В моей фикции крайнее величие армориканского мегалитизма, превращающее тупик в архетип, объясняется тем, что между аннигиляцией [vidange] мира (предварительной, поскольку на деле из мира едва ли существовало что-то, кроме разрозненных общин) и ангелизацией жизни [vie d’ange] мегалитизм обращается к хендже-лицевости [vit d’henge][83] – ломаным контурам лица самого полуострова или каменной пунктирности бретонского финистера[84].
[12.9] Бунт, который не был бы подобием или сходством, – это аннигилирование мира [vidange], дающее место ангелированной жизни [vie d’ange] при помощи одиночного обращения к устройству для провоцирования ангельской контингентности: к финистеру, хендже-лицевости [vit d’henge], чьим архетипом является Бретань. Мирской тупик бунта в условиях одиночества выворачивается наизнанку, становясь ангелическим мысом, иногда способным дать крылья застою, даровать человеку крылатую статику, единственно лишь и способную предотвратить мирской поток (а также предотвратить реактивный, основанный на идентичности застой, на контрасте с которым и становятся видны крылья).

Это очень красиво! 🩵

[14.1] Лодка – это мобильный финистер.
[14.2] Важно не движение, а устройство, которому способствует физическое движение в той мере, в какой оно обеспечивает другое движение, метафизическое. Следствием из этого является мышление, обратное мышлению сторонников движения, для которых устройство, будь то место или слово, ценно только в движении, посредством него и для него; в пределе, как у Делёза, Гваттари или Лиотара, оно ценится даже через, для и внутри его отстранения во имя номадизма интенсивностей.
[14.3] Движение – это массив, к которому я должен причалить. Но – не отдавать предпочтения его хедлайнерам от мира теории, мысль которых пронизывает гегемонистский спиритуализм, пронизывает вплоть до полного совпадения (сегодня термины «спиритуализм» и «делёзианство» стали по большей части взаимозаменяемыми): ничто в их мысли не может быть совмещено с моей целью, если только локально или в качестве негатива моего исследования, – и к этому стоит добавить, что спиритуализм слишком часто оказывается мышлением фальшивомонетчика. Скорее, я причаливаю к движению через субъектов, способных предоставить мне полезный материал, несмотря на логику, в которой он находится, людей, которые притягивают и отталкивают меня одновременно, так близко, что далеко, как говорил о нас двоих Гюг Шоплен.
[14.4] «Движение за движение» внешнего, дрейфа и путешествия вполне может живо обрушиваться на ту или иную фигуру мира, но оно всегда не столько борется с миром, сколько стремится вновь обрести его, в обличье его первоначальной загадки или его молодости, если воспользоваться тут терминами, которые повторяются, словно морской прибой, в книгах Мишеля Ле Бри[87].
[14.5] Точно так же «именно желание создать, найти или заново открыть космос – мир красоты и порядка (хаотического порядка)»[88] определяет подход Кеннета Уайта, как он указывает в своей первой книге.
[14.6] Движение, которое есть движение к миру, занимает в современной мысли позицию кардинального оператора до такой степени, что Уайт, например, может считать, что «всё находится в движении всё время». При всём этом Уайт рассматривает место как «нечто фундаментальное», противостоящее «миру, который всё больше превращается в аморфную массу нейтральных локальностей»[89]. Для него место связано с движением, которого, кажется, не хватает современному миру. И место, которое Уайт избрал превыше всех остальных, как и Ле Бри, который, родившись там, туда вернулся, – это Бретань, «гранитное место сопротивления»[90]. Но это сопротивление не канонично; это сопротивление тому, что сопротивляется движению, и цель его – чтобы было «лучше дышать, лучше жить, лучше там находиться»[91]. К этому Ле Бри добавляет дозу резкости. Но главное теряется. И это доказывает сам Уайт, используя слова Грака (не цитируя его): «В моем отшельничестве на побережье Северной Арморики, в самом сердце атлантической дуги, идущей от Шотландии до Португалии, у меня возникает впечатление, что за спиной – вся Европа, а значит, и вся Азия, мысом которой и является Европа. Здесь я работаю, – тут я затаил дыхание, – среди прочего над книгой о Бретани: глубокая Бретань, открытая Бретань»[92]. Вдохновение гностическое, но совершенно без всякого гнозиса.
[14.7] Различные модусы «мысли внешнего» сочленяют гностический материал и мирскую логику. Отсюда их в некотором роде «присутствие» в реальном, но присутствие, непосредственно коррелирующее с бегством в реализацию, ведь реальное для них и для спиритуализма в целом существует лишь в реальности. Их разыскания есть поиск движения вне всякой идеологии идентичности, они ищут движение, стремящееся к «новому глобализму»[93], глобализму сознания, по ту сторону ограниченного локализма и абстрактного универсализма (и его коммерческой подкладки), – движение, которое развивается в литературе-мире и речи-от-мира геопоэтики.

