Листы ее любимых книг

Я обречён на одиночество. Такова цена моего дара. Я убиваю монстров, избавляю людей от навязчивых кошмаров, даю им спокойный сон. Монстров в нашем мире хватает, и очередь страждущих никак не заканчивается. Вот только очереди благодарных что-то не видно. Ещё бы! Они обо мне не помнят. Вон, к примеру, Олег, который, только что вошёл в студенческую столовку. Скользнул по мне равнодушным взглядом, не узнал. Ещё вчера он сидел передо мной с испуганными глазами. «Марк, помоги! Любые деньги!» — так он сказал. Впрочем, цены у меня вполне доступные. И монстр из его кошмаров оказался весьма заурядным, я прикончил его не слишком напрягаясь. И как только тварь издохла, меня выкинуло из сна. А наутро Олег уже не узнал меня, словно мы не учились в одной группе три года. Так всегда и бывает. Кошмар забылся, а вместе с ним и я.

Я одинок. Заводить друзей? Влюбляться? Вы шутите?! Зная, что завтра, быть может, мне придётся избавлять их от монстров, и послезавтра я стану для них незнакомцем? После стольких утрат я перестал рисковать. Во всех компаниях я чужой. Приятели и даже девушки, что признавались в любви, смотрят недоумённо, пытаясь понять, что за чувак затесался в их узкий круг. Пусть. Пусть веселятся, я лучше почитаю, книги всегда со мной. Книги — мои друзья, только они.

Я оглянулся на волну смеха и встретился глазами с Алисой. Она не отвела взгляд, отвёл я. Девушки нередко обращают на меня внимание, но я устал от потерь. А Алиса… Её я и сам всегда выделял среди толпы однокурсников. Если бы… Если бы не мой дар, который моё же проклятие. Нет. Довольно мечтаний.

— Марк, можно я присяду?

Я поднял глаза, Алиса со стаканчиком кофе в левой руке скромно топталась возле столика.

— Садись, не занято, — я едва наметил пожатие плечами.

— Марк, мне сказали, ты охотник на монстров?

Ну вот. Я бросил тоскливый взгляд, стараясь не смотреть ей в глаза. Она села, поставила стакан, положила на стол книжку, которую я не заметил раньше. «Крапивин» значилось на обложке. Странновато для нашего возраста, хотя он один из моих любимых авторов. Я всё-таки поднял взгляд.

— Ты можешь мне помочь? Сегодня. — Она нахмурилась, спросила: — Сколько это стоит?

— Тебе нравится? — Я кивнул на книгу.

— Очень! — отозвалась она азартно.

Её лицо осветилось улыбкой, она хотела поделиться, но я опередил её:
— Я всё сделаю. Тебе бесплатно.

— Но…

— Цену назначаю я. Не надо спорить. Ложись спать пораньше и ничего не бойся.

Теперь и она. Уже завтра она даже не вспомнит, как меня зовут.



Мир её снов был похож на старую библиотеку. Полки, полки доверху, ряды корешков с полустёртыми названиями. А с потолка, словно дождь, падали и падали листы книг. Я прислушался: тихий шелест страниц. Меч качнулся в моей руке, монстр не желал выходить, прячась среди полок. Ну что ж, я не спешу, рано или поздно он появится. Я здесь ради него. И ради его гибели Алиса забудет меня. Впрочем, помнила ли она обо мне хоть когда-то? Я готов помнить за нас двоих.

Чудовище не торопилось, дождь из страниц не прекращался. Я заскучал, поймал на лету книжный лист. Знакомый текст: снова Крапивин. Алисино подсознание полно прочитанных книг? Интересно, каков её монстр? Я выхватил новую страницу. «В белом плаще с кровавым подбоем…». Страница утекла сквозь пальцы, и я торопливо схватил ещё одну. И ещё. Всё так знакомо, всё так любимо.

Я очнулся от чтения, только когда стены и шкафы вокруг начали бледнеть и таять. Сон закончился сам собой, монстр так и не появился. Впервые. Я впервые дождался конца сна. Я не справился? Со страхом я ехал в институт.

— Привет, — просто сказала Алиса. — Прости, у меня не было никаких кошмаров.

— Тогда зачем? — Я растерянно смотрел на неё. Она не забыла меня. Невероятно!

— По-другому тебя было не выманить из твоей скорлупы. Я сегодня проснулась с мыслями о тебе. — И шепнула: — Я бы хотела просыпаться с тобой каждое утро.

Грыша

― Who are you?*
― Greesha.
― Ктобля?
― Гриша.

Харпер работала официанткой и знала почти всех водителей. Новые лица встречались редко. А уж дальнобойщик с наглаженным воротничком и стрелками на брюках карго никогда не встречался.

Стоянка для фур находилась где-то между Вирджинией и Легсингтоном на Ричмонд Хайвей. Закусочная Big Boys** расположилась в одноэтажном каркасном доме между прачечной и магазином с автотоварами. На входе стоял автомат Pepsi Surprise: на всех кнопках слово «сюрприз». Что выпадет, то выпадет. Цена в три раза дороже, чем в магазине. Водители на подъезде делают ставки по рации ― развлекаются игрой в угадайку.

Можно было проехать ещё двадцать миль и остановиться в современном центре для дальнобойщиков, таком огромном, что между стоянкой для фур и торговым центром курсирует микроавтобус. Но сил больше не было. Сухой бомжпакет ― быстрорастворимая лапша ― не лезла в глотку. Хотелось в душ, горячий ужин и спать.

Душ, как обычно, не работал.

В закусочной было шумно. К вечеру все места заняты водителями фур. «Четырехколесники» ― любители вылазок на природу ― появятся в выходные. Гриша сел за свободный столик и уставился в замызганное меню.

Газировка выплёскивалась из бутылок и стаканов, покрывая столы липкой плёнкой. Можно заказать пиво, но этого никто не делал: встроенный в кабину алко-датчик проверит «выхлоп» и заблокирует фуру. Водителю пришлют штраф или вообще лишат прав.

Крошки дешевых бургеров и картошки-фри с запахом рапсового масла прилипли к меню.

― Есть блюдо дня?
Гриша посмотрел на официантку. Волосы стянуты на затылке в узел. Фирменный фартук в черно-белую полоску.

Харпер хохотнула:
― Да здесь всё блюдо дня. Бургеры, курица, рыба, картошка, маффин. Пить что будешь?

― Суп есть?

― Из пакетика.

― Тогда картошку, рыбу и маффин. И крепкий кофе.

Харпер налила кофе:
― Откуда свалился к нам, Грыша?

― Из России.

― Паникёр?

― Иди ты.

Водила поднялся из-за соседнего столика:
― Харп, проблемы?

Харпер рассмеялась:
― Грыша, меня нельзя обижать.

Она ушла и вернулась с тарелкой «фиш-энд-чипс». Гриша откусил рыбу, пожевал.

― Не нравится?

― Ну… это не рыба… не рыба в кляре.

― Да ты кто такой, чтоб придираться?

― Был поваром. Да вот пришлось пересесть за баранку.

Три года назад он открыл в Мурманске кафе. Конечно, влез в долги. Конечно, за долгами пришли. Гриша скрывался у друзей и знакомых. Отец помог оформить документы на выезд. Жена вернулась к родителям, Гриша обещал её забрать, как только освоится на новом месте. Два года прошло.

― Харп, где застряла? ― крикнул хозяин забегаловки.

Гриша доел свой горячий ужин и вернулся в кабину. Сразу же вырубился ― научился засыпать в любом месте и в любое время.

Проснулся от резкого стука в кабину.

― Грыша, это я, Харпер.

Гриша помотал головой, выглянул из кабины:
― No Lot Lizard.***

― Да иди ты. Видела я твою наклейку. Был бы ты местный ― убила бы. ― Харпер рассмеялась.

Гриша вышел из кабины. На двери его фуры блестела наклейка с перечёркнутой ящерицей в бикини.

― Пойдем, у меня отдохнёшь.

Гриша уставился на неё.

― Да не ссы, не съем я тебя. Душ работает. В морозилке суп не из пакетика. Отдохнёшь и поедешь дальше.

Харпер была без полосатого фартука и с распущенными волосами.

― Ладно, только ужин готовлю я. Рыбу в кляре.
Он закрыл фуру и сел на пассажирское сиденье внедорожника. Харпер завела мотор.


Гриша стал брать заявки на перевозку грузов только по этой трассе.

Через год Харпер нашла себе временную замену: с большим животом сложно бегать с подносами. Вскоре в меню Big Boys появились новые блюда: Гриша получил подтверждение своего поварского диплома и теперь ловко орудовал жареными рёбрышками и рыбой.

На выходные Харпер и Гриша уезжали на старом внедорожнике на кемпинг. За рулем сидел Гриша.

Встречные дальнобойщики брезгливо сцеживали: «Четырехколесники».
________
*Ты кто?
**В значении «крутые парни».
***Нет придорожным проституткам.

Семь дней

С годами Брин научился ценить минуты покоя – утренние мгновения: роса на асфальте, город дремлет, по дорогам катят такси и почтовые фургоны. Идешь по улице. Легкий холодок колет щёки. На тебе видавшие жизнь кроссовки, да такой же потертый наряд, а в наушниках играет Вивальди, отмечая скоротечную смену сезонов.

С пробежки начиналось каждое утро, а венчалось неизменной остановкой в парке, когда знакомый охранник отворял двери в еще закрытый зоопарк. Там, у фонтана, близ вольера с древними предками, без суеты и людей, он садился на лавке по-турецки. Не отрываясь, смотрел на горилл в вольере, чувствуя глубинную связь с этими запертыми в клетке гигантами.

Зачем их сюда привезли?

И кому это надо?

Ответ привычно повисал в воздухе, как и будущее Дэвида Брина. Гориллы сидели вразвалку, равнодушно глядя на гостя сквозь черные прутья. А тот, не в силах совладать с наплывом эмоций, не мог сдержать слёз. Ревел, как сука на последнем издыхании, прятал лицо и путаными тропами шел к дому, не замечая вокруг ничего, даже бездомного, что, звеня колокольчиком, словно мантру твердил: «Конец близок!».

