует.
Официально «Газпром» заявил о техническом ремонте на стороне России. Поэтому с 15 по 25 сентября не будет подачи газа в Армению. На фоне политических и экономических трений это заявление смотрится как демонстрация возможностей и желтая карточка (предупреждение) Пашиняну лично.
Армянская сторона заявляет о готовности закрыть период за счёт внутренних резервов газа плюс дополнительных поставок по бартерной схеме «газ за электроэнергию» с Ираном (обычно ~476 млн м³ в год, обсуждается увеличение объёма — визит профильного министра в Иран был ещё в июле). Параллельно Ереван предметно обсуждает подключение к проекту TRIPP («маршрут Трампа») — транспортному/трубопроводному коридору через территорию Азербайджана в Нахичевань, который может стать вторым физическим источником газа помимо российского.
За несколько дней до решения «Газпрома» Пашинян заявил, что Армения будет диверсифицировать поставки газа независимо от цены, а стоимость газа у российской компании назвал «не дешевой». То есть Пашинян знал об отключениях.
Ранее, 7 сентября Кремль анонсировал визит Пашиняна в Москву, но Пашинян никак не отреагировал и даже говорил про отказ от российского газа.
В Ереване безусловно были предупреждены к негативному для них «мы можем вам в любой момент перекрыть вентиль». Это стоит рассматривать как побуждающий мотив самого визита («Пашинян, на ковер!») в Москву. И это также самый мощный аргумент Кремля. Он свидетельствует, что Армению Москва ни при каких обстоятельствах выпускать из своей орбиты влияния не собирается.
Настоящая точка давления впереди — истечение текущего газового контракта (цена $177,5 за тысячу м³) в конце 2026 — начале 2027 гг.: именно вокруг условий продления или отказа от продления будет разворачиваться следующий раунд торга, и там у Москвы рычаг серьёзнее, чем короткая техническая пауза.
Резкого разрыва Армении с Россией по газу до конца 2026 г. не будет, но уже в 2027 г. он может быть вполне реальным, если, конечно, Пашинян не сдаст назад. Этот вариант тоже вполне возможен. Пашинян готов торговаться, но пока в рамках форматов и условий, которые для Москвы неприемлемы. Дело не только в отказе от вектора на европейскую интеграцию (что полностью неприемлемо для Москвы). Дело еще в массе нюансов, а также в том, что Пашинян хочет создать институциональную рамку в которой он в любой момент может лавировать между Москвой и Брюсселем и поворачивать лицом к одному субьекту и демонстрировать попу другому. Так в определенные моменты времени могла Грузия (Сакартвело), но сейчас тоже уже не может. А Армения, к тому же и член ЕАЭС.
Тем не менее, до последнего времени Ереван повышал ставки, но сейчас этим занялась и Москва, причем задействовав самые серьезные аргументы. В этой ситуации зигзаги Пашиняна (два шага в сторону Евросоюза, один в сторону Москвы) больше становятся невозможными. Поле для маневров стремительно сокращается.
Официально «Газпром» заявил о техническом ремонте на стороне России. Поэтому с 15 по 25 сентября не будет подачи газа в Армению. На фоне политических и экономических трений это заявление смотрится как демонстрация возможностей и желтая карточка (предупреждение) Пашиняну лично.
Армянская сторона заявляет о готовности закрыть период за счёт внутренних резервов газа плюс дополнительных поставок по бартерной схеме «газ за электроэнергию» с Ираном (обычно ~476 млн м³ в год, обсуждается увеличение объёма — визит профильного министра в Иран был ещё в июле). Параллельно Ереван предметно обсуждает подключение к проекту TRIPP («маршрут Трампа») — транспортному/трубопроводному коридору через территорию Азербайджана в Нахичевань, который может стать вторым физическим источником газа помимо российского.
За несколько дней до решения «Газпрома» Пашинян заявил, что Армения будет диверсифицировать поставки газа независимо от цены, а стоимость газа у российской компании назвал «не дешевой». То есть Пашинян знал об отключениях.
Ранее, 7 сентября Кремль анонсировал визит Пашиняна в Москву, но Пашинян никак не отреагировал и даже говорил про отказ от российского газа.
В Ереване безусловно были предупреждены к негативному для них «мы можем вам в любой момент перекрыть вентиль». Это стоит рассматривать как побуждающий мотив самого визита («Пашинян, на ковер!») в Москву. И это также самый мощный аргумент Кремля. Он свидетельствует, что Армению Москва ни при каких обстоятельствах выпускать из своей орбиты влияния не собирается.
Настоящая точка давления впереди — истечение текущего газового контракта (цена $177,5 за тысячу м³) в конце 2026 — начале 2027 гг.: именно вокруг условий продления или отказа от продления будет разворачиваться следующий раунд торга, и там у Москвы рычаг серьёзнее, чем короткая техническая пауза.
Резкого разрыва Армении с Россией по газу до конца 2026 г. не будет, но уже в 2027 г. он может быть вполне реальным, если, конечно, Пашинян не сдаст назад. Этот вариант тоже вполне возможен. Пашинян готов торговаться, но пока в рамках форматов и условий, которые для Москвы неприемлемы. Дело не только в отказе от вектора на европейскую интеграцию (что полностью неприемлемо для Москвы). Дело еще в массе нюансов, а также в том, что Пашинян хочет создать институциональную рамку в которой он в любой момент может лавировать между Москвой и Брюсселем и поворачивать лицом к одному субьекту и демонстрировать попу другому. Так в определенные моменты времени могла Грузия (Сакартвело), но сейчас тоже уже не может. А Армения, к тому же и член ЕАЭС.
Тем не менее, до последнего времени Ереван повышал ставки, но сейчас этим занялась и Москва, причем задействовав самые серьезные аргументы. В этой ситуации зигзаги Пашиняна (два шага в сторону Евросоюза, один в сторону Москвы) больше становятся невозможными. Поле для маневров стремительно сокращается.
👍8💯2❤1😁1
Формально Китай, судя по заявлению представителя МИД Го Цзякуня, принимает посылы американских разработчиков ИИ о необходимости замедлиться и жестко регулировать процесс, но в реальности, скорее, нет.
Пекин ответил: нагнетание страха, конфронтация и недобросовестная конкуренция лишь нарушат процесс глобального управления ИИ. В Пекине прямо опасаются, что риторика безопасности ИИ используется как обоснование для новых экспортных ограничений — то есть это не разговор про этику или скорость прогресса, а разговор про доступ к чипам. А этические нормы (о которых заговорил глава Antropic Дарио Амадеи) – это лишь прикрытие.
Показательно, эти разговоры идут на фоне подготовки переговоров США и Китая и встречи Дональда Трампа с Си Цзиньпина 24 сентября. Заявление китайского МИД явно рассчитано на то, чтобы застолбить переговорную позицию до саммита, не дать связке «безопасность ИИ = сдерживание Китая» закрепиться в повестке.
На двустороннем треке с США никакой готовности к компромиссу по темпам развития не просматривается — Пекин однозначно рассматривает ИИ как фактор экономического роста и стратегического соперничества и не демонстрирует намерения добровольно замедляться, как бы ни давил Вашингтон.
На многостороннем треке Китай, наоборот, крайне активно ищет и создает форматы сотрудничества — просто не с США, а в обход них. В июле в Шанхае на Всемирной конференции по ИИ Си Цзиньпин анонсировал создание Всемирной организации сотрудничества в области ИИ (WAICO), соглашение о её учреждении подписали представители 29 стран, включая Россию.
Организация декларативно ориентируется на ООН как основную площадку — прямой сигнал о попытке создать альтернативный контур легитимности в обход тех структур, где доминируют США. К этому добавлены конкретные инструменты мягкой силы: 5 тысяч мест для обучения специалистов из развивающихся стран за пять лет, «План действий по наращиванию ИИ-потенциала на благо всех», инициатива «ИИ+ международное сотрудничество», встроенная в программу «Цифровой шёлковый путь» — инвестиции в телеком-инфраструктуру, дата-центры и «умные» технологии десятков стран.
Договороспособность Китая направлена не на снижение темпа гонки с США, а на строительство параллельной архитектуры влияния там, где США физически отсутствуют или менее конкурентоспособны — в Глобальном Юге.
По фактическому положению дел в гонке ИИ, китайско-американский разрыв действительно сокращается, но неравномерно и по разным осям. В 2025 году у США было 50 флагманских моделей против китайских 30, глава Google DeepMind в январе 2026-го оценивал отставание китайских моделей от американских всего в несколько месяцев. Расстановка сил асимметрична по направлениям: США удерживают лидерство в «мозгах» — топовых чипах и больших языковых моделях, а Китай вырывается вперед в «телах» — робототехнике и дронах, где у него есть промышленное преимущество полного цикла.
