Swampcore в прошлом
Теперь только SadCore
через два дня все удалит сменит названия уедет торговать зелеными свэмпкор бананами в зимбабве
Теперь только SadCore
через два дня все удалит сменит названия уедет торговать зелеными свэмпкор бананами в зимбабве
fk sml
Я вот пока все это говорил и брел сквозь толпы смертных, я внезапно понял чего я хочу от реальности! Я хочу токсически розовые скинни джинсы!!!
И ебаную рабашку более холодных тонов с бананами
fk sml
Я вот пока все это говорил и брел сквозь толпы смертных, я внезапно понял чего я хочу от реальности! Я хочу токсически розовые скинни джинсы!!!
И цепь на них должна свисать до пола и издавать звук приближающейся угрозы
Название будущего проекта в жанре SwampBient и треклист
ШЕЛЕСТ – ШАЛАКУША
МОША
МОКАШ
ЛЕПША
ШОЖМА
ИВАКША
ЛЕЛЬМА
ШЕНКУРС
ШЕЛЕСТ – ШАЛАКУША
МОША
МОКАШ
ЛЕПША
ШОЖМА
ИВАКША
ЛЕЛЬМА
ШЕНКУРС
😈1
Пацанвэ, у меня батёк гуль дед инсайд тыща минус семь
Мало того что он свэмпанулся, ему под подушку регулярно заползают сколопендры
Мало того что он свэмпанулся, ему под подушку регулярно заползают сколопендры
Всё, что было до концептуальной мутации свэмпкора, отдаёт такой древесностью. Мне аж нравится.
В свэмпкоре есть такая категория как Принудительная Экзальтация/Чувственная Романтизация Противоестественного/Экспрессивная Психопатия. Это когда ты убиваешь-истязаешь, двигаясь против себя, не будучи садистом-смертеполклонником. Ты делаешь это не ради себя, а ради себя-помимо-себя в тебе, дабы призывать скрытые во вселенной глубины свэмпкора.
[12.4] Полет – транспорт и транспортировка, как в литературном, так и в буквальном смысле слова, которые гнозис допускает или, лучше сказать, в которых гнозис состоит – является контингентным и ненадежным, его пришествие или повторение никогда не гарантированы. Ангелическая субъективация – это благодать, и как таковая она редка и разделена на последовательности. Но в определенной степени, которая является мерой институции, благодать регуляризируется, а контингентность провоцируется. И каноническая Бретань – это провоцирование контингентности своего канона: Двоица Бретани сопоставляет в режиме методической провокации необходимость Бретани-гностической и контингентность ее гнозиса.
[12.5] Бретань – архетип устройства для провоцирования контингентности гнозиса. Армориканский мегалитизм, несомненно, самое грандиозное из ее извращений, великолепная попытка одомашнивания в контексте неолитической революции, которая основала мир, в котором мы находимся. «Пока народы континента бороздили почву, сеяли семена и строили деревни на суше и в озерах, – пишет Ле Браз, – жители Арморики <…> были заняты строительством невероятных некрополей на своих берегах, достаточно больших, чтобы вместить тысячи усопших – разумеется, своих собственных, но также, несомненно, из соседних племен. Как могли члены этих племен не стремиться к <…> погребению на этом краю заката, на этом „крае земли“, на этом „конце света“, который они <…> склонны были воспринимать как порог иного мира…? Так, Арморика стала постоянным преддверием потустороннего, своего рода залом ожидания вечности, к которому, как можно предположить, в определенные даты <…> со всех сторон отправлялись торжественные процессии, сопровождавшие грузы из пепла и костей. На долю местных жителей выпал труд – как можно догадаться, очень хорошо вознаграждаемый – по возведению дольменов, их охране и содержанию, по совершению ритуальных возлияний над ними, по организации внушительной пышности и торжественности коллективных захоронений, расположенных по ходу аллей столбов, соединяющих их, наконец, труд по снабжению армии жрецов и религиозных подчиненных, ответственных за отправление этих мрачных панегириков: они буквально жили за счет смерти»[81].
[12.6] Бретонский мегалитизм в том виде, в котором он проникновенно воссоздан в археологических спекуляциях Анатоля Ле Браза, можно рассматривать как попытку – безусловно первую, от которой у нас остались следы (и какие следы!), – социализировать гнозис, в чем и заключается Бретань как канон. Добавляя к Двоице Бретани (как устройству для провоцирования контингентности гнозиса) Двоицу мирозатворения бунта против мира, мегалитизм при его рождении на Армориканском полуострове мог быть попыткой затронуть человека на его глубочайшем уровне посредством и путем коллектива, создать «по конвейерной цепи» народ ангелов, другими словами, он мог быть настоящей культурной революцией, тупик которой был бы соизмерим с силой ее разворота к мирскому[82].
[12.7] Я измышляю фикцию – догадку, согласно которой мегалитическая культурная революция в самом ее преждевременном неуспехе есть матрица неолитической революции, которая всё еще идет сегодня, и идет сегодня более чем когда-либо.