[14.8] Номадизм, утверждаемый и дискутируемый Кеннетом Уайтом и Делёзом и Гваттари[94], – это одна из великих фигур «мысли внешнего». Очевидно, что одиночный мореплаватель причастен номадизму, однако надеяться на этот концепт трудно из-за того, что его «детерриториализованная» местность стала болотистой. Различие между движением и скоростью в «Трактате по номадологии» Тысячи плато тем не менее заслуживает внимания: «…движение может быть очень быстрым, что не сообщает ему скорости; скорость может быть крайне медленной или даже неподвижной, но, однако, она всё еще скорость. Движение – экстенсивно, а скорость – интенсивна». Относительность движения, абсолютность скорости, которая есть абсолютное движение. «Таким образом, неудивительно, что мы могли обратиться к духовным вояжам, осуществляемым без относительного движения, но в локальной интенсивности, – они суть часть номадизма»[95]. Как и кочевник, одиночный мореплаватель неподвижен в том смысле, что для него не возникает вопроса о начале и конце путешествия: у него нет другой цели, кроме как оставаться там, где он есть, на воде, и никогда оттуда не смещаться, разве что лишь для того, чтобы оставаться там, иметь средства, чтобы там оставаться. И то и другое противоположно укорененности в идентитаристской земле, из которой проистекает оседлая жизнь автономного индивида, хозяина самого себя. Но одиночный мореплаватель точно так же противостоит обращению точки в линию и остающейся на месте быстроте открытых многообразий – его движение не столько абсолютно, сколько радикально.
[14.9] Финистер, которым является лодка, мобилен, и мобилен он в смысле тайны, введенной выше в цитате из д’Орса: тайна, в которую он вписывается и которая делает тайной его самого[96]. «Тайна, – уточняет Серж Вальдиночи, – не проблема, не загадка и не ребус. Суть тайны в том, чтобы пожирать саму себя по мере своего развития»[97]. Укорененная в море, лодка питает свое движение собой же, двигаясь вперед. И среди лодок мы должны провести различие между мирами и финистерами, между теми, которые, соединяя земли, стирая пожирание и вычеркивая тайну, являются мирами, расширениями и средоточиями мира, и теми, которые, всегда пребывая в центре окружности морского горизонта, сколь бы потрясающими ни были их скорость[98] и оставляемый ими след, являются финистерами.
[14.10] «Горизонт», horizon по-гречески, есть то, дальше чего мы не можем видеть, и в то же время то, что позволяет нам видеть, то, что обусловливает видимость. От глагола horizein – отделять, разграничивать, проводить границу, который имеет то же происхождение, что и существительное horismos – определение. Береговая линия не единственная особенность финистера; она удваивается горизонтом, окружностью горизонта, «круглым зеркалом в масштабе неба и моря, которое отражает, посылая его вам, ваш образ и которое вы должны пересечь», – пишет Жан-Франсуа Деньо о плавании в открытом море. Окружение – береговой линии сухопутного финистера или оболочки мобильного финистера  – вписано в окружение горизонта, накладываясь на него без преобладания одного над другим. «В любом длительном переходе именно это поражает вас в первую очередь, и первое впечатление, которое вполне правильно, также оказывается и последним: физическое ощущение, иногда вплоть до угнетенности, абсолютной, бесшовной, математической окружности, что окружает вас 24 часа в сутки и перемещается вместе с вами. Именно из-за этого длительное плавание не имеет ничего общего с регатом или круизом, как не имеет оно в своем процессе ничего зрелищного. Любое магическое действо начинается с того, что человек, его исполняющий, рисует круг. Только длительное плавание является магическим». Времени более не существует, «смещается только пространство»[99]. Тайну, о которой он рассказывает, Деньо зовет «магией», именем непоследовательным, оккультным и легкомысленным, и лишь под этим именем он готов признать ее обоснованной; происходит это потому, что он не хочет знать того, что знает. Нет ничего более точного и осязаемого, чем тайна, которая является сущностью мореплавания.