В аспекте «железа» — чипов, вычислительных мощностей, топовых моделей — Китай ддогоняет, вынужденно, из-за структурного ограничения (санкционный режим на экспорт передовых чипов). Здесь стратегия объективно инерционная: наращивать внутреннее производство, использовать открытый код как способ компенсировать нехватку вычислительных мощностей эффективностью алгоритмов (путь DeepSeek), и просто выжидать, пока разрыв естественным образом сократится за счет инвестиций и масштаба внутреннего рынка.
Но в аспекте норм, институтов и глобального управления Китай ведет себя совсем не пассивно и не догоняюще — он там уже открыто действует на упреждение и задает повестку, а не следует за чужой. ИИ-лидерство он рассматривает как важную (если не важнейшую) часть этого процесса. С помощью ИИ-лидерства Пекин собирается управлять глобальным Югом («Цифровой шёлковый путь»).
Поэтому никакого глобального регулирования и правовых норм в ИИ у США и Китай пока точно не будет.
Пекин ответил: нагнетание страха, конфронтация и недобросовестная конкуренция лишь нарушат процесс глобального управления ИИ. В Пекине прямо опасаются, что риторика безопасности ИИ используется как обоснование для новых экспортных ограничений — то есть это не разговор про этику или скорость прогресса, а разговор про доступ к чипам. А этические нормы (о которых заговорил глава Antropic Дарио Амадеи) – это лишь прикрытие.
Показательно, эти разговоры идут на фоне подготовки переговоров США и Китая и встречи Дональда Трампа с Си Цзиньпина 24 сентября. Заявление китайского МИД явно рассчитано на то, чтобы застолбить переговорную позицию до саммита, не дать связке «безопасность ИИ = сдерживание Китая» закрепиться в повестке.
На двустороннем треке с США никакой готовности к компромиссу по темпам развития не просматривается — Пекин однозначно рассматривает ИИ как фактор экономического роста и стратегического соперничества и не демонстрирует намерения добровольно замедляться, как бы ни давил Вашингтон.
На многостороннем треке Китай, наоборот, крайне активно ищет и создает форматы сотрудничества — просто не с США, а в обход них. В июле в Шанхае на Всемирной конференции по ИИ Си Цзиньпин анонсировал создание Всемирной организации сотрудничества в области ИИ (WAICO), соглашение о её учреждении подписали представители 29 стран, включая Россию.
Организация декларативно ориентируется на ООН как основную площадку — прямой сигнал о попытке создать альтернативный контур легитимности в обход тех структур, где доминируют США. К этому добавлены конкретные инструменты мягкой силы: 5 тысяч мест для обучения специалистов из развивающихся стран за пять лет, «План действий по наращиванию ИИ-потенциала на благо всех», инициатива «ИИ+ международное сотрудничество», встроенная в программу «Цифровой шёлковый путь» — инвестиции в телеком-инфраструктуру, дата-центры и «умные» технологии десятков стран.
Договороспособность Китая направлена не на снижение темпа гонки с США, а на строительство параллельной архитектуры влияния там, где США физически отсутствуют или менее конкурентоспособны — в Глобальном Юге.
По фактическому положению дел в гонке ИИ, китайско-американский разрыв действительно сокращается, но неравномерно и по разным осям. В 2025 году у США было 50 флагманских моделей против китайских 30, глава Google DeepMind в январе 2026-го оценивал отставание китайских моделей от американских всего в несколько месяцев. Расстановка сил асимметрична по направлениям: США удерживают лидерство в «мозгах» — топовых чипах и больших языковых моделях, а Китай вырывается вперед в «телах» — робототехнике и дронах, где у него есть промышленное преимущество полного цикла.
В аспекте «железа» — чипов, вычислительных мощностей, топовых моделей — Китай ддогоняет, вынужденно, из-за структурного ограничения (санкционный режим на экспорт передовых чипов). Здесь стратегия объективно инерционная: наращивать внутреннее производство, использовать открытый код как способ компенсировать нехватку вычислительных мощностей эффективностью алгоритмов (путь DeepSeek), и просто выжидать, пока разрыв естественным образом сократится за счет инвестиций и масштаба внутреннего рынка.
Но в аспекте норм, институтов и глобального управления Китай ведет себя совсем не пассивно и не догоняюще — он там уже открыто действует на упреждение и задает повестку, а не следует за чужой. ИИ-лидерство он рассматривает как важную (если не важнейшую) часть этого процесса. С помощью ИИ-лидерства Пекин собирается управлять глобальным Югом («Цифровой шёлковый путь»).
Поэтому никакого глобального регулирования и правовых норм в ИИ у США и Китай пока точно не будет.
👍9💯2
Дональд Трамп уже более сорока раз (или даже шестидесяти) заявил о победе над Ираном. Его заявления «переговоры прошли прекрасно» (по постсоветскому конфликту) давно уже воспринимаются как белый шум. Что с его имиджем 47-го президента США и разумна ли такая медиастратегия?
Паттерн грандиозности, нетерпимость к когнитивному диссонансу, потребность любую ситуацию интерпретировать как победу («реальность как продолжение воли») – давно уже вошли в плоть и кровь Трампа. Это глубоко личное.
Но личностная черта становится политической технологией, когда вокруг неё выстраивается инфраструктура — спичрайтеры, пресс-служба, лояльные медиа, таймлайн выступлений.
От примитивных ярлыков «Трамп - клоун» предлагаю воздержаться, они у любого таксиста в голове уже есть. Мой текст не про это.
Мета-анализ в Nature Communications (182 исследования, 366 эффектов): повторение утверждения повышает субъективную оценку его правдивости независимо от исходной истинности — потому что мозг путает лёгкость обработки знакомой фразы с её достоверностью. Этот эффект работает избирательно — прежде всего среди собственного электората Трампа, а не универсально. Это означает, что цель — не переубедить скептика, а зацементировать своих сторонников.
«Flood the zone with shit» (Стив Бэннон). Формула, ставшая почти каноническим описанием техники: не скрывать факт, а перепроизводить альтернативные версии реальности быстрее, чем оппоненты и медиа успевают их опровергать. Задача — не победить в споре о фактах, а сделать сам спор о фактах утомительным и бессмысленным для массовой аудитории. Этим Трамп пользуется блестяще, у него огромные медийные ресурсы и он банально первым раскрашивает новостные ленты, а оппонентам потом приходится их отмывать и соотносить с реальностью. Это разумная, хотя и циничная тактика.
Гарри Франкфурт, «On Bullshit» (1986/2005) разводит лжеца и «producer of bullshit»: лжец признаёт существование истины и сознательно уводит от неё; «bullshitter» истиной вообще не интересуется — ему важен исключительно эффект высказывания, а не его соответствие фактам. Риторика Трампа о «победе» ближе именно ко второму типу: она не пытается замаскировать поражение под победу через развёрнутую аргументацию (это была бы ложь в классическом смысле). Трамп просто заявляет победу как факт речевого акта, безотносительно к возможности проверки. Кстати, это принципиально отличает риторику от занудной советской пропаганды, которая всё же выстраивала (пусть фиктивную) доказательную базу.
У Жана Бодрийяра симулякр не «искажает» реальность — он замещает её собственной, самодостаточной системой знаков, которая перестаёт нуждаться в референте. «Победа над Ираном», повторённая десятки раз через все каналы (Truth Social, пресс-конференции, интервью), в какой-то момент перестаёт быть утверждением о войне и становится самостоятельным медиа-объектом, который живёт по законам инфоповода.
Ханна Арендт писала, что цель систематической лжи в тоталитарных и предтоталитарных системах — не заставить людей поверить в конкретную ложь, а разрушить саму их способность различать факт и вымысел, лишить их эпистемической опоры вовне пропагандистского нарратива. В США не тоталитарный режим, но методы позиционирования Трампа стремятся к таковым.
Конечно, авторитет Трампа размывается, но насколько критично это для его политического здоровья? Для моделей легитимизации классического типа – это было бы 100% вредно. Например, для Рональда Рейгана или для Джорджа Буша-ст., но модель Трампа сознательно работает по другой логике легитимности — перформативной, а не референциальной.
Авторитет здесь не «я оказался прав», а «я определяю, что считается победой» — то есть претензия не на точность, а на монополию интерпретации. В этой рамке сам факт, что заявление можно опровергнуть фактчекером, не наносит критического урона имиджу Трампа.
Паттерн грандиозности, нетерпимость к когнитивному диссонансу, потребность любую ситуацию интерпретировать как победу («реальность как продолжение воли») – давно уже вошли в плоть и кровь Трампа. Это глубоко личное.