Не считая сцены с эмоциональным срывом, так начиналось каждое утро. А пока Брин возвращался с пробежки, на браслет падали сообщения. Тренер переживал, что он не потеет на тренировках, личный врач настаивал на чекапе. А бессменный менеджер Свифорд Бейтс-младший заваливал почту счетами, что с каждым годом обрастали новыми пунктами. Смену полотенец ублюдок оценил в штуку зеленых (и так каждый день), пиар-услуги – в аналогичную, но с нулем сверху, даже услуги массажиста старина Свиф по-братски расценил в пятак за сеанс. Остается только гадать, в какую цену пошла недавно подложенная под Брина девка. Наверное, тоже в пятак, но точно не в день, а за час.

С этой карусели спрыгнуть нельзя, только выпасть. И так – год за годом, день за днем, все СЕМЬ ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ.

Брин терпел, слушал, оплачивал счета и следовал советам Свифорда. Он понимал, чувствовал, что давно уподобился курице, несущей золотые яйца, но сделать ничего не мог – контрактные обязательства держали в узде. На носу маячил очередной бой, последний в контракте.

«Думаешь, он просто так тебя отпустит? – задавался вопросом боксёр и тут же отвечал: – Сомневаюсь…»

Официальных разговоров о продлении контракта не было, но звоночки имелись. При любой удобной возможности Свифорд сладко пел Брину о пересмотре ставок, обещал лучшие условия, а Брин кивал и слушал.

Зачем?

Слушать-то следовало того, поехавшего кукухой бездомного в парке, которого на днях видел, – один только он не обманывал, а конец был и вправду близок.

Та красотка, что подложил менеджер, сыграла роковую роль. Никто ведь не знал, что боксер влюбится и закрутит роман. Расчет у Свифорда был иной: он хотел надавить на подопечного обвинением в изнасиловании, в случае если тот не захочет продлевать контракт. Но судьба распорядилась иначе, а девка сыграла первую скрипку – нагуляла беду.

До боя неделя…

Сегодня он на пробежку не вышел. Лежа на кровати, молча смотрел в потолок.

Какой день?

Да кто их считает… Садится солнце – тает ночь, а за ней дни и сезоны. И вот на календаре новое число, как этот седьмой.

Наверное, так думал Девид Брин, когда с утра пораньше получил от подружки сообщение. На фото бланк с печатью и приговор.

Будь разговор о детях, он бы и глазом не повел, но тут сообщение иного рода.

– Положительная, – сипло сказал в пустоту Брин, еще не осознав, что дело не о двух полосках, а о финальном гонге в его карьере, которым являлся статус ВИЧ+.

И тут же пришло осознание – карьера ушла в топку, но пока никто о диагнозе не узнал, он должен обеспечить себе новую жизнь. Поставив все сбережения на другого в грядущей защите титула. И так уйти в закат с мешком зелени, сломав свою гордость, что прежде лелеял. Осталось придумать, как провернуть этот трюк.

Розы на скамье

Погода не жаловала. С самого утра шёл мокрый снег, отчего на дорогах образовалось хлюпающее месиво. К этой каше под ногами прилагался ещё и неприятный ветер.
Прохожие недовольно морщились и поднимали воротники, прикрываясь от летящих в лицо колючих ледяных кристалликов пополам с водой. Но сидящим на скамье в городском сквере всё было нипочём. Они будто не замечали мерзкой непогоды.

Молодой мужчина держал в руках букет тёмно-алых роз.

— Это тебе.

В глазах девушки на мгновение вспыхнули радостные огоньки.

— Помню, как впервые тебя увидел. Ты сидела на этой самой скамейке, и на тебе был ярко-рыжий шарф, — мужчина улыбнулся. — Ты была в нём такой милой. Я его ненавидел. Говорил, что мне нравится, просто боялся признаться, чтобы ты не обиделась, — он качнул головой. — Ты ведь так его любила, называла лучиком солнца.

Собеседница с удивлением взглянула на него. Она не ожидала, что мужчина помнит такие мелочи.

— А помнишь наше первое свидание? Ты ещё пролила на меня кофе, когда нанятый аниматор выстрелил из хлопушки конфетти. Потом долго извинялась, — молодой человек хохотнул. — А я хотел, чтобы ты пригласила меня к себе домой под предлогом застирать рубашку.

Девушка возмущённо покачала головой, но было видно, что она не сердится.
Ветер немного утих. Мокрый снег превратился в крупные белые хлопья, что мягко падали на землю. Девушка смотрела на то, как они порхают, оседая на ветвях деревьев, на кустах, на спешащих мимо прохожих, и на лице её играла лёгкая улыбка светлой грусти. Мужчина тоже смотрел на этот белый танец, не смея нарушить воцарившуюся между ними священную тишину.

— Ты как-то рассказывала, что в детстве верила, будто снежинки на самом деле – это заколдованные хлопья сахарной ваты, — вдруг вспомнил он, прерывая затянувшееся молчание. — И что если закрыть глаза и поймать снежинку ртом, она будет сладкой.

Проходящие мимо люди с недоумением смотрели на странного молодого человека, сидящего запрокинув голову с закрытыми глазами. Ставшие намного мельче снежные хлопья падали ему на лицо, на котором застыло выражение какой-то детской радости, и совсем не спешили попадать в раскрытый рот. Их холодное прикосновение заставляло мышцы слегка подрагивать, отчего он невольно морщился. Девушка беззвучно рассмеялась, глядя на это ребячество. Наконец одна из снежинок плавно приземлилась прямиком на кончик языка. Мужчина вздрогнул и сглотнул.

— У меня же для тебя сюрприз! — спохватился мужчина и приоткрыл борт пальто, являя на свет маленький серый пушистый комочек.

— Какой хорошенький, — девушка протянула руку.

Котёнок с белым пятном в виде сердечка на носу, сонно щурясь, приподнял мордочку и замурчал.

— Я назову его Дар. Представляешь, выхожу из подъезда, а он сидит прямо перед дверью. Я сразу понял, он пришёл именно ко мне. Ты же всегда хотела завести котёнка.
После этих слов девушка враз погрустнела и отвернулась. Мужчина запахнул пальто, прикрывая котёнка от непогоды.

— Я идиот, — сказал он, упавшим голосом. — Растрачивал себя на ничего не значащие связи, искал сомнительных удовольствий, не задумываясь разбивал сердца, избегая привязанности. Зачем напяливать на себя это ярмо? Только ты всегда меня принимала таким как есть. А я убегал. К другим женщинам. К мнимым друзьям. Убегал от тебя. От себя. Пока однажды не понял, что давно нашёл ту, с которой хочу просыпаться вместе каждый день, встречать рассвет и засыпать в объятиях. Только понял я это, когда стало слишком поздно, — горестный вздох вырвался у него из груди. — Прости меня. С годовщиной, любимая.

Снег почти прекратился, лишь редкая снежинка падала камнем на землю, словно слова исповеди. Призрак девушки в ярко-рыжем шарфе печально смотрел вслед уходящей мужской фигуре, кутающейся в чёрное драповое пальто. А на скамье одиноко лежал букет роз, их тёмно-алые лепестки походили на кровь из разбитого сердца.

Утро

Пятьсот метров склона, вымощенного свинцом.

Час назад накрыло из миномётов. Дрон тащил командира на себе. У Вереска осколками перебиты ноги. Правая полностью, левая ещё частично функционировала. Раненый висел на плечах, побелевшими пальцами вцепившись в лямки разгрузки. Передвигались по-пластунски. Вереск пытался помогать, отталкиваясь уцелевшей ступнёй от мокрой, хлюпающей земли. Каждое движение отзывалось дикой болью в позвоночнике.

По низине стлалось единственное укрытие. Туман, смешанный с дымом от догорающей посадки. Там Шмель тащил то, что осталось от Коли. Вернее, то, что смог собрать. Коли больше не было. Только стянутый ремнями свёрток, который Шмель волок по земле, пока пуля не вошла ему в затылок. А через секунду посадку накрыло "Белым фосфором". Фосфор въедался, выжигая плоть. Они остались там. Шмель, уткнувшийся лицом в траву, и Коля, которого он так и не бросил.

— Сейчас, командир, — хрипел Дрон, глотая воздух с гарью и кровью. — Ещё немного.

Не врал. Немного, но открытое поле, простреливаемое из пулемёта. Здесь уже полегло не одно отделение. Но за ним уже свои окопы.

Вереск молчал. В планшетке, примотанной скотчем к груди, ценная информация. Координаты складов, схема минирования, маршруты подходов. Если сегодня карта не ляжет на стол начштаба, завтра утром заминированная дамба взлетит на воздух. Под воду уйдёт посёлок со всеми мирными жителями. За этой информацией попёрлись в мясорубку. И Колька со Шмелем сгорели.

Небольшой порыв ветра разогнал туман. Враг сразу заметил.

Пули запели, взрывая грязь. Слева ударил крупнокалиберный, перепахивая землю перед самым носом.

— Ложись! — Вереск дёрнул Дрона.

Рухнули. До окопов метров двести. По ровному, как стол, полю.

— Оставь меня, — выдохнул Вереск, смотрел лихорадочными глазами. — Я сам. Бери карту.

— Ты дурак?!

— Я приказываю!

Вереск приподнялся на локти, но Дрон прижал его к земле. Очередь прошила воздух над головой.

Дрон смотрел на командира. Вспомнил сырой блиндаж, споры о кино. Как позавчера Вереск протянул ему последнюю сигарету, смяв пачку, чтоб не понял. Как Колька травил байки, а Шмель всё сводил к женской груди. Семья. Которую не выбирают, а находят. Сейчас она умирала.

— Помнишь, вчера спросил, о чём я думаю? — вдруг произнёс Дрон под свист пуль. — О бабах? Не совсем. Думал, как много тех, с кем хочется уснуть, как мало тех, с кем хочется проснуться.

Вереск слабо улыбнулся.

Из-за горизонта вставало солнце, ударив по глазам.

Наши открыли шквальный огонь, прикрытия. Дрон рванул. Перехватил Вереска, прижимая к себе. И побежал. Не пригибаясь, не петляя. Просто бежал, вкладывая в каждый шаг злость, боль и нежность к висящему на нём человеку. Ноги вязли в размокшей земле. Снова засвистели пули, хотя били неприцельно, солнце ослепило и врага перед этим невозможным рывком.

— Держись! Мы рядом, дойдём!