[14.11] Плавают радикально только те финистеры, которые используют пространство для упразднения времени. Гоночные или крейсерские, военные или торговые, эксплуатационные или исследовательские суда служат связующим звеном между землями или отрицанием моря, которое они пересекают, используют время, чтобы упразднить пространство: они куда больше мирозатворяют море[100], нежели осуществляют навигацию. Для мореплавателя важна лодка, находящаяся в центре круга моря; для морского мирянина важен сам круг, поскольку ему приходится выходить за его пределы. Навигация пересекает круг моря лишь затем, чтобы пребывать внутри его; она разрывает его окружение только во имя антис(п)екулярной цели: чтобы не составить мира. Радикальная, навигация – это пересечение без выхода.
[14.12] Навигация может быть только пересечением без выхода, поскольку это двойное пересечение, сразу и активное, и пассивное. Плавать – значит пересекать, поддаваясь пересечению.
[14.13] Плавать – значит господствовать над всем, безраздельно контролировать свое судно (иначе вас ждет катастрофа, большая или малая) и одновременно – быть целиком под его господством, игрушкой в руках всемогущей силы. Ни одно ни другое, ни их компромисс: и то и другое одновременно. Если навигация существует, то только навигация Двоицы.
[14.14] Компромисс или диалектика осуществляемого господства и претерпеваемого господства открывает путь к скольжению. Но навигация – не история о потоке или серфинге по стихиям. Если в ней и есть измерение скольжения, оно не затрагивают ее сути; скорее, именно для мирской жизни серфинг предлагает одну из своих величайших моделей: преуспевать в жизни – значит знать, как опираться на наличные силы, чтобы как можно дольше оставаться на вершине волны вплоть до следующей волны, потом – до следующей за ней, и продолжать делать так в ускорении, не имеющем определенного предела или иного конца, кроме смерти. Вариации на тему «мысли внешнего» узнают себя в этой модели, которую они всё же бережно приспосабливают, сознавая всю мерзость такого «успеха», а для начала – его совершенно невыносимую для жизни природу. Отсюда великие темы складки линии внешнего у Делёза, искусства жизни у Фуко, концентрации у Уайта и проживания у Ле Бри.
[14.15] Окружение – каноническое условие навигации: ее спекулярность. Навигация – методическое условие окружения: его пересечение. Поскольку море составляет антис(п)екулярное зеркало меланхолии, навигация – это также дисциплина по гуманизации людей посредством и в пересечении их сущностной меланхолии. Пересечение без выхода, гнозис без спасения – таков органон радикализации. В той мере, в какой это одновременно обладание собой и лишенность самого себя (самость, расширенная до финистера, который дает ей тело, является его органоном), навигация – это чистая субъективация. Мореплавателя-одиночку можно определить как сущее, которое суверенно не принадлежит себе.
[14.16] Теоризм I бился против самодостаточной с(п)екулярности и кругов мира, принципом коих она является, противопоставляя им прямую линию, одностороннюю и односмысленную, не имеющую обратного хода. Но эта линия, разрывающая круги мира, никогда не была чем-то большим, нежели бесконечное разворачивание самой кругообразности мира. Теоризм I не покинул философию, но не потому, что никогда в нее не входил: он заимствовал у философии ее кольцевую дорогу, приняв ее за Трассу 66 мышления. Теоризм II против самодостаточной с(п)екулярности выставляет спекулярность навигации, движение которой есть движение тайны: развитие путем самопожирания в самом пожирающем. Спекулярность, предшествующая миру – предшествующая достаточности, которая секуляризировала бы спекулярность.
[14.17] Радикальное движение лодки, являющейся вовсе не связью, но одиночеством[101], – не мир, а финистер. Движение, в  котором море скорее метафизично, чем физично, или метафизично прежде, чем станет физическим. Антифизическое море. Оно омывает все финистеры, включая тот, что никогда не смочит ни единая капля соленой воды[102].