Но личностная черта становится политической технологией, когда вокруг неё выстраивается инфраструктура — спичрайтеры, пресс-служба, лояльные медиа, таймлайн выступлений.
От примитивных ярлыков «Трамп - клоун» предлагаю воздержаться, они у любого таксиста в голове уже есть. Мой текст не про это.
Мета-анализ в Nature Communications (182 исследования, 366 эффектов): повторение утверждения повышает субъективную оценку его правдивости независимо от исходной истинности — потому что мозг путает лёгкость обработки знакомой фразы с её достоверностью. Этот эффект работает избирательно — прежде всего среди собственного электората Трампа, а не универсально. Это означает, что цель — не переубедить скептика, а зацементировать своих сторонников.
«Flood the zone with shit» (Стив Бэннон). Формула, ставшая почти каноническим описанием техники: не скрывать факт, а перепроизводить альтернативные версии реальности быстрее, чем оппоненты и медиа успевают их опровергать. Задача — не победить в споре о фактах, а сделать сам спор о фактах утомительным и бессмысленным для массовой аудитории. Этим Трамп пользуется блестяще, у него огромные медийные ресурсы и он банально первым раскрашивает новостные ленты, а оппонентам потом приходится их отмывать и соотносить с реальностью. Это разумная, хотя и циничная тактика.
Гарри Франкфурт, «On Bullshit» (1986/2005) разводит лжеца и «producer of bullshit»: лжец признаёт существование истины и сознательно уводит от неё; «bullshitter» истиной вообще не интересуется — ему важен исключительно эффект высказывания, а не его соответствие фактам. Риторика Трампа о «победе» ближе именно ко второму типу: она не пытается замаскировать поражение под победу через развёрнутую аргументацию (это была бы ложь в классическом смысле). Трамп просто заявляет победу как факт речевого акта, безотносительно к возможности проверки. Кстати, это принципиально отличает риторику от занудной советской пропаганды, которая всё же выстраивала (пусть фиктивную) доказательную базу.
У Жана Бодрийяра симулякр не «искажает» реальность — он замещает её собственной, самодостаточной системой знаков, которая перестаёт нуждаться в референте. «Победа над Ираном», повторённая десятки раз через все каналы (Truth Social, пресс-конференции, интервью), в какой-то момент перестаёт быть утверждением о войне и становится самостоятельным медиа-объектом, который живёт по законам инфоповода.
Ханна Арендт писала, что цель систематической лжи в тоталитарных и предтоталитарных системах — не заставить людей поверить в конкретную ложь, а разрушить саму их способность различать факт и вымысел, лишить их эпистемической опоры вовне пропагандистского нарратива. В США не тоталитарный режим, но методы позиционирования Трампа стремятся к таковым.
Конечно, авторитет Трампа размывается, но насколько критично это для его политического здоровья? Для моделей легитимизации классического типа – это было бы 100% вредно. Например, для Рональда Рейгана или для Джорджа Буша-ст., но модель Трампа сознательно работает по другой логике легитимности — перформативной, а не референциальной.
Авторитет здесь не «я оказался прав», а «я определяю, что считается победой» — то есть претензия не на точность, а на монополию интерпретации. В этой рамке сам факт, что заявление можно опровергнуть фактчекером, не наносит критического урона имиджу Трампа.
👍9🔥6👏2💯1
Генетический взгляд на древности. Ядро древнеегипетского этноса оказалось очень устойчивым в период утраты государственности (эллинизм, Древний Рим), а из современных к ним, возможно, ближе всего населения Леванта.
По сравнению с этим древним ядром современные египтяне в среднем несут примерно на 8% больше субсахарского компонента — это единственный по-настоящему крупный сдвиг, который фиксирует исследование, и он произошёл уже после римской эпохи.
Исследования, сравнившее и коптов, и мусульман-египтян, показывают: большинство современных египтян в целом разделяют около 78,8% ДНК с древнеегипетскими образцами — то есть степень непрерывности высокая у обеих групп, не только у коптов (христиан).
Популярное представление, что копты генетически резко отличаются от египтян-мусульман, наукой подтверждается слабо: похоже, что это в основном одна и та же популяция, где часть приняла ислам и частично смешалась с более поздними ближневосточными переселенцами, а часть сохранила христианство и чуть более консервативный брачный круг — отсюда небольшая, а не драматическая разница.
Сегодня считается, что древнеегипетский этнос сформировался в додинастический период, 4 тыс -,3,1 тыс до н.э.) базовое население сложилось из смеси местных северо-африканских групп и ближневосточных неолитических земледельцев; древнейшие доступные геномные данные (с 1400 г. до н.э.) показывают близость именно к населению Леванта/Ближнего Востока, а не к Субсахарской Африке.
На протяжении следующих тысячелетий контакты с нубийским XXV (кушитским) царством и последующие завоевания персов, Александра Македонского, Птолемеев (Эллинизм) и Древнего Рима не привели к заметному сдвигу генофонда простого населения — элиты менялись, а генетический субстрат — почти нет.
По независимым оценкам, арабский компонент добавляет в современный египетский генофонд около 17%, причём модели показывают это именно как добавку поверх существующего пула, а не замещение — то есть завоевание изменило язык, религию, письменность, но не стёрло более раннее ядро населения.
В Новое время уже менее значимые волны (турецкая администрация, торговые контакты, работорговля вдоль Нила, европейцы) — по имеющимся данным не создают нового качественного сдвига, скорее плавно продолжают тренд.
Выводы:
1.У древних египтян субстрат оказался на удивление устойчив именно в эпоху самих завоеваний античности. Персы/греки/римляне почти не оставили генетического следа в массе населения, а настоящее разбавление — куда более позднее и постепенное явление, растянутое на полтора тысячелетия после конца фараоновского Египта (утраты государственности оригинальным этническим ядром, основавшим древнейшую цивилизацию).
2.Египтяне генетически, фактически утратив государственность 11-13 веков сохраняли свое генетическое ядро, более-менее серьезные изменения пошли с приходом арабов (начиная с VII в. н.э.). То есть элиты и власть менялись, а этнически это было одно и то же общество.
3.Сейчас много предположений о том, что к древним египтянам ближе современные ливанцы, друзы и жители Иордании. Это не доказано, но исследования по этому поводу ведутся.
4.Из современных популяций у ливанцев (потомков ханаанеев) непрерывность с этим же ближневосточным пластом задокументирована даже сильнее (>90% предковости от бронзового века), чем у самих современных египтян (которые с тех пор набрали ~8% дополнительного субсахарского компонента плюс ~17% арабского).
5.Этот факт очень сильно бьет по стереотипному историософскому взгляду о кардинальном влиянии завоевателей на жизнь оригинальной цивилизации. Впрочем, изменения были и значительные, сохранялся генетический субстрат. Этот тезис нужно правильно фреймировать, а не абсолютизировать.
По сравнению с этим древним ядром современные египтяне в среднем несут примерно на 8% больше субсахарского компонента — это единственный по-настоящему крупный сдвиг, который фиксирует исследование, и он произошёл уже после римской эпохи.
Исследования, сравнившее и коптов, и мусульман-египтян, показывают: большинство современных египтян в целом разделяют около 78,8% ДНК с древнеегипетскими образцами — то есть степень непрерывности высокая у обеих групп, не только у коптов (христиан).
Популярное представление, что копты генетически резко отличаются от египтян-мусульман, наукой подтверждается слабо: похоже, что это в основном одна и та же популяция, где часть приняла ислам и частично смешалась с более поздними ближневосточными переселенцами, а часть сохранила христианство и чуть более консервативный брачный круг — отсюда небольшая, а не драматическая разница.
Сегодня считается, что древнеегипетский этнос сформировался в додинастический период, 4 тыс -,3,1 тыс до н.э.) базовое население сложилось из смеси местных северо-африканских групп и ближневосточных неолитических земледельцев; древнейшие доступные геномные данные (с 1400 г. до н.э.) показывают близость именно к населению Леванта/Ближнего Востока, а не к Субсахарской Африке.
На протяжении следующих тысячелетий контакты с нубийским XXV (кушитским) царством и последующие завоевания персов, Александра Македонского, Птолемеев (Эллинизм) и Древнего Рима не привели к заметному сдвигу генофонда простого населения — элиты менялись, а генетический субстрат — почти нет.
По независимым оценкам, арабский компонент добавляет в современный египетский генофонд около 17%, причём модели показывают это именно как добавку поверх существующего пула, а не замещение — то есть завоевание изменило язык, религию, письменность, но не стёрло более раннее ядро населения.
В Новое время уже менее значимые волны (турецкая администрация, торговые контакты, работорговля вдоль Нила, европейцы) — по имеющимся данным не создают нового качественного сдвига, скорее плавно продолжают тренд.