Вереск чувствовал, как бешено колотится сердце Дрона. Видел обожжённый затылок, рваную рану на шее. И понял смысл фразы. «С кем уснуть» не про баб, а про жизнь и смерть. «С кем проснуться», про человека, который вырвет тебя из лап смерти, не думая о себе. Про настоящую дружбу.

До своих оставалось метров десять, когда Дрон споткнулся. Пуля вошла в бок. Упал на колено, но командира не выпустил, вцепился мёртвой хваткой.

— Вставай! — заорал Вереск, царапая землю ногтями. — Вставай! Мы дома!

Из траншеи уже выскакивали свои, тянули руки, тащили в спасительную глубину двоих, сцепившихся намертво.

— Там, в планшетке… Карта. — крикнул Вереск. — Бросьте! Не меня, его несите.

Дрон уже не видел лиц. Чувствовал, как его волокут, слышал надрывный крик командира.

А потом темнота. И последняя мысль: «Дошли. Значит, проснёмся…». За гранью сознания, где смолкал стук сердца, родилось продолжение: «Если не мы, то другие. Обязательно».

Ника

Вчерашняя ночь казалась сном. Ту красотку увести домой из клуба мне наверняка не удалось. Выходные по привычке провёл в весёлом угаре, искал куклу на ночь.

В распахнутое окно заползал ветер, робко колыхались шторы. Заглянул в кухню. На столе лежал алый шарф.

— Ника? — я вспомнил имя.

Входная дверь была заперта. Изнутри и снаружи запереть её можно было только ключом. Проверил ключи — они оказались на месте.

Боясь, что всё окажется сном, потянулся к шарфу, вдохнул парфюм. Воспоминания ярким лучом разогнали похмельное забытье.

Она — не плод моих фантазий. Она была у меня.

В ту ночь я умер рядом с ней. Пламя её внеземной страсти сожгло меня дотла и возродило из пепла.

Мы лежали на кровати. Внезапно Ника оттолкнулась от моих объятий:

— Открой дверь, мне пора!

— Не открою, ты моя, — рассмеялся я.

— Ох, ты ж мой тигр, запер жертву?

Она ухмыльнулась, затем перелезла через меня, царапнув мою грудь. Я испытал сладкую боль и вскоре уснул.

Проснулся поздно. В насмешку надо мной остался лишь алый шарф. Ушла и ушла. Найду другую сегодня же вечером, чтоб я — Казанова — ещё и тосковал?

***

Музыка в клубе била по ушам. Неон раздражал глаза. Вокруг мелькали куклы с пустыми глазами. Девушки, садились рядом, говорили о чем-то. Я не слушал, лишь вспоминал Нику. С трудом признался себе, что искал здесь только её. Не нашёл. Утопил одиночество в очередной порции виски.

Наутро начались дожди и затянулись на неделю. В один из дней позвонили в дверь. Внутри затеплилась надежда: Ника?

В коридоре стояли двое в гражданском. Ткнули в лицо красными корочками, ничего прочесть не успел. Показали фото Ники, говорили грубо:

— Знаешь её?

— Нет, — отрезал я, стараясь скрыть дрожь.

Вошли внутрь без приглашения, осмотрели квартиру. Шарф был спрятан в полке. Рыться не стали, ушли молча.

Стало понятно: меня посетила тайная полиция. Название придумал сам, пусть и звучало банально. Но я точно знал, что существует те, кто латает трещины между мирами, подчищают наш город от нечисти, что успела заползти с той стороны.

Был свидетелем. Помню, шел вдоль покосившихся гаражей. Дорогу кирпичной стеной перегородил тупик. Раздался утробный рёв, мелькнули тени; нырнул в кусты и затаился.

Затем явились они — тайная полиция. Я ничего не видел, лишь слышал звуки борьбы: всё тот же рёв, ругань, выстрелы. Затем всё стихло. Кирпичная стена исчезла. До дома добрался на ватных ногах. Затем забыл эту историю.

***

Что-то вело меня к забытым гаражам. Вечерело. По дороге растекались лужи.

Мысли о Нике убили страх. Я думал только о ней и законе бумеранга. Вспоминились девичьи слёзы: «Козел, я думала у нас все серьёзно». А теперь сам ищу ту единственную, как сопливый подросток.

«Любовь» — сказали бы наивные романтики. Но это была одержимость. Ненормальная, нечеловеческая. Я умирал без неё.

Пространство внезапно зарябило перед глазами, разогнав все мысли. Позади послышался шум машин, а в конце дороги выросла кирпичная стена. Как и тогда, я нырнул в кусты. На этот раз наблюдал. В стене прорезался разлом.

Ника! Я узнал её! Тусклый свет падал на роскошные кудри, выхватил бледное лицо. Нырнуть в проём она не успела, люди в масках нацелили в неё оружие. Приказали сдаться.

Во мне пробудилось что-то древнее, звериное. Огромный булыжник лёг на вспотевшие ладони. Угодил в одного из бойцов, выбив из рук автомат. Я передал людей, предал наш мир, и всё ради того, чтобы просыпаться с ней. Мой ход сработал. Бойцы отреагировали быстро, пули пролетели над моей головой.

Этих мгновений хватило на то, чтобы Ника нырнула во тьму, почерпнула силу. Взмахом руки она обездвижила весь отряд.

В следующий миг она оказалась рядом. Её хищный оскал сбил моё дыхание, жар её губ сводил с ума. Ника протянула мне руку.

Напоследок обернулся назад. Город утонул за стеной дождя. Я сжал её ладонь и шагнул во мрак.

Пока горит свет

Мартовский туман лежал низко, как усталый зверь, и глотал красные огни грузовиков, не давая им коснуться дороги. Когда он опускался на шоссе, «Северный мед» походил на огромного светлячка, замершего на обочине. Я работал ночным администратором третий год. С первого дня гостиница казалась мне списанной декорацией к фильму о чужой жизни: темно-вишневый ковролин, латунные ключи и воздух, в котором вечно стояла терпкая смесь духов.

Я не могу ответить, в какой день она впервые возникла в холле. Все, что я вспоминаю, – это мокрое пальто и смоляные растрепанные локоны.

– Моя фамилия Бём. Я хочу снять номер, – сказала она, доставая кошелек из маленькой сумочки.

– Думаю, вам понравится двадцать седьмой, – отозвался я. – Портрет Одри Хепберн, шведский матрас и вид на парк.

– Это совсем не важно. Могу я попросить вас об одной услуге?

– Конечно.

– Разбудите меня ровно в шесть. И оставьте номер за мной.

Я сделал запись в журнале напротив отметки о брони.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

В шесть утра я набрал двадцать седьмой.

– Да, – ответила она сонно.

– Шесть часов, мадемуазель.

– Благодарю, – сказала она. – Нет, я все еще не готова, – донеслось в трубке, будто она говорила уже с кем-то другим.

Я оставлял для нее номер каждую ночь. К ней никто не поднимался, она не заказывала ужин, но ровно в шесть, когда мне нужно было ее разбудить, она вновь и вновь сообщала: «Нет, я все еще не готова».
Так продолжалось недели две. Однажды она задержалась у стойки дольше обычного.

– У вас тихо, – произнесла она. – Здесь можно спать.

Я пожал плечами:
– Для этого и существует гостиница.

– Вы говорили что-то про выпить?

– Думаю, это не то, что вам нужно.

Она устало улыбнулась.
– Я вам нравлюсь?

– Да, – честно ответил я. – Это ничего не меняет.

– Вы правы. Но знайте, что вы мне тоже симпатичны.

Наши беседы стали случаться чаще, короткие, словно ночные радиопереговоры. Я узнал, что ее звали Ирма. Днем она сидела в палате реанимации городской больницы: после инсульта ее муж находился почти три месяца в коме. Аппараты наполняли его легкие воздухом, приборы под писк мониторов считали удары сердца. Ей стало просто невыносимо спать под этот звук, и теперь Ирме казалось, что она изменяла мужу.

– А что происходит утром? – спросил я, заваривая нам кофе.

– В шесть пятнадцать врачи узнают мое решение, – сказала Ирма, глядя на стеклянную дверь, за которой тянулся влажный асфальт. – Продолжать поддержку или дать согласие на отключение от аппаратов жизнеобеспечения.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Все, что было в человеческих силах, мы уже сделали. Почему-то с вами мне спокойнее.

– Значит, это уже лучше, чем ничего, – произнес я.
Утром я снова набрал ее номер.

– Да?

– Шесть часов, Ирма.

Пауза. Я уже знал ее дыхание.

– Меня давно никто так не называл, – помолчав, сказала она. – Я все еще не готова.

Потом она не приехала. Я ждал до трех часов, потом до пяти, затем решился и позвонил на ее личный телефон. Длинные гудки действовали на нервы, и, не дождавшись ответа, я завершил вызов. Ирма появилась на следующий день, чтобы забрать вещи. Без помады, в сидящем мешком пальто, будто оно ей стало страшно велико.

– Он умер в шесть тридцать, – проговорила она. – Знаете, он успел посмотреть на меня.

Ирма так и не заплакала. Я знал, чем это всегда оборачивалось. Мне хотелось сказать ей все, что я думаю, но это было неуместно.

– Спасибо за тишину. И за все. – Протянула Ирма ключи.

Вечером приехала смеющаяся пара с двумя бутылками портвейна.

– Двадцать седьмой свободен? – бросил мужчина, поняв, что его узнали.

– Нет, занят, – сказал я сквозь зубы.

– Кем же, опять легкой кавалерией? – подмигнул он. – Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

Кажется, именно после этих слов я разбил ему нос. Когда их машина скрылась и я пошел себе за льдом, в холл вползал розовый рассвет. Больше я там не работал. Это все, что я могу сказать.

Витражи

Из окна на него смотрела Богородица.

Рядом с гостиницей ютился храм: невзрачный, но с большими витражами в стрельчатых окнах. В сумраке они казались блеклыми, почти белыми.

Сергей стоял возле открытой форточки и смотрел, как во внутреннем дворике собираются к вечерне прихожане. Гулко звенел в тишине колокол, метались в сером небе ласточки.

Гостиница оказалась дурного пошиба: с облупленными стенами, желтыми обоями и допотопной мебелью. Сергей щелкнул телевизионным пультом и устало вытянулся на кровати. Он и сам не заметил, как уснул.

