Это не совсем cuntoffская вещь в себе, хотя и может так показаться, скорее нечто глубоко спекулятивное, намного темнее в своей неприкасаемой сердцевине, способное дробиться на беспредельное количество слепых зон, пустокровных областей изоляции. Теперь мне видится, что топологически безразмерная, или таковой кажущаяся ползучая беспредметность и пузырящаяся пористостью плоскость пустыни – это достаточно красочная наглядная метафора того условного ландшафта, пленником которой становится форма. При желании Пустыню можно было бы сравнить с мистериальной аллюзией-аллегорией невыразимой тёмности имманенции как силы. Как в микробиологическом измерении, где отсутствует чётко инспирированное миражом антропной директивности правление Хроноса, где бактерии и микробы сонаправлены предельно неразрывными клеточными рождением и гибелью, кишащей вечностью моментальных мутаций, так и каждая песчинка Пустыни дробится множествами подмножеств, кишением вне океана времени. Кажись сама Жизнь, Бытие и множественные онтологии, руководимые скрытым за ними принципом как будто бы вечно самоактуализируемой самонаправленной агентности, производят интериорное/экстериорное расслоение, разделение, и, говоря физиологически, разложение внутри самих себя. Пустынный пейзаж таковым видится/становится за счёт создаваемого ощущения непрестанно расширяемой лиминальной распростёртости, звёздной неисчисляемости песчинок и специфического деления материи, когда из-за ее интенсификации, из-за наводняющих пустоту мириадами множеств, самих соотносимых с экспансией интенсивностей, кишащий дроблением пустотный хаос становится неразличимой зоной слепоты, тем самым пресловутым гомогенным ландшафтом слепого единства упорядоченности-недифференцируемости. Ещё стоит учесть другую поэтическую и метафорическую сторону вопроса, связанную напрямую с тем, что Пустыня якобы Пуста, в ней вроде ничего нет, кроме редких миражей, вялой живности и чахлой растительности, но при этом своей переполненной лиминальностью, своей полнящейся засеянностью пустотностью, она тем же самым являет своей образностью обоснования бесконечно и непрерывно длящейся формализации материи, ветвящихся сил, распадающися на единицы и звенья, кои, как вполне понятно, (никогда?) не достигают окончательного забвения. Собственно, между делом говоря, не так уж я хорош, я не могу в топологию, математику и апгрейднутую спекулятивную науку обмусоливания немыслимого путем беспредельного расширения, смыкания и замыкания темноты внутри полярностей (чуть-чуть разве), мало чего понимаю и думаю с трудом вне ударов по ебалу Скукой, Ленью, мало мальским стремлением разъебать все таинства вселенной за счет абстрактного теоретизирования на пределах износа когнитивщины, и вообще я жалкий гуманитарий, но вспоминая про liminal spaces, мой костный мозг с непрогрешимостью анатомической закономерности взбухает интригующим посреди экзоскелета вопросом касательно применимости лиминального простора к теме топологии... пока ещё не покрылась пеплом сия затянутая минута безвременья, длящаяся единотемпорально с гипоманикальной печалью улетающих дверных гильз. Наверное, это именно та любовь, которой заслужил шарящий математик. Всё-таки лиминальные пространства – это не просто метафизически захолустные предметно-беспредметные залы, благоразумнее их короновать множествами пустых множеств, генерящих пустые подмножества, а лучше и вовсе сослаться на Пустоту, производящую Заполняеомость Пустотой. Кишение Пустоты кишащей тьмы. С иной же и той самой стороны умножающейся пустыни пустынь, бэкрумы отражают корневищную суть негативности, прикрываемой личиной незримого присутствия имманентно несводимой к единому объекту обозрения-опыта Жизни, или лучше было бы сказануть Витальности, генерацию форм, их длительность изменчивости, трансформативность длительности без конца и края. Чем бы ещё выебать себе мозг столь морозным вечером?

Ключ провернулся, деревья в вертикально необходимом пролёте, старая камера морга распахнулась и его встретила домашняя морозная темнота обшарпанной узнаваемой кухни с модно вкрученными огромными ржавеющими гвоздями в белую стену стеклянными бутылками, зацементированной тарелкой, битым вросшим куском жёлтой кружки с логотипом фирмы <<Nikon>>. Вросшей в бетонную сырость грибковой плесени с привкусом тараканьей настойки. Это она, та самая хладная конура, проклятая кухня рядом с туалетом, окошко в котором выходит в маленький квадратик личного двора с деревянным столом и кучей хлама, всякими ржавыми инструментами во всех возможных местах и советскими прикольными будильниками, чьи стрелки застыли в вечной зиме безвременья, на которой из-за холодов можно было готовить только второпях.