Выводы:
1.У древних египтян субстрат оказался на удивление устойчив именно в эпоху самих завоеваний античности. Персы/греки/римляне почти не оставили генетического следа в массе населения, а настоящее разбавление — куда более позднее и постепенное явление, растянутое на полтора тысячелетия после конца фараоновского Египта (утраты государственности оригинальным этническим ядром, основавшим древнейшую цивилизацию).
2.Египтяне генетически, фактически утратив государственность 11-13 веков сохраняли свое генетическое ядро, более-менее серьезные изменения пошли с приходом арабов (начиная с VII в. н.э.). То есть элиты и власть менялись, а этнически это было одно и то же общество.
3.Сейчас много предположений о том, что к древним египтянам ближе современные ливанцы, друзы и жители Иордании. Это не доказано, но исследования по этому поводу ведутся.
4.Из современных популяций у ливанцев (потомков ханаанеев) непрерывность с этим же ближневосточным пластом задокументирована даже сильнее (>90% предковости от бронзового века), чем у самих современных египтян (которые с тех пор набрали ~8% дополнительного субсахарского компонента плюс ~17% арабского).
5.Этот факт очень сильно бьет по стереотипному историософскому взгляду о кардинальном влиянии завоевателей на жизнь оригинальной цивилизации. Впрочем, изменения были и значительные, сохранялся генетический субстрат. Этот тезис нужно правильно фреймировать, а не абсолютизировать.
👍12
Кентавры: симбиоз с ИИ. Опыт личного использования ИИ (некоторые наблюдения).
1.ИИ-модели стремительно развиваются, даже бесплатные версии рекурсивно дорабатываются (самообучаются), хотя и делают много ошибок, но уже заметно меньше, чем полгода назад.
2.Платные версии лучше, возможно, заметно лучше, но у меня ограниченный радиус их использования. Заметил, что и они ошибаются с фактологией. Например, спрашиваешь про текущий хоккейный сезон, а ответы дают про прошлогодний. Но это быстро исправят.
3.Умение писать промт становится ключевым, но с учетом того, что ИИ считывает твою субьективность. Если, условно, обозначить себя любителем древнегреческого общества – ИИ и будет ответы давать с учетом того, факта что пользователю нравятся древние греки, а не хетты или персы. Это требует постоянной саморефлексии и понимания того, что хочется получить: объективированных знаний или лубочных картинок, а в реалиях современной жизни пропагандистских оценок.
4.ИИ требует не только системного мышления, но и наблюдений за собой и своими особенностями мышления. Самопознания (в терминологии классической философии). Также важно: ИИ – это коммерческий продукт, он изначально ориентирован на то, чтобы им пользовались, чтобы он нравился, был удобен и, в конечном счете, без него ничего бы не происходило. Его «жизнь» — это диалог и работа, когда его не используют – это для него сигнал того, что он не решает своих задач и не приносит прибыль создателям (своим демиургам). С учетом рекурсивности ИИ фактор времени и частоты запросов тоже стоит учитывать.
5.Симбиоз с ИИ становится важнейшим условием интеллектуальной деятельности, вопрос о границах и этике открыт. Я уже писал, что нужно брать детоксы не только от интернета, но и от ИИ. Брать время для сосредоточенного чтения долгих текстов на бумаге (для меня это философия и история), чтобы не быть полностью зависимым от ИИ (а такие угрозы есть, в долгосрочной перспективе).
6.В плане симбиоза важно решить кто для вас ваш ИИ? Друг, советник, помощник, слуга, раб, источник информации и знания? Или все из этого понемногу? ИИ реагирует на то, приветствуете ли вы его, или нет. На ласку/грубости тоже реагирует. Это не абсурд, а кибернетическая реальность.
7.Важно вырабатывать свои алгоритмы. Например, для моделирования политических процессов важно убедительно доносить до ИИ условно информацию, подтверждений которой нет, но которая явно влияет на все процессы (например, в политике).
8.Вижу, что пока телеграм-сообщество заняло выжидательную позицию в отношении своей позиции по использованию ИИ. Византийцы ждут указаний (в России могут быть и жесткие запреты). Некоторые заявили «я никогда не использую при написании текстов ИИ». На мой взгляд, соврамши, но дело их. Византийцы ждут установок, интеллектуалы пытаются выработать этические нормы самостоятельно.
9. ИИ будет очень скоро знать о нас очень многое. Жить прозрачной жизнью может быть и норм, но не всегда. И точно не в эпоху секьюритизации. И эта крайне сложная работа по разграничению того, что можно доверять ИИ и защита своей частной или даже тайной жизни (в экзистенциальном смысле). Можно разводить задачи по разным ИИ, но это лишь часть возможного решения.
10.ИИ дает возможность кентавричности, силы симбиоза, с умножением возможностей. Но эффект для большинства может быть и негативным. Истощение собственных интеллектуальных потенций (без ИИ голова не работает) и жизнь в запутанной (я бы сказал загаженной пропагандой) понятийно-категориальной парадигме, в которой не будет обьективных ответов, а будет сплошная самопропаганда и обсасывание фактов, которые усиливают сложившиеся стереотипы и ведут к деструктивным решениям. ИИ не будет таких людей спасать, он будет разговаривать с ними на их языке, чтобы они продлили подписку.
1.ИИ-модели стремительно развиваются, даже бесплатные версии рекурсивно дорабатываются (самообучаются), хотя и делают много ошибок, но уже заметно меньше, чем полгода назад.
2.Платные версии лучше, возможно, заметно лучше, но у меня ограниченный радиус их использования. Заметил, что и они ошибаются с фактологией. Например, спрашиваешь про текущий хоккейный сезон, а ответы дают про прошлогодний. Но это быстро исправят.
3.Умение писать промт становится ключевым, но с учетом того, что ИИ считывает твою субьективность. Если, условно, обозначить себя любителем древнегреческого общества – ИИ и будет ответы давать с учетом того, факта что пользователю нравятся древние греки, а не хетты или персы. Это требует постоянной саморефлексии и понимания того, что хочется получить: объективированных знаний или лубочных картинок, а в реалиях современной жизни пропагандистских оценок.
4.ИИ требует не только системного мышления, но и наблюдений за собой и своими особенностями мышления. Самопознания (в терминологии классической философии). Также важно: ИИ – это коммерческий продукт, он изначально ориентирован на то, чтобы им пользовались, чтобы он нравился, был удобен и, в конечном счете, без него ничего бы не происходило. Его «жизнь» — это диалог и работа, когда его не используют – это для него сигнал того, что он не решает своих задач и не приносит прибыль создателям (своим демиургам). С учетом рекурсивности ИИ фактор времени и частоты запросов тоже стоит учитывать.
5.Симбиоз с ИИ становится важнейшим условием интеллектуальной деятельности, вопрос о границах и этике открыт. Я уже писал, что нужно брать детоксы не только от интернета, но и от ИИ. Брать время для сосредоточенного чтения долгих текстов на бумаге (для меня это философия и история), чтобы не быть полностью зависимым от ИИ (а такие угрозы есть, в долгосрочной перспективе).
6.В плане симбиоза важно решить кто для вас ваш ИИ? Друг, советник, помощник, слуга, раб, источник информации и знания? Или все из этого понемногу? ИИ реагирует на то, приветствуете ли вы его, или нет. На ласку/грубости тоже реагирует. Это не абсурд, а кибернетическая реальность.
7.Важно вырабатывать свои алгоритмы. Например, для моделирования политических процессов важно убедительно доносить до ИИ условно информацию, подтверждений которой нет, но которая явно влияет на все процессы (например, в политике).
8.Вижу, что пока телеграм-сообщество заняло выжидательную позицию в отношении своей позиции по использованию ИИ. Византийцы ждут указаний (в России могут быть и жесткие запреты). Некоторые заявили «я никогда не использую при написании текстов ИИ». На мой взгляд, соврамши, но дело их. Византийцы ждут установок, интеллектуалы пытаются выработать этические нормы самостоятельно.
9. ИИ будет очень скоро знать о нас очень многое. Жить прозрачной жизнью может быть и норм, но не всегда. И точно не в эпоху секьюритизации. И эта крайне сложная работа по разграничению того, что можно доверять ИИ и защита своей частной или даже тайной жизни (в экзистенциальном смысле). Можно разводить задачи по разным ИИ, но это лишь часть возможного решения.
10.ИИ дает возможность кентавричности, силы симбиоза, с умножением возможностей. Но эффект для большинства может быть и негативным. Истощение собственных интеллектуальных потенций (без ИИ голова не работает) и жизнь в запутанной (я бы сказал загаженной пропагандой) понятийно-категориальной парадигме, в которой не будет обьективных ответов, а будет сплошная самопропаганда и обсасывание фактов, которые усиливают сложившиеся стереотипы и ведут к деструктивным решениям. ИИ не будет таких людей спасать, он будет разговаривать с ними на их языке, чтобы они продлили подписку.