Проснулся за полночь, и вначале долго не мог понять, где находится. Потом вспомнил. Командировка. Сон не шел – крутились в голове дурные мысли. С женой в последнее время не ладилось. Холодная постель, пустые разговоры. Возможно, у нее кто-то был.

Он подошел к зеркалу и долго смотрел в отражение. Бледный, равнодушный – как и всё в комнате. В дверь коротко стукнули. Сергей открыл и обнаружил на пороге девушку. Та молчала, натужно улыбаясь, и Сергей хотел было прогнать ее, но почему-то не стал. Пригласил, и та, чуть сгорбившись, вошла.

– Вино будете?

– Нет, что вы, я не пью.

Сергей удивленно оглянулся на гостью. Девушка казалась совсем юной, лет двадцати. Русая челка, простенькое платье. Таких можно встретить на полотнах русских художников, но никак не в мотеле. 

– Как вас зовут? – поинтересовался он.

– Яна, – смутилась девушка, одергивая подол. Сергей понял – имя ненастоящее.

– А на самом деле?

Девушка покосилась на смятую кровать, затем села на стул возле подоконника, снова ссутулясь и сложив на острых коленях руки.

– Аня.

Просто «Королевство кривых зеркал» какое-то. Зачем он в это ввязался? Никогда не изменял жене, а тут с первой попавшейся... Ему не хотелось утех, да и раздеваться перед кем-то чужим тоже, но сидеть одному, в глухой пустоте было невмоготу. 

– А меня Сергей. Давно вы этим занимаетесь? 

Аня вспыхнула:

– Ничем я не занимаюсь.

– Но как же…

Девушка отвернулась, пряча пунцовые щеки, и вдруг вскрикнула, подскочив:

– Какая же красота! Глядите!

Сергей подошел, выглянул в окно. Свет фонаря выхватывал из темноты отдельные фрагменты витражей, и те переливались, искрились, словно праздничный фейерверк. Он залюбовался, и мысли унеслись далеко: в беспечную юность, к собору Святого Сальваторе в Брюгге – вспомнил, как золотилась пыль в радужном блеске цветного стекла, как они с женой, счастливые, словно дети, целовались.

– И правда, красиво.

Глаза Ани, сияющие, полные слез, светились восторгом. Волшебный калейдоскоп отражался в них, и Сергею показалось, что глаза эти – часть витражей, недостающий кусочек мозаики.

– Я живу здесь неделю, приехала к сестре. Мама умерла, а в деревне работы совсем нету. Сестра сначала обрадовалась, а потом… сказала, мол, нечего на моей шее сидеть. Знаете, я всё ходила, головы не поднимая, а тут такое. Я страсть как люблю красивое, всё стараюсь замечать. Видели бы вы, сколько чудесного у меня уже есть: крыло бабочки, хрустальная фигурка балерины. Жаль, не унести с собой красоту этих картин, но я ее запомню. Буду ходить каждый день, и замечать в них новое.

Она болтала, как заведенная. Сергея вдруг стало клонить в сон, и он лёг.

– Ань, ты давай, рассказывай…

Она села на подлокотник вытертого кресла и стала рассказывать. Как окончила школу в прошлом году, и как любит книги. О маме-учительнице – рак у нее был, и о папе – умер «от сердца». Сергей уснул, а когда проснулся, Ани уже не было. Сергей побрился, сдал номер. Он спросил у администратора про Аню, но тот девушки не видел. Сергей вышел на тихую улицу, где над сеткой троллейбусных проводов занималась бледно-розовая заря.

Может, съездить с женой в Брюгге?

Он глянул на витражи. Возможно, виной тому утренний свет, но они снова казались обычной цветной мозаикой.

Сглазила

Горсть риса больно хлестнула по щеке.

- Смотри, куда кидаешь! – захотелось крикнуть ей, и она даже обернулась в сторону, откуда «прилетело».

Опомнилась: она – невеста! Нельзя кричать и злиться! На собственной свадьбе следует быть милой. И тут же получила еще длиннозерным, пропаренным рисом в глаз. Молодых обсыпали крупой, желая им долгой жизни и богатства. Кто же это такой меткий?

Алла выходила замуж в июньский день. С утра по чистому небу плыли облака, легкие, нежные, как фата. Мама озабочено поглядывала в окно: «Хоть тучку, хоть дождинку!»

- Мам, дождь на свадьбе к слезам.

- Много ты понимаешь. Я двадцать пять лет замужем. Слезы и так будут. Без них не обойдешься. А летний дождик на свадьбе хорошая примета. Тебе не помешает.

- А мне-то что?

- Ты…ты… - мама стиснула зубы, нет, не время… Вон еще макияж не доделан, волосы не уложены. - Ведь плакать будешь – тушь потечет, - мама стиснула руки так, что побелели суставы.

- Мам, тушь у меня водостойкая. Не бойся расстроить, что ты хочешь сказать?

Мать будто только и ждала разрешения, как на кнопку сирены нажали:

- Сглазит свадьбу, ой, сглазит! – запричитала маман.

- Чего сглазит-то? Ее на свадьбу не пригласили!

- Дистанционно сглазит!

Казалось, так и выходит. Шипучий игристый напиток вовремя не подвезли. А когда подвезли, то оказалось, что он не во льду, теплый, плавает в сумке-холодильнике в растаявшей водичке. Свидетель Гоша нервно играл с зажигалкой, щелкал и щелкал. Из нее вырывалось синее пламя. А жених зазевался, споткнулся, и вот уже пылает бутоньерка на его свадебном пиджаке. Ну, благо сам пиджак черный.

- Пепел холостяцкой жизни! – сказал свидетель Гоша, ощипывая обугленную бутоньерку.

Алла смотрела на своего жениха Анатоля, и гордость электрической искрой пробегала по позвоночнику, выпрямляя спину, запрещая сутулиться. Ее победа! Трофей! Его пыталась отбить Лютая Людка. Выслеживала, строила схемы захвата.

Подкараулила Аллу у подъезда, вцепилась ей в шубу, в песцовый воротник, оторвала его с мясом. Проклятиями сыпала, несчастья сулила. Но Алла держалась стойко. Шубу списала как убыток, на ругань плевать хотела.

А теперь, выходит, Людка пробралась в толпу гостей с мешком риса. Ну, ничего рисовый дождь – на счастье. Алла выше вздернула подбородок. Она не позволит испортить свадьбу.

После банкета Анатоль внес ее на руках в номер для новобрачных. Сгрузил невесту на кровать, сам упал рядом:

- Сил нет, - пробормотал он и мгновенно уснул.

И вот тогда-то слова мамы всплыли, как глубоководные мины.

«Сглазила Людка!» - кольнуло нехорошее предчувствие.

Алла проснулась, ласковое июньское солнце нагревало постель. Алла нежилась под его лучами. Рядом возлежал пузатый мужик и храпел.

- Ой! – от неожиданности Алла вскрикнула. - Сглазила!

Мужик громко всхрапнул. Алла вздрогнула. Что это за место? Поскорей выбраться из постели. Она пошарила взглядом по сторонам: вышитая картина в рамке, на тумбочке свадебное фото. Спустила на пол ноги и уставилась на них. Это чьи ноги? Опухшие, в синих прожилках и взбухших венах.

Она обернулась к спящему мужику, тот повернулся на бок и сонно почесал зад в неохватных семейных трусах. И тут она вспомнила:

- Толик, вставай! – толкнула она мужика. – Сейчас дети проснутся. У Коли экзамен, а Нину ты сегодня в садик ведешь, помнишь?

- М-м-м?

За семнадцать лет брака, она научилась различать все оттенки мычания мужа:

- Нет, я не могу. У меня совещание на работе. Помнишь?

- Умм…

- Вставай быстренько! Яичницу поджарю.

На тумбочке стояла запылившаяся свадебная фотография. Из-за стекла, как застывшие во времени, улыбались жених и невеста. У жениха обгоревшая бутоньерка криво торчит из кармана. А у невесты застряли в прическе зернышки риса.

- Сглазили, говоришь? – доверительно спросила Алла у невесты на фото, усмехнулась и стерла пыль с рамки ладонью.

Верность

— Сынок, может, всё-таки познакомишься с Ангелиной? Она хорошая, серьёзная. В её-то годы уже главврачом стала. Только вот с женихами всё никак. Говорит, ждёт «того самого». А ты у меня мужчина видный.

Мама произнесла это, не поднимая глаз от тарелки, методично разрезая мясо на одинаковые кусочки, будто обсуждала не мою жизнь, а меню на неделю.

— Мам, не надо.

— А что такого? Просто встретитесь, поговорите. Ты вон с Вероникой общался, с Дианой...

— И всё это было зря. Вика твоя вообще не церемонилась — сразу потащила в постель. Это, по-твоему, нормально?

Нож звякнул о керамику.

— Сколько ещё это будет продолжаться? — спросила она, и в её обычно ровном голосе впервые проступила усталость.

Я поднял на неё глаза.

— Что именно?

— Вот это всё. Твоя изоляция. Твоё упрямство. Ты никого к себе не подпускаешь. Даже меня. Так нельзя, Лёш.

Она смотрела без упрёка — это скорее был страх: сухой, почти осязаемый. Будто пыталась дотянуться до меня сквозь стену, которую я давно выстроил между собой и остальным миром.

— Мне пора, — сказал я, отодвигая стул.

— Опять запрёшься в четырёх стенах?

Я не ответил. В горле сжалось так, что стало трудно вдохнуть. Ушёл, не оглядываясь.

На улице неприятно моросило. Ноябрь тянулся бесконечной сыростью, и город казался серым наброском, который забыли дорисовать.

Дома было тихо. Так тихо, что даже гул в батареях казался оглушительным. Я не стал включать свет. Упал на кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Перед глазами всё стояло мамино лицо. Её попытки пробить мою броню раздражали. Наверное, потому, что в чём-то она была права.

Когда я снова открыл глаза, Даша уже сидела рядом.
— Ну как прошло с мамой? Опять был «тот самый» разговор? — спросила она.

— Ага. Ангелина. Главврач. Умница. Красавица. Всё как положено.

Даша чуть приподняла бровь. Она смотрела на меня мягко, без тени давления, словно видела не оболочку, а то, что я так старательно прятал под ней.