Люди в обыденности зачастую выглядят так, будто бы прозрачно-призрачно спят, думает Антонина, прижимаясь в куриной позе бедром и правой изящной ладошкой к столу. А тем временем зимний вихрь со смертоносной скоростью хлопчатого круговращения (или скорее геометрически абстрактной круговерти) беспрепятственно просачивается через разбитое окно в просторную аудиторию наравне с ударными-сотрясающими пространство низкочастотными пугающими гулами, пока училка прижимает левую ладошку к колготочно-разодранной коленке, ощущая нижней половиной шеренги пальцев и верхней частью ладошки нечто склизкое и мокроватое, вызывающее в Антонине взрывную ассоциацию с анапскими водорослями мягонькой странной слаймовой консистенции и спекулятивной <<Динамикой слизи>> Бена Вударда, которую она не читала из-за постоянной поздне-ночной занятости. Эта улиточная субстанция – это Слёзы Зимы, конфетти из молодых мгновенно умирающих снежинок, гарнир кровавой коленки в винегрете ктулхиански промоченных тканевых канатиков в красном водоёме трагически погибающих перманентно мутирующих бактерий, в телесной лужице, что пока ещё не иссохла из-за неприходящей преждевременной весны. Поздние Слёзы Осени столь величественны, поэтому ей хочется рыдать от всего великолепия... Ах, почему ты рыдания изливаешь на нас, безнадёжных смертных? Со снегом всё блистательно ясно, но откуда-то вот взялась кровь... Антонина С. будто бы на секунду забывает об этом происшествии в состоянии экстренного прихода от недюжинно вброшенного в кровь адреналина, сопровождаемого расширением зрачков саспенсово выпученных от ужаса глаз и повышенным потоотделением на лбу и теле под одеждой замученной муз. училки; на самом то деле она слегка неуклюже подалась вперёд после первой страшной волны, когда подорвалась со стула и с женственной резкостью прижала изящные лапки к грудинке, после чего подскользнулась на давече натёртом Тётей Тамарой полу и чуть не вывихнула левую ногу в непреднамеренном внезапном па. Что это за грёбаная паранормальная вода на полу, что высыхает столь долгое время? Она что, конденсируется там из невидимого источника, пока уборщица Тётя Тамара давно уж опьянённо парит в местах странных и столь отдалённых, что жуткий до рези в глазах прекрасный рай в ее справедливых маковых сновидениях покажется любому фракталоёбу нежными цветочками? Вывих предотвратило падение, после которого последовало резкое поднятие на гибких накачанных правописанием мелом на доске руках как при отжиманиях и возвращение в вертикальное положение. Но возможно это случилось с ней в далёком отсюда сне. С Сухожиловой, конечно.

Да нахуй всех и вся

Зачастую чувачки утружденно ссущие в уши своей умудрённостью Обыкновенные Дебилы без способности мыслить, НО С ПОЛИТИЧЕСКИМ МНЕНИЕМ

Бывает за день среди десяти свэмперов чудаков из десяти обязательно встретится один асобеный деревянный мудак. Деревянный Гражданин. Непробиваемо ветхий. ДремучеДревесный гандон.

Годы свэмпкор-антимедитации даровали мне умения считывать ауру и личностный компонент по повадкам, манере, походке и тупому (но не всегда-необязательно) ебальнику. И по напряжению между тупыми ёблами и подлинными внеконтекстуальными крутиками. Эмили совершенно непредосудителен. Он издалека видит номадическую тню-загадку, за которой фоидам-точечкам не угнаться, подлинного арт-архитектора свэмпгорца и семейного душнилу пиздолиза Вадика, нализывающего свинобрюхой престижной шмаре, etc.

К предосудительным к свэмперам жалости не храню.

Своих челов я угадываю эфирно
Промахиваюсь редко

Червяк Абныкнавенный

Эти умения являются частью моей естественной среди свэмпования.
Вне всяких социально важных одобряемых пидоров и хуесосок.

Резюмирую

Если вы уебан плоский, пажалуст, закройте ебало навсегда и утопитесь в ведре с пищевыми продуктами жизнедеятельности

Да, высокий процент пробегающего строкой узаконенности надругательства над инакомыслием месива – раболепные насекомообразные роботы, бездумные биомеханоиды. Не согласен – ПОШЁЛ НАХУЙ.

Я не буду никогда как ЖИВЫЕ ЖИЗНЕННЫЕ ЧИЛАВЕЧИСКИЕ ЛЮДИ, я ебал

Протухшее трупное мясо.

Как унизить тех чье существование по дефолту суть унижение?
Они должны действительно жить вечно
Знаете Почему?

Не жалко никого

Среди наименее достойных похвалы стимулов к размножению - несбыточные мечты родителей о потомстве - это эгоистическое стремление отправить эмиссаров в будущее, которые подтвердят, что их создатели когда-то жили и все еще живут, пусть даже только на фотографиях и домашних фильмах. Стремление к еще менее достойному похвалы стимулу к размножению - это порой непреодолимая перспектива гордиться своими детьми как потребительскими товарами, безделушками или зажимами для галстуков, личными аксессуарами, которые можно демонстрировать по городу. Но главное среди стимулов к размножению - это: Чтобы формально интегрироваться в общество, нужно принести ему кровавую жертву. Как утверждал Дэвид Бенатар в книге "Лучше никогда не было", у всех производителей потомства руки в крови, с моральной и этической точки зрения

Томас Лиготти — Заговор против человеческой расы

here we go again