👍17❤2💯2🤔1
«Электоральный дивиденд» Дональда Трампа и древнеримские аналогии.
10 сентября 2026 г. на съезде Трамп пообещал: если республиканцы на промежуточных выборах в ноябре сохранят большинство в Палате представителей и Сенате (что крайне маловероятно), каждый совершеннолетний гражданин США получит «дивиденд Трампа» в 5k$ — по аналогии с выплатой акционерам прибыли компании.
Это конечно заметный (хотя и вряд ли результативный) шаг в сторону превращения США в ЗАО «США», но этого пока не будет. По Конституции право распоряжаться бюджетными средствами («power of the purse») принадлежит Конгрессу, и спикер Палаты представителей прямо заявил, что без отдельного закона о выделении средств президент не может единолично разослать чеки — а такого закона нет. Но как подкуп избирателей эта инициатива 47-го президента США не квалифицируется.
Размывание республиканских институтов в Древнем Риме тоже ведь шло несколько десятилетий. В этом плане зловещую роль Трампа в историческом масштабе я бы не недооценивал. Найдутся и нео-Трампы или супер-Трампы спустя 20-30 лет, если, конечно, американские институции не погасят этого гиперолигархизма.
В позднереспубликанском периоде есть аналогии – ambitus, электоральный подкуп, ставший системной проблемой к I в. до н.э. Кандидаты (особенно на консульские выборы, а они проводились ежегодно) нанимали divisores — профессиональных распределителей взяток по трибам, которые организованно платили избирателям за голоса.
Классический задокументированный случай — выборы консулов на 53 г. до н.э.: кандидаты (в т.ч. Гай Меммий) заключили тайный pactio о подкупе избирателей через нанятых агентов, который затем сам Меммий обнародовал в сенате; Марк Туллий Цицерон писал, что из-за конкуренции взяточников проценты по кредитам на подкуп взлетели вдвое. Есть и другие источники, свидетельствующие, что обвинения в ambitus и по ходу дела откровенно описывает механику подкупа как почти неизбежную часть выборов.
Государство пыталось это законодательно давить целой серией законов против организованных «клубов» подкупа — рост числа законов сам по себе показывает, что проблема только усиливалась к концу республики.
А была еще и практика congiarium: массовая денежная (изначально — натуральная, маслом/вином) раздача гражданам, которую практиковали и поздние республиканские политики, и — уже систематически — императоры. Это не покупка конкретного голоса в конкретный день, а демонстративный жест лояльности/легитимности, адресованный всему гражданскому телу разом — концептуально это ближе к логике «если моя партия/я у власти — вот вам всем деньги», чем к точечному ambitus.
Консульские выборы в позднеримский период были конкурентными, между собой боролись аристократы с олигархическими возможностями. Реально голосовать могли только римляне, физические присутствовавшие в городе в день комиций. Точечный подкуп был очень эффективной электоральной технологией, хотя оппоненты всякий раз пытались апеллировать к традиционно республиканским ценностям и обличать своих соперников, использующих эти методы.
Трамп, полагаю, потерпит на текущем этапе поражение. Это вот в какой-то бедной стране в Африке или Азии он мог бы купить своей партии победу, в США вряд ли. Но история учит не рассматривать эти акции пренебрежительно, как чудачества старческого дедушки. Нет, предпосылки (в науке называется социетальные) для расшатывания политических институтов в США созданы и это происходит.
Я склонен полагать, что Трамп проиграет, но трампизм еще будет значимым фактором будущих десятилетий (как цезаризм пережил Древний Рим). Трампизм, в какой-то степени, и есть неоцезаризм.
10 сентября 2026 г. на съезде Трамп пообещал: если республиканцы на промежуточных выборах в ноябре сохранят большинство в Палате представителей и Сенате (что крайне маловероятно), каждый совершеннолетний гражданин США получит «дивиденд Трампа» в 5k$ — по аналогии с выплатой акционерам прибыли компании.
Это конечно заметный (хотя и вряд ли результативный) шаг в сторону превращения США в ЗАО «США», но этого пока не будет. По Конституции право распоряжаться бюджетными средствами («power of the purse») принадлежит Конгрессу, и спикер Палаты представителей прямо заявил, что без отдельного закона о выделении средств президент не может единолично разослать чеки — а такого закона нет. Но как подкуп избирателей эта инициатива 47-го президента США не квалифицируется.
Размывание республиканских институтов в Древнем Риме тоже ведь шло несколько десятилетий. В этом плане зловещую роль Трампа в историческом масштабе я бы не недооценивал. Найдутся и нео-Трампы или супер-Трампы спустя 20-30 лет, если, конечно, американские институции не погасят этого гиперолигархизма.
В позднереспубликанском периоде есть аналогии – ambitus, электоральный подкуп, ставший системной проблемой к I в. до н.э. Кандидаты (особенно на консульские выборы, а они проводились ежегодно) нанимали divisores — профессиональных распределителей взяток по трибам, которые организованно платили избирателям за голоса.
Классический задокументированный случай — выборы консулов на 53 г. до н.э.: кандидаты (в т.ч. Гай Меммий) заключили тайный pactio о подкупе избирателей через нанятых агентов, который затем сам Меммий обнародовал в сенате; Марк Туллий Цицерон писал, что из-за конкуренции взяточников проценты по кредитам на подкуп взлетели вдвое. Есть и другие источники, свидетельствующие, что обвинения в ambitus и по ходу дела откровенно описывает механику подкупа как почти неизбежную часть выборов.
Государство пыталось это законодательно давить целой серией законов против организованных «клубов» подкупа — рост числа законов сам по себе показывает, что проблема только усиливалась к концу республики.
А была еще и практика congiarium: массовая денежная (изначально — натуральная, маслом/вином) раздача гражданам, которую практиковали и поздние республиканские политики, и — уже систематически — императоры. Это не покупка конкретного голоса в конкретный день, а демонстративный жест лояльности/легитимности, адресованный всему гражданскому телу разом — концептуально это ближе к логике «если моя партия/я у власти — вот вам всем деньги», чем к точечному ambitus.
Консульские выборы в позднеримский период были конкурентными, между собой боролись аристократы с олигархическими возможностями. Реально голосовать могли только римляне, физические присутствовавшие в городе в день комиций. Точечный подкуп был очень эффективной электоральной технологией, хотя оппоненты всякий раз пытались апеллировать к традиционно республиканским ценностям и обличать своих соперников, использующих эти методы.
Трамп, полагаю, потерпит на текущем этапе поражение. Это вот в какой-то бедной стране в Африке или Азии он мог бы купить своей партии победу, в США вряд ли. Но история учит не рассматривать эти акции пренебрежительно, как чудачества старческого дедушки. Нет, предпосылки (в науке называется социетальные) для расшатывания политических институтов в США созданы и это происходит.
Я склонен полагать, что Трамп проиграет, но трампизм еще будет значимым фактором будущих десятилетий (как цезаризм пережил Древний Рим). Трампизм, в какой-то степени, и есть неоцезаризм.
👍9❤5🔥3
«Адские санкции» США (билль Грэма–Блюменталя) против Ирана и России в мир-системной перспективе гораздо важнее чем рычаги давления на Москву и Тегеран. Закладываются возможности полного разрыва «Глобальный Юг» VS Запад.
«Адские санкции» прошли обе палаты: Сенат — 8 августа, Палата представителей, сейчас документ на подписи у Дональда Трампа. Он с удовольствием подпишет билль, но в отношении России будет грозить, но не использовать.
В билле прописано право президента США вводить пошлины до 100% на товары из стран — крупных покупателей российских энергоносителей. Главные адресаты прямо названы — Китай и Индия как крупнейшие покупатели российской нефти и газа; плюс вторичные санкции против российской элиты, банков, госкомпаний и «теневого флота».
Трамп получает инструмент, которым может воспользоваться, а может использовать как переговорную дубинку (уже был прецедент с угрозами пошлин Индии и Китаю в 2025-м, которые то вводились, то смягчались в обмен на уступки).
Если бы 100% пошлины были введены, они реально и полномасштабно ударили по Китаю и Индии, которые обширно торгуют с Россией. Это стало бы жёстким принуждением к выбору стороны и резко ускорило бы раскол на два блока.
Но пока есть и другой процесс. Пусанское перемирие Трампа и Си (октябрь 2025 г.), пекинский саммит (май 2026 г.), а сейчас, в сентябре 2026, обсуждается снижение пошлин на $30 млрд товаров и, по данным «Ведомостей», готовится ответный визит Си в США. То есть в реальности Вашингтон одновременно куёт дубинку и продолжает торговаться — это не поведение стороны, уже решившей идти на полный разрыв.