— Может, скажешь ей правду? Как есть? — тихо предложила она.

— Не поймёт. Ей проще свести меня с кем угодно, чем принять, что для меня всё уже решено.

Она отвела взгляд, и в комнате будто стало холоднее.

— Твоя мама просто беспокоится. Это естественно.

— Пусть не беспокоится. Со мной всё нормально.

Она посмотрела на меня — с нежностью и едва уловимой печалью, которая всегда появлялась у неё, когда она мне не верила.

— Упрямец.

— А ты думала, я изменюсь?

— Нет, — ответила она. — Поэтому и люблю.

Я закрыл глаза. В комнате было полутемно, тихо и очень душно от давно не открывавшегося окна. Тяжесть в груди, грызшая меня весь вечер, понемногу отпускала.
С Дашей всегда отпускало.


Утром рядом было пусто. Я не удивился. Так бывало почти всегда. Она приходила и уходила, когда хотела, словно была частью этой квартиры, а неё гостьей.
С трудом дойдя до кухни, я остановился на пороге. В раковине засохшая тарелка, рядом стояла остывшая кружка, на столе россыпь крошек. В углу пылились пакеты с мусором. Квартира напоминала декорацию, из которой давно ушли актёры, оставив после себя забытые вещи и ненужный хлам.
Только её вещи я аккуратно сложил в отдельный, чистый шкафчик в спальне и почти никогда его не открывал.

Надо прибраться. Проветрить квартиру. Купить продукты. Сделать хоть что-то, чтобы вдохнуть в это место жизнь.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от её матери:

«Лёшенька, скоро годовщина. Принеси, пожалуйста, цветов на могилку. Дашенька всегда любила ириски».

Вечное

Зинаида Степановна допила чай и побрела в спальню. Разделась, оставшись в ночной рубашке, села на кровать. Поправила очки и обвела пытливым взглядом аккуратным веером разложенные на полу портреты.

С портретов на Зинаиду Степановну смотрели мужчины.

Зинаида Степановна наклонилась, дотянулась до крайнего левого портрета. Взявшись за рамку обеими руками, стала рассматривать.

В ответ на Зинаиду Степановну взирал лысый бородатый брюнет. Лысина ему шла как ничто другое, аккуратная бородка не казалась прихотью – такую ни одному монаху выстрадать не довелось. Взбудораженный взгляд разил прямо, неполживо, как разила бы из уст бородатого брюнета рычащая буква, с которой начинается самая дорогая вещь на земле, если бы он умел ее выговаривать.

Застать бородатого брюнета при жизни Зинаиде Степановне не довелось. Мама рассказывала, как он однажды залез на большую железную машину и указал рукой направление, в которое в едином порыве устремится весь великий народ, когда у каждого будет по велосипеду.

Зинаида Степановна вздохнула и положила портрет на место. Подцепила следующий.

Со второго портрета на Зинаиду Степановну смотрел уже другой мужчина, тоже брюнет, правда, в этот раз не лысый и без бороды, зато с солидно отглаженной кверху шевелюрой и с густыми, наверняка щекочущими, галантно изогнутыми усами. Сердце забилось тревожнее – его Зинаида Степановна помнила живым. Впрочем, смотрел усатый мужчина не совсем на нее, а скорее куда-то за изнанку рамки, будто там таились неизбывно весомые, неотложные причины, из-за коих встретиться им с Зинаидой Степановной так и не довелось.

Зинаида Степановна вздохнула, отложила портрет, взяла следующий.

На Зинаиду Степановну глядел полулысый седой субъект. Уши субъекта были ввинчены в куполообразную голову симметрично и надежно, будто ручки крана. Зинаида Степановна смотрела на хамовато блестящего глазами субъекта и верила, что за такие уши можно взяться и никогда не отпускать. Многие поговаривали, что субъект любил в горячке идейного экстаза постукивать по столу совершенно непотребными предметами. Зинаида Степановна субъекта хоть и помнила хорошо, но утверждать, как оно было в самом деле, не взялась бы. Да и не все ли равно? Пускай стучит чем хочет и по чему угодно. Лишь бы не бутылкой.

Четвертый мужчина смотрел по-детски честно и был похож на черепаху из мультфильма, только еще и нырнувшую в алмазную бухту. Зинаида Степановна помнила, как похожий на черепаху мужчина деловито, нерасторопно покряхтывал над бумагами с обращениями к любимому народу. Вдруг он был таким во всем? Деловитым, неторопливым…

Двух следующих Зинаида Степановна разглядела совсем бегло. Как однажды сказала мамина подруга за бокалом вина: «Если мужчина не может долго, то вряд ли он многого заслуживает. Но это тоже может быть интересно».

Настал черед еще одного полулысого субъекта, по чьему темени вишневым вареньем растеклась какая-то ни разу не озвученная мысль – или признание. Зинаида Степановна тяжко вздохнула – в этот раз было о чем.

С последнего портрета кисло хмурился блондинистый косогубый типаж. Говорили, что он много пьет. Но Зинаида Степановна, прожившая долгую, совсем не простую жизнь, верила, что людям свойственно меняться.

Портреты ореолом окружали обутые в тапочки ноги Зинаиды Степановны. Смутно и тревожно было на душе: за железным автомобилем грезились отплывающие пароходы, за рамкой портрета – конец коридора, предмет в разгоряченной руке оказывался сгнившим початком, отклеивались от изумрудного панциря бесчисленные бриллианты и опадали серыми монотонными клочьями. Вишневая лужица перетекала на контурную карту. Вишневую лужицу заливала лужица прозрачная – как вода из крана.

Зинаида Степановна встала и погасила свет. Вернувшись к кровати, собрала портреты в одну увесистую колоду и укрылась с ними под одеялом.

Все живы. Все с ней.

Игра

Она всегда появляется неожиданно. В толпе.

Красное платье. Копна темных волос. Звонкий смех, живой и громкий голос. Но, даже молчи она в укрытии тьмы, я чувствую ее всем своим существом. Притяжение настолько сильное, что стены и расстояние ему не помеха.

Была пятница, бар недалеко от работы, я неспешно сбрасывал усталость за второй порцией виски.

Прежде чем увидеть, я ощутил ее присутствие на кончиках пальцев. Внезапная дрожь охватила руки, торс, пробралась по затылку до макушки и отдалась глухим ударом в груди. Меня прошиб холодный пот, и, стоило нашим глазам встретиться, я превратился в полного олуха.

Она слегка кивнула, как бы сказав «привет», и ноги сами понесли к ней.

Как всегда безупречна. Улыбка с ровными белыми зубами, блеск карих глаз, густые ресницы и нежный голос, от которого сердце мое трепыхалось.

Я говорил о какой-то ерунде, чувствуя, что краснею, понимая, что шучу невпопад и несу порой откровенную чушь. Но она смеялась, поправляла волосы и опускала глаза.

Как и много раз до этого я предложил проводить ее. И она - как обычно - согласилась, слегка кокетничая. Мы оба знали к чему все идет.

На улице я позволил себе взять ее за руку, она чуть напряглась, но не отдернула. По-прежнему улыбалась, хоть и оглядывалась, будто искала кого-то. Дрожала, наверное, от опустившейся на город прохлады.

Ночь была тихой, темной, какой она бывает только в конце августа. На небе сияла полная луна. Мы свернули в проулок. Я остановился. Притянул ее к себе, но она снова затеяла эту игру. Специально, чтобы распалить. Она ведь хорошо знала, что мне это нравится.

Сначала отворачивалась, упиралась, а когда я крепко ухватил ее за талию и потащил в укромное место, попробовала закричать.

В этот раз не обошлось и без рукоприкладства – она слишком увлеклась с сопротивлением. Но через пару минут притихла и все завершилось гораздо спокойнее, чем в предыдущий раз, когда ей удалось оцарапать мне щеку. Я сжал тонкое белое горло, ощущая под пальцами всю его хрупкость, надавил. Она сжалась, напряглась и задрожала.

Финал никогда мне не нравится. Она становится вялой и безжизненной, а после, когда все кончается, не отвечает на мои попытки ее расшевелить. Так и остается лежать.

Это очень глупо с ее стороны, и меня это злит.

Каждый раз она доводит свою роль до конца, а я подыгрываю и просто ухожу.

Дома меня ждет жена. Она не спрашивает, почему я порой возвращаюсь так поздно, почему иногда у меня разодрано лицо или рубашка испачкана в крови.

Моя чудесная, милая, тихая женушка. Я ее люблю.

Но хочу другую. Ту, что однажды разбила мне сердце, превратив это в забаву и наплевав на последствия.

И стоит луне обрести силу, стоит напряжению в голове дойти до точки кипения, как я нахожу ту, другую. Неважно, что каждый раз она принимает чужой облик. Неважно, что каждый раз заканчивается одним и тем же. Неважно, что каждый раз меня постигает разочарование.

Важно, что я хочу продолжать нашу игру.

Невозможное возможно

Утро начинается с её смеха.
Звёздочка забирается в нашу кровать, коленками упирается в матрас, наклоняется к отцу и тычет пальцем в его щёку:
– Папа колючий!

Он притворяется спящим ещё секунду, потом ловит её за талию и прижимает к себе. Она визжит от восторга, вырывается, снова лезет к нему, а он щекочет её так, что звонкий смех разлетается по всей квартире.

Я стою в дверях с кружкой кофе и любуюсь ими. Солнечный свет золотит растрёпанные орехово-карамельные волосы, падает на смятые простыни, на маленькие босые пятки, выглядывающие из-под одеяла.

Как странно. Когда-то я была уверена, что никогда не проснусь рядом с тобой.

***
Эта история началась мартовской ночью. Мы приходили друг к другу после заката и ныряли в разговоры, длящиеся до рассвета. Иногда, теряя счёт времени, мы лишали себя сна – лишь бы не расставаться. Ночи были для нас побегом, спасением, безудержным и бесконечным наслаждением.
Чего нельзя было сказать про утра. Мы оба знали: утро – это чужая территория. У тебя – своя жизнь, у меня – своя: там ждут другие голоса, другие руки, другие обязательства. Стараясь избегать подробностей, мы пришли к молчаливому соглашению: не вторгаться в то, что не общее.
Позже к ночам добавились дни. Звонки. Встречи. Я запоминала то, что нельзя унести с собой: тепло и аромат твоей кожи, манящие и спасительные объятия, долгие поцелуи до опухших губ – чтобы возвращаться к этим воспоминаниям, когда ты не рядом.