Море, по коему плывут все финистеры, ведь прежде всего это море плывет само, смещаясь вокруг них, какими бы финистерами они ни были – мобильными или нет, искусственными или естественными.

[15.1] Антифизическое «море тоже плывет», – заметил Ксавье Гралль, не как моряк, которым он не был, но как бретонец, укрывшийся от шторма в своем фермерском доме в Ботзулане. «Всё движется, я пребываю на месте. Всё кричит, я храню молчание. Но в этих потрясениях мысли упорядочиваются…» Теорема радикального движения: «Я – горькая межа своих скитаний»[103].
[15.2] Бретань, острова, полуострова, лодки… Естественный или нет, мобильный или нет, финистер – это ангелическая провокация, устройство для провоцирования контингентности гнозиса через окружение. Финистер изобретается. Он как монастырь монахов, чья церковь подобна каменному кораблю, вместилищу звука, если вы знаете, как заставить его дрожать. Но в определенной мере и в строгих условиях одиночества это еще и тюремная камера заключенного или комната ученика пансиона. А также, несомненно, сцена для актера, но никогда – ближайшая к сцене зрительская ложа.
[15.3] Эти монахи – провокаторы контингентности благодати, как их представляет себе Жан-Пьер Абраам, снедаемые завистью и досадой: «Я уверен, что, собирая плохие камни, чтобы заключить в них свет и заставить его повернуться, они видели Бога: они насильно заставляли его явить свою высоту, свою глубину, свое резкое лицо. Их вера не была сладкой. Сияние рассвета торжествовало»[104]. Но Армен[105] – маяк, где Абраам прослужит до тех самых пор, пока не исчерпается его органон, после чего полностью откажется от работы смотрителя маяка, – это провоцирование контингентности гнозиса, столь значимое для самого Абраама.
[15.4] «У меня возникло впечатление, что моя жизнь протекает без меня и без моего ведома, поэтому в один прекрасный день я решил наконец измениться. Я увидел Армен, отправился на корабле [на минном тральщике французских ВМС, на котором он служил в армии. – Примеч. авт.] довольно далеко, а потом вдруг решил приехать сюда. Я действительно нашел свое место – думаю, именно это и нужно искать: место, где вы сумеете стать самим собой», – объяснил Абраам в невероятном телевизионном репортаже, снятом там в начале 1962 года. «Для меня никогда не стоял вопрос выбора между несколькими маяками; я увидел Армен первым, и только он один меня заинтересовал. Думаю, что, когда я устану от этого места, я не буду пытаться поехать на другой маяк, на этом всё закончится. Но навряд ли я уеду завтра»[106]. Это будет послезавтра: два года спустя. Но он знал, что органон маяка исчерпан, еще до того, как он записал, находясь в Армене, 30 апреля [1963 года]: «Не думаю, что я буду писать здесь еще много». А 6 апреля, в разгар уныния, отдаляющего его от самого себя и неявно дающего ему формулу навигации, формулу тайны: «Эта страсть, которая движет мной в моей работе, когда она встречает внутри меня движение, столь же сильное, как и она, и в то же время отрывает меня от него, я в конце концов буду разорван на части, пересечен, жив».
[15.5] Финистер – вот чего, как мне кажется, не хватало Венсану Ля Судьеру всю его жизнь, ведь он писал: «У меня нет места, откуда я мог бы говорить. Мои мысли, мое сознание, мои слова не имеют – или почти не имеют – соответствующей им реальности. Прямо как валюта, которая более не обеспечена золотом»[107]. Финистер, то есть устройство двойного пересечения, каждое из которых он бы знал лучше, чем кто-либо другой, но, будучи разрозненными и отделенными друг от друга, эти пересечения дрейфуют в «клоаке» мира. «Познавать – значит пересекать. Любить – значит поддаваться пересечению», – пишет Венсан в своих заметках за несколько лет до самоубийства. Не имея средства заключить: пересекать, поддаваясь пересечению, – значит ходить под парусом[108]. Возможно, конечно, он покончил бы с собой в каком-нибудь финистере. Но, вероятно, не по тем же причинам.
[15.6] Почему так мало людей ходит под парусом? Вот что говорит Конрад, а вслед за ним и Эрик Табарли, который был большим его читателем: просто потому, что мореплавание – занятие, которое не подходит самозванцам[109]. Но Ля Судьер был кем угодно, только не самозванцем; даже больше того, он – один из наивысших образцов честности, которых я знаю.