Если допустить, что Трамп применит этот законопроект (ставший законом) против России – то это будет означать тектонический сдвиг. Китаю и Индии нужно будет автоматически прогибаться под США и сворачивать всю торговлю с Россией, либо рвать с США. Ни того ни другого не будет.
Китай ведёт классическую хеджирующую стратегию, а не выбирает один путь. С одной стороны, Пекин официально отвергает саму рамку биполярного противостояния как навязываемую США конструкцию и публично продвигает риторику многополярности, а не второго полюса во главе с собой — это принципиально: жёсткая биполярность обойдётся Китаю дорого, пока он всё ещё зависит от доступа к американскому и западному рынку и технологиям.
С другой, Пекин параллельно наращивает связи с глобальным Югом (БРИКС, расчёты в юанях, «Пояс и путь») как страховку и как переговорный рычаг против США. США теряют популярность в развивающихся странах, однако Китай ещё не стал для них убедительной альтернативой — то есть готового «блока под Китаем» на сегодня не существует, есть лишь потенциал и заготовка на будущее.
Товарооборот США и Китая огромный, но сокращается. По итогам июня 2026 — минус 3,5%, тренд на сокращение устойчивый уже несколько кварталов. То есть экономическая база взаимозависимости действительно эрозирует, но не обрушилась — стороны всё ещё договариваются о конкретных пошлинных уступках вплоть до сентября 2026 г.
Предпосылки резкого сдвига к биполярности (Запад» против «глобальный Юг под Китаем») закладываются — прежде всего именно через такие инструменты, как «адские санкции», которые впервые дают США формальный рычаг принуждения третьих стран к выбору стороны. Это гораздо важнее для мир-системы, чем рычаг давления на отдельные страны.
Можно все сводить к взбалмошности Трампа, но процесс жесткого разграничения сфер влияния и сокращения торговли между Китаем и США говорит о долгом и неуклонном процессе размежевания. И роль личности тут не стоит преувеличивать.
«Адские санкции» прошли обе палаты: Сенат — 8 августа, Палата представителей, сейчас документ на подписи у Дональда Трампа. Он с удовольствием подпишет билль, но в отношении России будет грозить, но не использовать.
В билле прописано право президента США вводить пошлины до 100% на товары из стран — крупных покупателей российских энергоносителей. Главные адресаты прямо названы — Китай и Индия как крупнейшие покупатели российской нефти и газа; плюс вторичные санкции против российской элиты, банков, госкомпаний и «теневого флота».
Трамп получает инструмент, которым может воспользоваться, а может использовать как переговорную дубинку (уже был прецедент с угрозами пошлин Индии и Китаю в 2025-м, которые то вводились, то смягчались в обмен на уступки).
Если бы 100% пошлины были введены, они реально и полномасштабно ударили по Китаю и Индии, которые обширно торгуют с Россией. Это стало бы жёстким принуждением к выбору стороны и резко ускорило бы раскол на два блока.
Но пока есть и другой процесс. Пусанское перемирие Трампа и Си (октябрь 2025 г.), пекинский саммит (май 2026 г.), а сейчас, в сентябре 2026, обсуждается снижение пошлин на $30 млрд товаров и, по данным «Ведомостей», готовится ответный визит Си в США. То есть в реальности Вашингтон одновременно куёт дубинку и продолжает торговаться — это не поведение стороны, уже решившей идти на полный разрыв.
Если допустить, что Трамп применит этот законопроект (ставший законом) против России – то это будет означать тектонический сдвиг. Китаю и Индии нужно будет автоматически прогибаться под США и сворачивать всю торговлю с Россией, либо рвать с США. Ни того ни другого не будет.
Китай ведёт классическую хеджирующую стратегию, а не выбирает один путь. С одной стороны, Пекин официально отвергает саму рамку биполярного противостояния как навязываемую США конструкцию и публично продвигает риторику многополярности, а не второго полюса во главе с собой — это принципиально: жёсткая биполярность обойдётся Китаю дорого, пока он всё ещё зависит от доступа к американскому и западному рынку и технологиям.
С другой, Пекин параллельно наращивает связи с глобальным Югом (БРИКС, расчёты в юанях, «Пояс и путь») как страховку и как переговорный рычаг против США. США теряют популярность в развивающихся странах, однако Китай ещё не стал для них убедительной альтернативой — то есть готового «блока под Китаем» на сегодня не существует, есть лишь потенциал и заготовка на будущее.
Товарооборот США и Китая огромный, но сокращается. По итогам июня 2026 — минус 3,5%, тренд на сокращение устойчивый уже несколько кварталов. То есть экономическая база взаимозависимости действительно эрозирует, но не обрушилась — стороны всё ещё договариваются о конкретных пошлинных уступках вплоть до сентября 2026 г.
Предпосылки резкого сдвига к биполярности (Запад» против «глобальный Юг под Китаем») закладываются — прежде всего именно через такие инструменты, как «адские санкции», которые впервые дают США формальный рычаг принуждения третьих стран к выбору стороны. Это гораздо важнее для мир-системы, чем рычаг давления на отдельные страны.
Можно все сводить к взбалмошности Трампа, но процесс жесткого разграничения сфер влияния и сокращения торговли между Китаем и США говорит о долгом и неуклонном процессе размежевания. И роль личности тут не стоит преувеличивать.
👍15💯3❤1
В выходные. Мощный, но подзабытый фильм про Древний Египет. «Фараон» (1966 г., Польша). Реж. Ежи Кавлерович, сценарий написан им же совместно с Тадеушем Конвицким.
На первом курсе истфака в Уфе в 1998 г. наши антиковеды рекомендовали этот фильм к просмотру. Исторический роман Болеслава Пруса (наст. имя Александр Гловацкий) был в нашей домашней библиотеке с 1980-х гг., но я его не читал, а фильм посмотреть полностью удалось только на этой неделе. Картина впечатлила своей антиголливудской подачей древностей и стремлением к аутентичности.
И для Пруса, и для Кавалеровича, Древний Египет не были самоценны: под воздействием цензуры в 1912 г. и в 1960-х гг. писатели и режиссер ставили задачи показать систему власти, то что у нас называют Двор. Но к историческому контексту они отнеслись скрупулезно.
Сюжет. Молодой фараон Рамзес XIII (вымышленный персонаж) восходит на трон Египта, полный реформаторских амбиций, но в период упадка. Рамзес хочет усилить власть государства, провести военные и социальные реформы и — главное — забрать у могущественного жречества Амона контроль над огромной храмовой казной.
Жрецы во главе с верховным жрецом Херихором ведут против него многоходовую тайную войну — через интриги, подкуп, дезинформацию и манипуляцию религиозными «знамениями», в том числе предсказанное ими солнечное затмение (сюжет позднее был повторен в голливудском фильме «Апокалипсис» Мела Гибсона, 2006).
Благородный, но неопытный фараон проигрывает более искушённому в аппаратной борьбе жречеству — фильм заканчивается его гибелью и приходом к власти самого Херихора.
«Фараон» был очень амбициозный проект польских властей. Его снимали три года в Польше, Египте и СССР (в Узбекистане), а на массовку сгоняли сотрудников предприятий нескольких районов Узбекистана (тех, что недалеко от пустыни Кызылкум). По другим источникам, в массовках участвовали служащие советской армии.
Рамзес XIII — полностью вымышленный персонаж; последним настоящим фараоном XX династии был Рамзес XI. Прус поместил действие в реальный исторический перелом — конец Нового царства (1087–1085 гг. до н.э.), когда жречество Амона реально накапливало власть за счёт слабеющих фараонов, — но конкретного героя и часть сюжетных ходов придумал, чтобы не быть скованным фактами. Современные египтологи признают роман поразительно точным в изображении устройства общества, торговли, религиозной практики.
Была и т.н. религиозная династия фараонов в Новом царстве. В конце XX династии (около 1080-х гг. до н.э.) верховный жрец Амона в Фивах Херихор действительно узурпировал царские атрибуты — стал писать своё имя в картуше, как фараон, — то есть фактически провозгласил параллельную власть на юге Египта, пока в дельте (Танис) правила «официальная» линия фараонов, основанная Смендесом (будущая XXI династия). После Херихора эта линия верховных жрецов-«царей» в Фивах стала наследственной.
Визуально фильм демонстративно скуп на голливудский блеск — сознательно приглушённая палитра, суровая пустыня без глянца, но гораздо ближе к исторической реальности. Канторовичу, в том числе и с помощью прекрасных актеров (среди которых и молодая Барбара Брыльска) удалось создать очень живущие образы и стили жизни древних египтян.