А потом ночи стали короче. Звонки и встречи – реже. Казалось, мы оба уже не верили, что всё будет хорошо, но настойчиво продолжали жить моментом. Затем следующим. И ещё одним… Если слишком часто и надолго нырять в глубину, уже перестаёшь понимать: тонешь ты или наконец-то научился дышать под водой. В этом затянувшемся погружении линии наших судеб, однажды пересёкшиеся под острым углом боли и нежности, всё же разошлись.
Истории вроде этой редко заканчиваются иначе. Мы оба это знали.

***
До восьмой годовщины нашего знакомства оставался месяц. Пройдя долгий путь – от отрицания до принятия, от сотен безуспешных попыток разделить наши души до полного эмоционального слияния – мы сидели в машине. Рядом.
За лобовым стеклом темнела ночная парковка. Кресла держали нас, боясь, что мы сбежим. Снова.
Пальцы нервно барабанили по рулю. Руль упорно молчал.

– Она снится мне каждую ночь. Девочка. Маленькая. Похожая на тебя. Сидит у меня на плечах и смеётся. – Устало прижав ладонь ко лбу, ты запустил пальцы в волосы и обречённо замер. – Больше всего на свете я хочу увидеть, какое у нас троих будет утро… Я не знаю, что мне с этим делать.
Откинувшись на подголовник, я подняла глаза к небу и сквозь панорамную крышу увидела сияние. Прямо над нами, в чёрном бархате ночи горела невероятно яркая точка.

– На небе бесчисленное количество звёзд, – тихо сказала я. – Но есть одна особенная. Наша. И мы обязательно приведём её в этот мир.

Не знаю, откуда взялась та уверенность. Но, глядя на сияющую точку, я почувствовала: когда-нибудь в ней неизбежно сойдутся наши линии жизни.

***
– Мам, смотри, у папы щёчки колючие! – Дочка прижимается к тебе лицом, зарывается ладошками в волосы.

– Это специально, чтобы ты его чаще гладила. – Улыбаюсь я, целуя её в макушку и ставя кружку на прикроватную тумбу.

Ты открываешь глаза и подмигиваешь мне.

– Доброе утро, – говоришь сонно, но вместо того чтобы взять кофе, перехватываешь мою кисть и, мягко касаясь губами, целуешь костяшки пальцев. Так, как целовал, когда мы ещё не знали: невозможное возможно.

Я смотрю на вас двоих: на твои родные руки, гладящие дочь по голове, на её маленькие пальчики, сжимающие отцовскую золотую цепочку. И понимаю: это и есть то самое утро, которое однажды мы не побоялись загадать.

Когда-то я была уверена, что никогда не проснусь с тобой. Но, кажется, именно с этого всё и началось.

Не моего поля ягодка

Физически привлекательный. Прилежный, умный. Но безродный и бедный. Комната в общаге и старый дом в глухой деревне. За пять лет учёбы перебрал всех девчонок факультета, в поиске единственной. Все хотели красивое тело, но никто не хотел делить нищету. Быстро расставались. Оставалась Алина. Всегда в дорогом прикиде. Внешне доступная, распутная тусовщица. «Не моего поля ягодка». Но правила игры требовали завершить гештальт. Диплом в кармане, а «трофей» не взят.

— Алин, поехали со мной? Лето, ночь, тишина, костёр, романтика.

Она согласилась.

Глушь. Деревня. Таксист косился в зеркало заднего вида, словно провожал нас на тот свет. На прощание хотел что-то сказать, махнул рукой и быстро уехал. Пока шли к дому, дорогу перебежал чёрный котёнок.

Дом встретил тошнотворным запахом. Приторный шлейф, словно рассыпали могильную землю. Плесень от протекающей крыши пропитала полы, стены, мебель. В прихожей гнилой древний шкаф, внутри тряпичным призраком истлевший плащ.

Электричества нет. Телефоны разрядились. Хорошо, что была зажигалка. Пошарились по полкам. Нашли залежи свечей.

Романтично расставили в дальней более-менее жилой комнате.

Драные обои. Выцветшие фото давно мёртвых предков смотрели будто предупреждающе. От жуткого смрада огородились ветхой дверью. Окно не открывалось, только маленькая форточка. Старая кровать жалобно скрипнула, когда Алина присела на край. Алтарь любви манил.

От её духов закружилась голова, аромат дурманил. Я потерял голову. Жадно впился в горячие, страстные губы.

А потом началось.

Грохот. Рёв, визг, шипение, перемешанные с царапаньем, наполнили пустое пространство дома. Рухнула люстра, звон стекла, снова шум, визг, грохот. Разбилось окно, осколки осыпались на пол.

Алина впилась ногтями в плечо, маникюр до крови разодрал кожу. Её трясло. Дрожь передалась и мне.

За дверью вакханалия. Тяжёлые удары, треск, звуки падающих предметов. Кто-то, всё роняя, неумолимо двигался к нам. Ужас приближался.

По половицам что-то волокли, с урчанием и причмокиванием. Звук приближался. Остановился у двери. Принюхивался.

Я никогда не верил в чертовщину, но сейчас... Кожей чувствовал, за дверью смерть. Проклятая, древняя, проснувшаяся от нашего вторжения.

Алина, чтобы не закричать, зажала рот рукой. Зрачки расширены, радужки почти не видно. Бледная, в тусклом свете свечей казалась призраком.

— Оно знает, что мы здесь... — дрожащими губами выдохнула она.

Удар! Писк! Визг! Совсем рядом, у двери!

Заслонил Алину собой, пряча от угрозы. В голове одна мысль: «Не закричать. Не показать страх». Внутри леденящий ужас. Её руки обвили мою шею, поцелуй в плечо вернул меня к жизни. Мы были одни против кошмара за дверью.

Всё внимание на щель под дверью. За ней тень. Шевелилась, царапала пол. По половице тонкой струйкой в комнату затекла кровь. От запаха помутнело в глазах.

Сердце ухнуло в пятки. Алина всхлипнула и замерла. Сейчас дверь слетит с петель, и тогда...

Вдруг тишина. Летние ночи коротки.

Стояли, не дыша. Сколько? Секунду? Минуту? Час?

Алина вцепилась мёртвой хваткой. Переглянулись.

За грязным окном серел рассвет. Я медленно потянул дверь на себя. Петли жалобно скрипнули.

Под дверью, шерсть дыбом, глаза полные охотничьего азарта котёнок. В зубах истекающая кровью, огромная, жирная крыса. Котёнок зыркнул круглыми глазищами: «Ну что? Я вас спас! Я красава!».

Когда заходили, треснула половица. Из-за этого рухнул шкаф. Свалилась люстра. Из подпола выскочила крыса, началась охота. В погоне зацепили шнур, торшер упал, выбил окно. А рёв? Котёнок орал, крыса визжала и шипела. Эхо пустого дома исказило звуки, превратив в адский хор.

— Ему нужен дом и семья. — Алина взяла котёнка на руки. — Давай останемся здесь. Навсегда.

— Выйдешь за меня замуж?

— Конечно. Я люблю тебя с первого взгляда. Пять лет ждала.

— У меня ничего нет.

— Ну и что? Теперь есть я, и он.

После семи

Ночью снова пришли они. Она поняла это по длинному, громкому зевку прямо ей в ухо. Потом кто-то неловко скользнул по ее бедру, задев одеяло, и оно обнажило правую ногу. Этим тут же воспользовался холодный ветерок, заиграв в догонялки с мурашками от коленки до самой щиколотки.

Под чье-то «Ой!» на обнаженную ключицу что-то колко и щекотно посыпалось, и тут же в другое ухо захрустело. Запах ванили шепнул, что кто-то доедал печенье, рассыпав на нее крошки.

Кто-то попытался убрать эти крошки и потной ладошкой размазал их по ее плечу. Она внутренне содрогнулась, а наяву не могла пошевелиться.

Она ждала, когда кончится эта пытка, они улягутся, уснут, и можно будет проснуться. Пока ее руки теснил хрусталь, а по венам блуждал яд, этот кошмар совсем не кончался. После седьмого все начиналось заново и повторялось снова и снова. А теперь появилась надежда.

— Дайте мне теста! То есть места! — жарко дыхнуло над ее лицом и заерзало у левого бока.

— Ой, ты мне на руку наступил! Вечно ты лезешь, раньше надо приходить… — негромко заворчал кто-то в районе ее живота.

«Остался один», — подумала она.

— Апчхи!

«Все!»

Она напрягла все мышцы и мысли и, еле задвигав руками, выдрала себя из кошмара и открыла глаза.

Только-только взошедшее солнце заглядывало в окошко просторной спальни и как трогало камешки и жемчуг на белоснежном платье — ее платье. От касания лучей драгоценные капли искрились и мерцали, словно затевали волшебное таинство. Приподнявшись на локтях в вольготной постели, она тоже вместе с солнцем смотрела на платье. Настоящее, обещавшее счастье до конца ее дней. Ну или хотя бы приятное пробуждение уже завтра, вместе с самым Прекрасным мужем. И надеждой, что те ночи навсегда останутся в том лесу, в том домике, и больше никогда не повторятся. Даже в ее снах.

Патхэ

Снизу вновь стучат. Не может не тревожить. Не может не раздражать. К черту! О другом.

Ранее я просто исследовал жизни. Мне так нравилось! Ну, что они там, как, какой выбор, какой путь etc. Грязи не замечал: было неинтересно и неважно. Спрашивал себя недавно: «Как неинтересно было?! Как неважно?!» Уже не важно.

Чувствую то ли стыд, то ли жар. Не чувствую то ли себя, то ли время. Морок.

Я был со многими, и было хорошо. Но меня перегнуло — теперь я вывих, ноющий и не-ка-зистый. Не знаю, прекращать затею или нет. Некоторые из последних ситуаций добили. Одна произошла недавно.

Женщины понимают любовь лучше. Она наполняет их. Изначально. Так вот, словно недельный, на ощупь, я искал мужчину, близкого к этому.