«Я – темная и возвышенная галера, чьи прикованные гребцы – мои мысли и желания. Вот почему галера спешит к вражескому волнорезу, который разорвет ее»[110], – писал Венсан, говоря, вопреки себе, по-бретонски: kentoc’h mervel eget em zaotra, «скорее смерть, чем позор»[111]. Вот только есть смерть, а есть смерть. Вот только отнюдь не все смерти стоят друг друга. Вот только смерть бретонская, финистерская, морская – ибо море всё же бретонское[112], – не та мирская смерть, которую уже навсегда выбрал для себя Ля Судьер.
[15.7] Имеется смерть, которая не враждебна, но которая тоже ходит под парусом, и это – финистерская смерть.

Теоризм I держится к наслаждению на уважительном расстоянии, связывая его с мерзостью счастья. Теоризм II выделяет наслаждение, нетронутое счастьем. Счастья не существует, в отличие от его категории, которая тем более существует, чем меньше имеет содержания. Это центральная категория философии в целом, а не только ее практической стороны, поскольку это категория, над дырой от которой вершит свои труды великий ткацкий станок мира. Категория счастья существует. Но счастья не существует. Оно для туристов. И для тех, кто их «прокатывает» в поисках мудрости, подобно тому как зевак катают в лодке. Нет никакого счастья, только круговорот удовольствий и страданий в одном и том же пространстве безмерной меланхолии. Разве что существует радость, существуют всплески радости, каждый из которых представляет собой пересечение меланхолии.

[17.5] Плавать на лодке означает использовать ее, но прежде всего: служить ей, поставить себя ей на службу, не чтобы она могла оказать ожидаемую от нее услугу – это не вопрос «услуги за услугу», – а была тем, чем она может быть, то есть тем финистером, без коего для человека не существует ничего, кроме мира. Поэтому плавать на лодке – значит всегда ставить лодку выше себя.