Получилась прекрасная, очень эстетичная картина, на мой взгляд, шедевр. Ее выдвигали и на «Оскара», и на «Золотую пальмовую ветвь», но побед не было. Фильм очень нравился Мартину Скорсезе и «Фараону» сделали цифровую реставрацию, сейчас это считается одним из самых значимых польских фильмов.
На первом курсе истфака в Уфе в 1998 г. наши антиковеды рекомендовали этот фильм к просмотру. Исторический роман Болеслава Пруса (наст. имя Александр Гловацкий) был в нашей домашней библиотеке с 1980-х гг., но я его не читал, а фильм посмотреть полностью удалось только на этой неделе. Картина впечатлила своей антиголливудской подачей древностей и стремлением к аутентичности.
И для Пруса, и для Кавалеровича, Древний Египет не были самоценны: под воздействием цензуры в 1912 г. и в 1960-х гг. писатели и режиссер ставили задачи показать систему власти, то что у нас называют Двор. Но к историческому контексту они отнеслись скрупулезно.
Сюжет. Молодой фараон Рамзес XIII (вымышленный персонаж) восходит на трон Египта, полный реформаторских амбиций, но в период упадка. Рамзес хочет усилить власть государства, провести военные и социальные реформы и — главное — забрать у могущественного жречества Амона контроль над огромной храмовой казной.
Жрецы во главе с верховным жрецом Херихором ведут против него многоходовую тайную войну — через интриги, подкуп, дезинформацию и манипуляцию религиозными «знамениями», в том числе предсказанное ими солнечное затмение (сюжет позднее был повторен в голливудском фильме «Апокалипсис» Мела Гибсона, 2006).
Благородный, но неопытный фараон проигрывает более искушённому в аппаратной борьбе жречеству — фильм заканчивается его гибелью и приходом к власти самого Херихора.
«Фараон» был очень амбициозный проект польских властей. Его снимали три года в Польше, Египте и СССР (в Узбекистане), а на массовку сгоняли сотрудников предприятий нескольких районов Узбекистана (тех, что недалеко от пустыни Кызылкум). По другим источникам, в массовках участвовали служащие советской армии.
Рамзес XIII — полностью вымышленный персонаж; последним настоящим фараоном XX династии был Рамзес XI. Прус поместил действие в реальный исторический перелом — конец Нового царства (1087–1085 гг. до н.э.), когда жречество Амона реально накапливало власть за счёт слабеющих фараонов, — но конкретного героя и часть сюжетных ходов придумал, чтобы не быть скованным фактами. Современные египтологи признают роман поразительно точным в изображении устройства общества, торговли, религиозной практики.
Была и т.н. религиозная династия фараонов в Новом царстве. В конце XX династии (около 1080-х гг. до н.э.) верховный жрец Амона в Фивах Херихор действительно узурпировал царские атрибуты — стал писать своё имя в картуше, как фараон, — то есть фактически провозгласил параллельную власть на юге Египта, пока в дельте (Танис) правила «официальная» линия фараонов, основанная Смендесом (будущая XXI династия). После Херихора эта линия верховных жрецов-«царей» в Фивах стала наследственной.
Визуально фильм демонстративно скуп на голливудский блеск — сознательно приглушённая палитра, суровая пустыня без глянца, но гораздо ближе к исторической реальности. Канторовичу, в том числе и с помощью прекрасных актеров (среди которых и молодая Барбара Брыльска) удалось создать очень живущие образы и стили жизни древних египтян.
Получилась прекрасная, очень эстетичная картина, на мой взгляд, шедевр. Ее выдвигали и на «Оскара», и на «Золотую пальмовую ветвь», но побед не было. Фильм очень нравился Мартину Скорсезе и «Фараону» сделали цифровую реставрацию, сейчас это считается одним из самых значимых польских фильмов.
👍10🔥5
Социальная философия. Общество риска (1986 г.) Ульриха Бека, экологическая повестка и гретатунбергизация мышления.
Текст вышел в том же году, что и Чернобыль. Согласно Беку, позднее индустриальное общество перестало быть организовано вокруг производства и распределения благ и стало организовано вокруг производства и распределения рисков (техногенных, экологических, финансовых), которые невидимы, глобальны и не признают границ и классов.
Наука и институты (технический прогресс), порождающий эти риски, одновременно остаются единственным инструментом их распознавания (рефлексивная модернизация). Реальная политика при этом смещается из парламентов в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения). Традиционная классовая солидарность уступает место индивидуализированному управлению собственными рисками (личный выбор, личная ответственность). Последнее накладывается на атомизацию, которая в последние десятилетия стала доминирующей реальностью стран мир-системного ядра и полупериферии.
Что мы видим в реальности? В демократиях экология занимает очень много места, но авторитарные и тоталитарные режимы просто способны ее вытеснить на обочину политической жизни, а в общественной экология возвращается фрагментарно.
По соцопросам в западных странах большинство (в Германии это ок. 80%) обеспокоены экологией и глобальным изменением климата. С той лишь разницей, что у подавляющего большинства это адаптивная, а не клиническая тревога — то есть фоновое беспокойство, а не невроз или образ жизни.
У молодежи тревога по поводу экологии сильнее и готовность совершать фанатичные действия (типа ограничений быта и экономии электричества, чтобы «планета не перегрелась»). Глобальный опрос 2021 года среди 10 тысяч молодых людей в 10 странах показал: около 59% «очень или крайне обеспокоены» климатом, почти 40% признавались, что тревога о климате влияет на решение не заводить детей. Эту тенденцию я бы назвал гретонубергизация мышления, и это социологически фиксируемый факт.
Бек верно показал делокализацию и глобальность риска (экологические/техногенные угрозы не признают границ и классов формально).
Уход реальной политики в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения, а не парламенты) – отчасти верно для демократий, особенно в Европе и отчасти в США и Канаде.
Далее. Рефлексивная модернизация — общество и институты вынуждены постоянно пересматривать себя под давлением новых рисков. Верно, с той поправкой что сейчас основные риски идут не от экологии, а от секьюритизации, тем не менее, рамка общества риска покрывает и этот феномен.
Индивидуализация предсказана верно. Распад коллективной солидарности в пользу личного управления рисками (свой углеродный след, своя стратегия выживания, а не классовая борьба) – верно, но тут Бек не был инноватором, это говорили и другие социальные философы.
В чем Бек ошибся. Тезис о демократичности риска («смог демократии») оказался наивным. На практике распределение последствий риска (кто-то адаптируется, а кто-то расплачивается) осталось глубоко иерархичным, воспроизводя, а не стирая существующее неравенство между богатыми и бедными обществами.
Его надежда на «космополитическую солидарность» перед лицом общих угроз тоже не подтвердилась — вместо объединения мир движется к фрагментации и национальному/блоковому эгоизму. Да, Перестройка в СССР предвещала открытую глобализацию и возможности для кооперации, но в масштабах мир-системы они оказались ограничены относительно коротким периодом, 1990-2000-е гг.
Также Бек недооценил, что субполитика (НКО, экспертные институты) не обязательно демократизирует принятие решений — она легко превращается в новый контур элитного управления, а в авторитарных условиях государство и вовсе способно попросту демонтировать этот механизм, если сочтёт его угрозой.
Тем не менее, его текст остается важным для анализа экологической политики в развитых странах. Как и для изучения мировоззренческой функции экологии, которая будет влиять на умы молодежи в ближайшие десятилетия гораздо больше, чем сейчас.
Текст вышел в том же году, что и Чернобыль. Согласно Беку, позднее индустриальное общество перестало быть организовано вокруг производства и распределения благ и стало организовано вокруг производства и распределения рисков (техногенных, экологических, финансовых), которые невидимы, глобальны и не признают границ и классов.
Наука и институты (технический прогресс), порождающий эти риски, одновременно остаются единственным инструментом их распознавания (рефлексивная модернизация). Реальная политика при этом смещается из парламентов в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения). Традиционная классовая солидарность уступает место индивидуализированному управлению собственными рисками (личный выбор, личная ответственность). Последнее накладывается на атомизацию, которая в последние десятилетия стала доминирующей реальностью стран мир-системного ядра и полупериферии.
Что мы видим в реальности? В демократиях экология занимает очень много места, но авторитарные и тоталитарные режимы просто способны ее вытеснить на обочину политической жизни, а в общественной экология возвращается фрагментарно.
По соцопросам в западных странах большинство (в Германии это ок. 80%) обеспокоены экологией и глобальным изменением климата. С той лишь разницей, что у подавляющего большинства это адаптивная, а не клиническая тревога — то есть фоновое беспокойство, а не невроз или образ жизни.