Цвета резали темень, музэрзац содрогал. Я был с ним, когда мы приметили ее на танцполе. Как же славно напиться и лечь с незнакомкой! Заснуть альфачом. Но утром…

В зеркале. Опухшая морда. Схемы капилляров. Вонь, грязь, вонь. Наш взгляд зацепился за что-то в унитазе.

Стикер с датой. В моче. Как он мог забыть? День рождения дочери. Вчера. В его голове зародилось: замахнуться головой и разбить зеркало. Еще. И еще! И еще, и еще, и еще! Бить, пока мир не исчезнет!.. Просыпаться ТАКИМ…
Вот еще ситуация. Необычная…

Всегда любил быть с молодыми и талантливыми. Teamlead полила отдел грязью, и мы потопали домой. По дороге зашли в магазин и приметили парня за кассой. «Симпатичный — проскочила мысль, но teamlead тут же себя осекла, как плетью: — кассир!» Нагрубили ему за медлительность.

Респектабельная квартира, шик, лоск etc. Прекрасно засыпать! С нами — успех и роскошь. Вместе с тем…
Проснулись мы, встретив холод и отражение в телевизоре... Темное, жидкое. Она — в отражении — засунула руку в рот. Глубже, дальше — уже больно. Мольба о помощи в глазах. Сердце хотело разорваться, но в тот раз выдержало. Ужасное пробуждение.

А как вам такая story? Про справедливость.

Ноющая любовь при потере близких — не совсем любовь, хотя химия интересная. Это чувство прекрасно, так как не прикрыто. Но гнев близок.
Я был с ним тогда. Запах хвои, холод, дождь, дождь, дождь. Мы шли с топором. К виновным. И зарубили их не слушая. А после просто вернулись домой.

Хорошо ложиться, свершив правосудие! Но утром мы заметили бурое пятно.
Сколько ни терли — не сходило. И с каждой минутой находились новые. Они множились, как Vibrio cholerae. Росло и безумие.
Мы драли на себе волосы и искали бензин. Остался ли он в полыхающем доме? Я покинул его раньше, поэтому не скажу. Просыпаться убийцей отвратительно.

Мне разонравилось быть с ними. Вот что я хочу сказать. Я задумался о завершении. Это тяжело — с такой-то привязанностью! — но я ощущаю себя… грязным. Почему еще не закончил? Дети. Вспомнил о детях.

Непорочные создания, что еще неподвластны страстям. Их исследовательский нрав и взгляд на мир мне всегда нравились. В этом мы похожи… История.

Солнце красило оголенные плечи. Кусочком кирпича мы рисовали дом. С любовью.
Прибежали друзья-однокашники, а затем прошла белая ворона — мальчишка с огромными очками. Я был в ужасе.
Всей толпой мы загнали его к подвальной двери ближайшей многоэтажки. А затем закидали камнями.
Этот животный азарт, прилив энергии… Я чудом не сошел с ума. Лишь гнев меня спас. Как только мальчик упал, мы всей толпой убежали, а после — начали играть в прятки. Играть! ИГРАТЬ! КАК Я ЭТОГО НЕ ЗАМЕЧАЛ?!

«Снести все! Чертовы животные!» — злился я тогда, а затем мы проснулись. Увидели маму, и его сердце запело. Он был окрылен. Засыпать чудовищем и просыпаться…

Я не знаю, как быть. Хочется уничтожить все, что сотворил, кроме той любви к матери.

Снизу опять стучат. До дрожи уже… Не хочу открывать.

Как же много тех нас, с кем мы не прочь заснуть. Но как же мало нас таких, с кем мы хотим проснуться.

И ум туманит вожделенье,
И благо — как же так! — ведет к мученью,
И гнев в зверя обращает,
Но что-то светлое в нас все же обитает.

- Я уникальна и ценна сама по себе! Повторяй за мной!

- Я уникальна и ценна…

- Мне не нужно ничье одобрение!

- Мне не нужно ничье одобрение? – повторила непривычную для нее фразу Зоя.

- Давай увереннее, - подбодрил Олег. – Я достойна любви и заботы. Я – женщина, которую хочется радовать и баловать. Ну?

Зое стало жаль себя, непослушные слезы наполнили большие глаза. Казалось, эти слова предназначались другой женщине, не ей. Олег протянул салфетки:

- Привыкай. Запиши и повторяй каждое утро, за утренним моционом. Или за чисткой зубов. Заодно мозги прочистишь.

- Я люблю и уважаю себя. Я рождена для счастья, как все люди.

«Как птица для полета», - вспомнилось Зое.

Так начался первый рабочий день Зои в необычной должности – жены генерального директора крупной фирмы. До этого дня Зоя поработала клинером. Подавала резюме на должность финансового аналитика, после отказа была согласна и на рядового экономиста, и даже на бухгалтера. Ей предложили должность клинера. Согласилась. Тут даже уборщица получала больше, чем преподаватель колледжа на прежней работе. А деньги Зое были нужны. Тяжело заболев, свекровь, «остро нуждается в лечении» - это слова мужа Славика. Сам он в очередной раз был «в поиске себя». Не продержавшись ни на одной работе. Потому что ему – «человеку с тонкой душевной организацией» все завидовали.

Однажды, когда Зоя убиралась в просторном холле, мимо прошел гендир с помощниками и, резко обернувшись, спросил: «Как звать?».

- М-меня? – смутилась Зоя.

- Фамилия? Должность? Быстро! – вежливо, но торопливо переспросил гендир.

Пока помощник записывал, сердце Зои ухнуло в пропасть. Что она сделала? Стояла не там? Посмела омрачить святейшие очи своим неприглядным видом?

Выяснилось на следующее утро. Много дней эйчары не могли найти для гендира подходящей кандидатуры. Он нашел сам.

- Здравствуйте, Зоя, я Олег. Я изучил личное дело: у вас неплохое образование. Вы подходите. Предлагаю выгодную сделку. Сроком на год.

Зое объяснили: для создания положительного имиджа Олегу нужна жена, не юная красотка, коих выбирают состоятельные мужчины, а «классическая жена» - солидного возраста, с солидным образованием. Зою переведут на престижную должность с достойным окладом, и выдадут крупную премию по истечении контракта. Серые глаза Олега испытующе изучали Зою:

- Придется зарегистрировать брак со мной. Разумеется, фиктивный.

- Один вопрос. Почему я?

- У вас презентабельная внешность.

Год пролетел незаметно. Любимая работа, уютная комната в просторном особняке Олега. Раз в неделю, в выходной день, Зое разрешалось ездить домой. С каждым разом Зоя неохотнее возвращалась к Славику. Ссылаясь на занятость, начала пропускать визиты. Как-то раз случайно чмокнула Олега в щеку, он, восприняв это, как призыв к действию, заключил Зою в крепкие объятия. Зое пришлось извиняться и быстро ретироваться в свою комнату. Но после того случая, в душе Зои затеплилось неясное чувство.

Фирма Олега разорилась, но полагающуюся премию вместе с разводом Зоя все же получила. Славик предложил пожениться снова. А Зоя поехала к Олегу:

- Женись на мне.

- Я банкрот, я не смогу выплатить тебе крупную премию.

- Мне деньги не нужны. Год общения с умным человеком не прошел для меня даром. Я вложилась в пару прибыльных проектов, и теперь я богата. У меня для тебя выгодная сделка.

- Какая?

- Я теперь важная особа, и мне нужен презентабельный муж.

ПП

У меня ПП: «прогрессирующий паралич». Врач сказал, чтобы забрали домой. За многие месяцы, что провёл в больнице — впервые с ним согласен. Стены здесь давят. За ними — коридоры, за коридорами — морг. От скуки считаю шаги: от палаты до двери — сорок, до выхода во двор — двести восемь. Сколько до моего дома — не знаю. Знаю лишь, что лучше дома — нет нечего. Лучше, но навещают реже. Сын приходит утром и вечером. Меняет подгузники, пеленает, пытается кормить с ложки, как маленького. Спрашивает: «Как ты?» Но ответа почему-то не ждёт.

Так что поговорить особо не с кем. По-настоящему. Не про погоду и анализы, а о том, что на душе.

Спустя месяц невестка нанимает профессиональную сиделку. Санитарки в больнице были куда добрее и приветливее: улыбались, шутили, называли «наш красавчик». У новой «няни» ненависть к работе, людям и к жизни вообще.

Как-то переел фруктов. Организм уже не тот, кишечник не держит. Я просто... ну, как бы это сказать. Нарушил периметр, если по-армейски. Пелёнка смялась, всё потекло.

Санитарка подняла жуткий вой. С тех пор я на ПП. И это не «правильное питание», а «подохни поскорее». Обуза для семьи и себя самого.

Всегда говорил про лежачих: это мука, а не жизнь. Лучше эвтаназия, и дело с концом. Но легко говорить, когда ты здоров. Когда сам ходишь в туалет, жуёшь котлету, выбираешь положение ручки фрамужного окна.

А теперь я пустил корни в противопролежневый матрас. Лежу и смотрю в потолок. Считаю кляксы из плесени на гипсокартоне, слушаю, как за стеной ругаются соседи. Терплю сиделку, которая ненавидит меня за то, что я дышу.
Но умирать не хочется совсем. Готов к любым унижениям: валяться на мокром, жрать овсянку без соли, слушать вопли брезгливой медсестры. Поэтому радуюсь, когда по утрам вижу её. Кого её?
Смерть!

Я представлял костлявую иначе, но культура ест стратегию на завтрак. Никакого балахона и черепа вместо лица. Она... другая.
Молодая и красивая, в сером пальто, с тонкой цепочкой на шее. Садится на край кровати и молчит. Иногда гладит по груди и просит: «Расскажи что-нибудь». И я рассказываю. Всё, что в голову придёт. Про армию, женщин, про то, как в детстве боялся темноты. И она слушает… Внимательно так.

Утром уходит. Вновь остаюсь наедине с недугом и ядовитыми мыслями.

Стараюсь подольше поспать, чтобы ночью вдоволь насладиться общением с гостьей. Она единственная, кому я нужен. Единственная, с кем хочется проснуться.
Пока вижу Смерть — мой дух в этом мире. В новом её не будет. А я Туда — не хочу. Я Там — никого не знаю.