[19.9] Невероятно, чтобы скудность путали с нищетой, превращая богатство в норму желательного и даже желанного, в то время как богатство и нищета одинаково преступны. Суть состоит в том, чтобы жить в скудности, то есть иметь всё необходимое, без излишеств и роскоши. Нет иной экономической цели, кроме скудности как противоядия от капитального способа растворения людей в мире, образованном парой нищеты и богатства. Одинаково далекая как от богатства, так и от нищеты, скудность, и только она одна есть человеческое, не что иное, как человеческое. Выйти из скудности означает не просто войти в мир (стены которого поддерживаются парой богатства и нищеты); это ни много ни мало выход из человечности. То, что заставляет нас повернуть из скудности в сторону богатства или нищеты, – это мирозатворение: уничтожение людей. Потому что скудность, будучи антиэкономической, предваряет нищету и богатство.
[19.10] Таким образом, предписывается только – но предписывается радикально – собственность на то, что непосредственно расширяет и защищает тело, но не как (мирозатворяющий) протез, а как (субъективирующая) институция. Что касается богатства, то любая дополнительная собственность преступна, как преступно и любое отсутствие радикальной собственности, поскольку означает нищету.

Самый гнетущий, мрачный, напряжный и воистину воодушевляющий фильм, с которым мне приходилось соприкасаться! ⚫️

Свэмпкор кинопроизведения по версии Emily Crane с краничного завода. Записано в случайном порядке по мере вспоминания.
В данных фильмах разные градации свэмпкор радикализма представлены в наилучшем визуальном и философском формате. Приложенные ниже сгустки презрения раскрывают быт свэмперов, че будет при Свэмпгорске и последних гранях его секулярного засвэмпления, указывают внимательному чуткому романтику, страждущему растворения в тайфунах негативной разрушительной энергии, на потаённые очаги, где заторфлены меж чернот земли беспристрастные бесформенные червескопления свэмпа...
Не ожидайте чего-то, о чем вы бы с лёгкостью узнали в других каналах и че нашли бы в ПРИЕМЛЕМОМ для вас качве изображения, но присутствуют и вполне знаковые работы. Лёгкости от просмотра тоже ожидать не стоит, эффект от каждого фильма будет равен подрыву всевозможных морально-этических стандартов и вымачиванию психики неподготовленного зрителя в топях необузданного кошмара, неприкрытой жестокости вырождения, бессердечности, странности, спутанности восприятия, аффекциозных галлюцинаций и всей бесчисленно экстремальной богомерзкой дряни, ЗА КОТОРУЮ МЫ ВСЕ ТАК СИЛЬНО ЛЮБИМ НЕДРЫ РЕАЛЬНОСТИ, свэмпята. Это не искусство, если только вы не рассматриваете Манифестации Зла таковыми... Однако, светлые эмоции и сюжеты тоже вписываются в данную омрачённую картину и имеют непосредственное отношение к свэмпкору. Приговоры человечеству и мирозданию вне времени, навсегда высеченные на стенах затхлой гробницы кровоточащей реальности. ТОЛЬКО ПОГРУЖЕНИЕ, ТОЛЬКО СВАМПКОР!
Итак

1) Reality Bleed-Through
2) August Underground (all trilogy)
3) Flesh of The Void
4) Caligula (1979)
5) Chaos (2005, David DeFalco, Steven Jay Bernheim)
6) Melancholie der Engel
7) Antiporno
8) Война Единорогов
9) The Great American Snuff Film
10) American Guinea Pig: Bloodshock
11) Шаманка (Анжей Жулавский)
12) Лесоруб (Евгений Юфит)
13) Natural Born Killers

Более нежная свампкорность такая

14) Почему ты не играешь в аду?
15) Танец Реальности
16) Бесконечная Поэзия
17) Несмонтированный фильм
18) Убийцы (2014, Япония, Индонезия)
19) Урок Зла
20) Безумный Бог
21) Black Metal Veins
22) Все ранние фильмы Киёси Куросавы, некоторые новые, на подобии "Звона". Такие фильмы как Харизма или Бесплодные Иллюзии, например.
23) Мученицы (2008)
24) Tokyo!

Я решил остановиться на этом числе, список можно было бы расширять достаточно долго.
Не всё из вышеперечисленного исключительно гениально или обязательно является моим излюбленным кино, всегда лежащем в избранном, но как минимум данные работы отражают скрытые/открытые подсмыслы свэмпкора.

BD Remux бы хотя бы

Но первый действительно достоин быть на первом месте во всех моих топах!