У молодежи тревога по поводу экологии сильнее и готовность совершать фанатичные действия (типа ограничений быта и экономии электричества, чтобы «планета не перегрелась»). Глобальный опрос 2021 года среди 10 тысяч молодых людей в 10 странах показал: около 59% «очень или крайне обеспокоены» климатом, почти 40% признавались, что тревога о климате влияет на решение не заводить детей. Эту тенденцию я бы назвал гретонубергизация мышления, и это социологически фиксируемый факт.
Бек верно показал делокализацию и глобальность риска (экологические/техногенные угрозы не признают границ и классов формально).
Уход реальной политики в субполитику (НКО, экспертные сообщества, гражданские движения, а не парламенты) – отчасти верно для демократий, особенно в Европе и отчасти в США и Канаде.
Далее. Рефлексивная модернизация — общество и институты вынуждены постоянно пересматривать себя под давлением новых рисков. Верно, с той поправкой что сейчас основные риски идут не от экологии, а от секьюритизации, тем не менее, рамка общества риска покрывает и этот феномен.
Индивидуализация предсказана верно. Распад коллективной солидарности в пользу личного управления рисками (свой углеродный след, своя стратегия выживания, а не классовая борьба) – верно, но тут Бек не был инноватором, это говорили и другие социальные философы.
В чем Бек ошибся. Тезис о демократичности риска («смог демократии») оказался наивным. На практике распределение последствий риска (кто-то адаптируется, а кто-то расплачивается) осталось глубоко иерархичным, воспроизводя, а не стирая существующее неравенство между богатыми и бедными обществами.
Его надежда на «космополитическую солидарность» перед лицом общих угроз тоже не подтвердилась — вместо объединения мир движется к фрагментации и национальному/блоковому эгоизму. Да, Перестройка в СССР предвещала открытую глобализацию и возможности для кооперации, но в масштабах мир-системы они оказались ограничены относительно коротким периодом, 1990-2000-е гг.
Также Бек недооценил, что субполитика (НКО, экспертные институты) не обязательно демократизирует принятие решений — она легко превращается в новый контур элитного управления, а в авторитарных условиях государство и вовсе способно попросту демонтировать этот механизм, если сочтёт его угрозой.
Тем не менее, его текст остается важным для анализа экологической политики в развитых странах. Как и для изучения мировоззренческой функции экологии, которая будет влиять на умы молодежи в ближайшие десятилетия гораздо больше, чем сейчас.
👍8
В выходные. Как в Древнем Египте осмысляли границы/пределы своей цивилизации. Это интересно и с культурологической, и с политической точек зрения.
У древних египтян было два принципиально разных слова для обозначения границы. Джер (ḏr, мн. ч. джера) — это граница-предел в космическом, а не политическом смысле: постоянная, вечная черта мира, выходящая за рамки человеческого вмешательства. Джер пассивно достигается или обретается фараоном. Джеру не создают, а приносят. То есть это не граница, которую кто-то провёл, а данность мира, к краю которой фараон может приблизиться или которую может охватить своей властью, но не создать заново.
Теш (tš) — это, наоборот, полностью рукотворная, изменчивая политическая и географическая граница, которую активно устанавливают и двигают правители. Показательна сама формула из египетских текстов Среднего и Нового царства — «сewesekh tashu Kemet» («расширение границ Египта») — это ближайший древнеегипетский эквивалент понятия империализма как такового.
Тешу — это сферы политического влияния, которые можно расширить завоеванием или сжать в кризис; джеру — скорее культурно-природно-хозяйственное определение территории как таковой, безотносительно текущей политической конъюнктуры. Очень упрощая: теша – это то, что можно завоевать, джера – это то, что можно только достичь.
Вся эта система из двух терминов прекрасно ложится в универсальную модель «центр — периферия — хаос». Эту схему детально разработал румынский культуролог Мирча Элиаде, применительно к архаическим обществам: обжитое, освящённое пространство (у египтян — Кемет, «Чёрная земля» долины Нила) противопоставлено внешнему хаосу (Дешрет, «Красная земля» пустыни, а также чужие страны и море).
Джер в этой рамке — это не столько линия на карте, сколько граница между космосом и хаосом, между Маат (порядком, истиной, гармонией) и Исфет (беспорядком). Фараон как гарант Маат не изобретает эту границу, а поддерживает и, в идеале, расширяет присутствие порядка в мире. Он не строит джер, а приносит его, то есть распространяет космический порядок дальше в хаос. Теш же — это термин уже реальной, прагматичной геополитики: сфера, где порядок фараона реально функционирует здесь и сейчас, и она честно признаётся изменчивой, обсуждаемой, теряемой.
С точки зрения концепций семиотики (например, разработки Юрия Лотмана) древнеегипетские границы выступают в качестве фильтрующей мембраны между своим и чужим семиотическим (и шире культурным) пространством. И это более сложная конструкция чем бинарность (свой/чужой). У египтян есть не одна, а две разных по природе границы (мембраны) одновременно — идеальная, символическая (джер), маркирующая пространство мифа и легитимности власти, и практическая, действующая (теш), маркирующая пространство реальной военно-административной досягаемости.
Такое разделение снимает противоречие между идеологией (фараон — владыка всего мира, вплоть до его вечных пределов) и реальностью (конкретные крепости, конкретные пороги, конкретные потерянные и отвоёванные провинции).
Идеологическое всевластие живёт в регистре джер, а любые реальные неудачи или отступления — это всего лишь колебания теш, не затрагивающие сакральный статус фараона как хранителя вечного космического порядка. Это очень изящное и удобное для легитимизации власти решение. Фараон был всегда владыкой мира и величайшим правителем, даже если ливийцы грабили соседние провинции, а влияние на Финикию бывало утрачено на века…
У древних египтян было два принципиально разных слова для обозначения границы. Джер (ḏr, мн. ч. джера) — это граница-предел в космическом, а не политическом смысле: постоянная, вечная черта мира, выходящая за рамки человеческого вмешательства. Джер пассивно достигается или обретается фараоном. Джеру не создают, а приносят. То есть это не граница, которую кто-то провёл, а данность мира, к краю которой фараон может приблизиться или которую может охватить своей властью, но не создать заново.
Теш (tš) — это, наоборот, полностью рукотворная, изменчивая политическая и географическая граница, которую активно устанавливают и двигают правители. Показательна сама формула из египетских текстов Среднего и Нового царства — «сewesekh tashu Kemet» («расширение границ Египта») — это ближайший древнеегипетский эквивалент понятия империализма как такового.
Тешу — это сферы политического влияния, которые можно расширить завоеванием или сжать в кризис; джеру — скорее культурно-природно-хозяйственное определение территории как таковой, безотносительно текущей политической конъюнктуры. Очень упрощая: теша – это то, что можно завоевать, джера – это то, что можно только достичь.
Вся эта система из двух терминов прекрасно ложится в универсальную модель «центр — периферия — хаос». Эту схему детально разработал румынский культуролог Мирча Элиаде, применительно к архаическим обществам: обжитое, освящённое пространство (у египтян — Кемет, «Чёрная земля» долины Нила) противопоставлено внешнему хаосу (Дешрет, «Красная земля» пустыни, а также чужие страны и море).
Джер в этой рамке — это не столько линия на карте, сколько граница между космосом и хаосом, между Маат (порядком, истиной, гармонией) и Исфет (беспорядком). Фараон как гарант Маат не изобретает эту границу, а поддерживает и, в идеале, расширяет присутствие порядка в мире. Он не строит джер, а приносит его, то есть распространяет космический порядок дальше в хаос. Теш же — это термин уже реальной, прагматичной геополитики: сфера, где порядок фараона реально функционирует здесь и сейчас, и она честно признаётся изменчивой, обсуждаемой, теряемой.
С точки зрения концепций семиотики (например, разработки Юрия Лотмана) древнеегипетские границы выступают в качестве фильтрующей мембраны между своим и чужим семиотическим (и шире культурным) пространством. И это более сложная конструкция чем бинарность (свой/чужой). У египтян есть не одна, а две разных по природе границы (мембраны) одновременно — идеальная, символическая (джер), маркирующая пространство мифа и легитимности власти, и практическая, действующая (теш), маркирующая пространство реальной военно-административной досягаемости.
Такое разделение снимает противоречие между идеологией (фараон — владыка всего мира, вплоть до его вечных пределов) и реальностью (конкретные крепости, конкретные пороги, конкретные потерянные и отвоёванные провинции).
Идеологическое всевластие живёт в регистре джер, а любые реальные неудачи или отступления — это всего лишь колебания теш, не затрагивающие сакральный статус фараона как хранителя вечного космического порядка. Это очень изящное и удобное для легитимизации власти решение. Фараон был всегда владыкой мира и величайшим правителем, даже если ливийцы грабили соседние провинции, а влияние на Финикию бывало утрачено на века…
👍7🔥3👏1