Этой ночью она ведёт себя иначе. Раздевается догола и ложится рядом. Касается моей груди, и я чувствую, как сердце начинает спотыкаться. В глазах темнеет, узоры на старых бумажных обоях лопаются, с треском падают на пол и превращаются в пепел. Окно и дверь меняются местами. Я вижу семью. Они на кухне смеются о чём-то своём, пьют чай с моим любимым вишнёвым пирогом. Без меня…

Оставляю кокон и лечу по коридору на кухню. Невестка охает и ругает сквозняк. Делаю круг над столом и устремляюсь в раскрытое окно на балконе. Холодный ветер игриво кусает за щёки. Я закрываю глаза и чувствую, как на лицо падают солёные брызги.

Разлепляю веки и вижу песок, похожий на снег, изумрудное море без волн и ласковое солнце. Я босиком стою на берегу и вижу, как вдалеке медленно тает её силуэт. Я на ПП… «Последний причал».
Хочу проснуться. Хочу жить!

***
Утром сиделка заходит в комнату.

— Ну, наконец-то.

Сын выдыхает с облегчением. Дочка покупает красивое чёрное платье с модным фасоном. Дорогое. Она давно его хотела, но было жалко денег. А тут — повод.

Суета сует. Невестка листает сайты ритуальных услуг: гроб — лак или бархат, поминки — в кафе или дома, рыба или мясо в меню? У них ППП: панихида, похороны, поминки.

А я стою на берегу моря и жду Её. Потому что нашёл ту, с которой хочу просыпаться. И неважно, что она — Смерть.

Право попробовать снова

«Такие все приветливые», — подумал я, входя в вестибюль. Лёнька посоветовал: «Будешь в командировке — заскочи, не пожалеешь». Вот я и не жалею, пока она ёрзает у меня на бёдрах. Движения выверенные. Без лишних слов. Происходит энергетический обмен — я жадно забираю всё, что поддаётся.

Дзынь.

— Номер на одного?
— Что?
— Вы один?
— О, нет, — ответил я, показав безымянный палец с кольцом. — У меня всё серьёзно. — И подмигнул.

Она слегка улыбнулась. Я подумал: «А она ничего».

— Да-да, номер на одного.

Лифт медленно спускался. Рядом паренёк тащил мой чемодан. Он смотрел на меня с тихой завистью. Я стоял, улыбаясь своему отражению в зеркале. Всё путём.

Лифт открылся. Девушка с ресепшена подлетела и сунула визитку: «Если что — звони».

— Мне показалось, придурки вроде меня не в вашем вкусе.

Паренёк с чемоданом присвистнул:
— Мне бы так.

Люксовый номер. В центре широкая кровать, с белоснежным бельём. На ней инструкция: «Решайте сами, когда проснётесь — а мы позаботимся, чтобы вас ничего не потревожило». Вот о чём без умолку твердил мне Лёнька. Он давно пользовался их услугами и подсовывал мне это как удобный способ «перезагрузиться». Интересно, как он там — сто лет не виделись… Всё по чатам.

Я решил вздремнуть до вечера, набраться сил. Сон пришёл мгновенно. Я видел себя за столом переговоров — подписи, печати, фамилии, цифры, графики. И вот последний контракт; силуэт отрывается от пола и тянется к моему лицу. Бланк падает передо мной. Ручка оказывается в руках и целится прямо в место для подписи. Голос не оставляет мне времени для сомнений:
— Вы даёте своё согласие?
Рука ставит закорючку.
— Заявка оформлена.

Проснулся в запланированное время. Телефон завибрировал в кармане. На экране был номер с пометкой «ресепшен». СМС: «Спускайся в бар». Я спустился.

Камерный бар. В основном там были девушки, одетые довольно провокационно. Одна в обтягивающем платье с голыми плечами и хищным взглядом, другая — в чулках в сетку, третья — длинноволосая, смуглая, с острыми скулами. Я всерьёз подумал снять кольцо, но, похоже, на это всем было наплевать.

Дзынь-дзынь.

— Эй, родная, мне надо дверь открыть.
Она не отреагировала.
— Эй!

Она замерла. Лицо вытянулось; по коже пробежала рябь, губы растянулись, глаза заполнились чёрной глубиной. Ткань платья натянулась, и из неё выросла новая форма: плечи раздвинулись, шея удлинилась, ротовая щель раскрыла ряд неровных, острых как ножи зубов; руки превратились в пальцы-клешни.

Оно двинулось ко мне. Запах железа ударил в нос; в ушах застучало. Я спихнул его и бросился прочь. Погоня охватила коридор: я скидывал на ходу вазы, статуэтки, книги — всё грохотало. Существо бесшумно опережало мою тень. Я влетел в туалет, захлопнул дверь и попытался спрятаться за унитазом; оно ударило по двери, она заскрипела и раскололась, клешня просунулась в щель и раскурочила проход.
Схватка была короткой. Клешни сжали мне голову; я ощутил, как кожа рвётся. Взрыв боли — последний яркий фрагмент сознания. Существо откинулось назад, обхватывая мою голову, как трофей. Оно гаркнуло — то ли от боли, то ли от удовольствия. Раздался хлопок, и его голова лопнула — словно нарыв; из раны хлынуло тягучее, пахучее содержимое. Я этого уже не видел — но, чёрт возьми, так и было.

Я упал. Холод тек по шее, море крови окутало подушку; сознание сжималось в одну тёмную воронку — всё это абсолютно неверно и абсолютно предрешено.
Утро. Комната выглядела так, будто в ней и не было вчерашнего кошмара.

Дзынь.

Дверь распахнулась. Он встал в дверном проёме — в выглаженной серой форме; лёгкая улыбка; взгляд — спокойный и холодный; в нём не было ни жалости, ни торжества, а только точная деловитость.
— Вы проиграли. Попробуйте ещё раз. Сделайте правильный выбор, чтобы проснуться.

Он распахнул папку с бланками и протянул ручку, словно приглашая подписать новый контракт на право попробовать снова.

— Также у нас действует бонусная система, — добавил он, — рекомендуйте нас друзьям, чтобы получить дополнительное преимущество: топор, бензопила, отвертка.

Кажется, я всё понял и подписал.

Седьмое марта

В моем доме точно была женщина. Она прибрала все тарелки, оставшиеся после ужина (или уже завтрака?), сложив их аккуратной стопкой в раковину, заправила свою сторону постели и ушла, оставив после себя шлейф миндальных духов. Никаких записок на холодильнике, никаких посланий помадой на зеркале. Она даже не оставила сообщение. Но в чем я точно не сомневался, так это в том, что она тут была. Правда, я ее совсем не помнил.

Встав с кровати, я случайно наступил ногой во что-то холодное и склизкое. Бутерброд с творожным сыром тут же размазался по полу, издав характерный хруст батона. Отлично, значит, мы ели бутерброды. А если… Подойдя к холодильнику, я распахнул дверцы, ожидая увидеть привычную пустоту. Однако в самой середине стояла тарелка с остатками сыра, а в дальней створке нашелся сверток с парой кусочков красной рыбы. «Джекпот», — подумал я, усевшись за стол. Часы показывали девять утра седьмого марта.

Здание театра, в котором я работал, находилось через дорогу от дома. Огромное, не совсем симметричное и больше похожее на вздутую консервную банку, оно вызывало совсем не творческие ассоциации. У него даже было альтернативное название — «Громила». Со временем оно настолько приелось, что теперь близких приглашали исключительно в «Громилу» и никак не в «Театр искусства и музыки». Моей задачей было следить за звуком во время постановок, поэтому, как только я зашел, на меня тут же кинулся старший режиссер, схватив за рукав и потащив в сторону рубки.

— Люк, где тебя носит? Почему я должен ставить стажерку на твое место? Бедняжка волнуется и делает что попало.

— Стажерку?

Режиссер втолкнул меня в маленькое пыльное помещение, в котором без устали мигали лампочки от датчиков звука, перед этим прошептав в ухо: «Следи за ней. Она повесила микрофон актеру на штаны, Люк, это ужас, микрофон на штаны!»

Тяжелые каштановые волосы девушки были собраны в аккуратную косу, которая едва доходила до поясницы. Когда она повернулась, запах миндаля ударил в нос так сильно, что на секунду мне показалось, что я все еще стою в своей пустой спальне. Но тут же она улыбнулась, и мысль исчезла.

— Простите…?
— Анна.

Девушка протянула руку. Я аккуратно пожал ее, проходя внутрь рубки и параллельно рассматривая позиции, которые она выставила на пульте.

— Вы Люк, верно? Вам уже рассказали, как я прилепила микрофон на штаны? — Анна хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Мозги от духоты совсем кипят.

— Ничего страшного. В свой первый выход я уронил стойку на прима-балерину.

На этот раз девушка засмеялась в полный голос. Я подхватил, поправляя позицию «Е», превращая ее в «Д» — «дальний звук».

— Спектакль через десять минут. Вы готовы?

Анна прищурила глаза и присмотрелась к пульту. Волосы, заплетенные в косу, перекатились с одного плеча на другое. Затем она улыбнулась уголками губ и кивнула.

Спектакль прошел без единой осечки. Даже актер, которому в последний момент успели отцепить микрофон от костюма, отлично проговорил все реплики, а я превратил их в чистый звук, разлетевшийся по залу. Мы с Анной без конца смеялись, тыкали пальцем в реквизиторов, которые носились по сцене как огромные кузнечики, и обсуждали все на свете. Когда она предложила продолжить вечер, я согласился. Когда я сказал, что мы не успеем зайти в магазин, а она достала коробку с бутербродами и красной рыбой из сумки, я захохотал и покачал головой, согласившись, что это будет лучшим ужином.

Вечером мы уже лежали вместе. Она положила на меня голову, приобняв за плечо. Сначала уснула Анна, а затем уже я. Засыпая, мысли были только о том, как она прекрасна.

На следующее утро я осознал, что в моем доме точно была женщина. Она прибрала все тарелки,сложив их аккуратной стопкой в раковину, заправила свою сторону постели и ушла, оставив после себя шлейф миндальных духов. Правда, я ее совсем не помнил. Часы показывали девять утра седьмого марта.

Я медленно подошел к холодильнику, дверца открылась с привычным всхлипом. Тарелка с остатками сыра стояла на прежнем месте. Красная рыба, все еще в свертке, ждала в дальнем углу.

«Джекпот», — механически подумал я.