[12.8] Даже в качестве догадки армориканская мегалитическая культурная революция сама по себе архетипична в своем тупике: это архетип тупика в социализации бунта. Нет никакого бунта – бунта строгого, который не был бы подобием или сходством, – кроме одиночного, одиночек. Проблема камбоджийской культурной революции, приведшая к ужасающей катастрофе, заключалась, несомненно, в попытке перевернуть мир, опираясь при этом на последний мирской пункт, а именно на труд, опустошив при этом всё остальное; но эта порочная круговерть, с(п)екуляризация бунта через труд, под властью которой вся Камбоджа была превращена в трудовой лагерь, стоит в порядке причин лишь на втором месте: первенство тут принадлежит тщательному разрушению одиночества через разрушение индивида.
[12.5] Бретань – архетип устройства для провоцирования контингентности гнозиса. Армориканский мегалитизм, несомненно, самое грандиозное из ее извращений, великолепная попытка одомашнивания в контексте неолитической революции, которая основала мир, в котором мы находимся. «Пока народы континента бороздили почву, сеяли семена и строили деревни на суше и в озерах, – пишет Ле Браз, – жители Арморики <…> были заняты строительством невероятных некрополей на своих берегах, достаточно больших, чтобы вместить тысячи усопших – разумеется, своих собственных, но также, несомненно, из соседних племен. Как могли члены этих племен не стремиться к <…> погребению на этом краю заката, на этом „крае земли“, на этом „конце света“, который они <…> склонны были воспринимать как порог иного мира…? Так, Арморика стала постоянным преддверием потустороннего, своего рода залом ожидания вечности, к которому, как можно предположить, в определенные даты <…> со всех сторон отправлялись торжественные процессии, сопровождавшие грузы из пепла и костей. На долю местных жителей выпал труд – как можно догадаться, очень хорошо вознаграждаемый – по возведению дольменов, их охране и содержанию, по совершению ритуальных возлияний над ними, по организации внушительной пышности и торжественности коллективных захоронений, расположенных по ходу аллей столбов, соединяющих их, наконец, труд по снабжению армии жрецов и религиозных подчиненных, ответственных за отправление этих мрачных панегириков: они буквально жили за счет смерти»[81].
[12.6] Бретонский мегалитизм в том виде, в котором он проникновенно воссоздан в археологических спекуляциях Анатоля Ле Браза, можно рассматривать как попытку – безусловно первую, от которой у нас остались следы (и какие следы!), – социализировать гнозис, в чем и заключается Бретань как канон. Добавляя к Двоице Бретани (как устройству для провоцирования контингентности гнозиса) Двоицу мирозатворения бунта против мира, мегалитизм при его рождении на Армориканском полуострове мог быть попыткой затронуть человека на его глубочайшем уровне посредством и путем коллектива, создать «по конвейерной цепи» народ ангелов, другими словами, он мог быть настоящей культурной революцией, тупик которой был бы соизмерим с силой ее разворота к мирскому[82].
[12.7] Я измышляю фикцию – догадку, согласно которой мегалитическая культурная революция в самом ее преждевременном неуспехе есть матрица неолитической революции, которая всё еще идет сегодня, и идет сегодня более чем когда-либо.
[12.8] Даже в качестве догадки армориканская мегалитическая культурная революция сама по себе архетипична в своем тупике: это архетип тупика в социализации бунта. Нет никакого бунта – бунта строгого, который не был бы подобием или сходством, – кроме одиночного, одиночек. Проблема камбоджийской культурной революции, приведшая к ужасающей катастрофе, заключалась, несомненно, в попытке перевернуть мир, опираясь при этом на последний мирской пункт, а именно на труд, опустошив при этом всё остальное; но эта порочная круговерть, с(п)екуляризация бунта через труд, под властью которой вся Камбоджа была превращена в трудовой лагерь, стоит в порядке причин лишь на втором месте: первенство тут принадлежит тщательному разрушению одиночества через разрушение индивида.
В моей фикции крайнее величие армориканского мегалитизма, превращающее тупик в архетип, объясняется тем, что между аннигиляцией [vidange] мира (предварительной, поскольку на деле из мира едва ли существовало что-то, кроме разрозненных общин) и ангелизацией жизни [vie d’ange] мегалитизм обращается к хендже-лицевости [vit d’henge][83] – ломаным контурам лица самого полуострова или каменной пунктирности бретонского финистера[84].
[12.9] Бунт, который не был бы подобием или сходством, – это аннигилирование мира [vidange], дающее место ангелированной жизни [vie d’ange] при помощи одиночного обращения к устройству для провоцирования ангельской контингентности: к финистеру, хендже-лицевости [vit d’henge], чьим архетипом является Бретань. Мирской тупик бунта в условиях одиночества выворачивается наизнанку, становясь ангелическим мысом, иногда способным дать крылья застою, даровать человеку крылатую статику, единственно лишь и способную предотвратить мирской поток (а также предотвратить реактивный, основанный на идентичности застой, на контрасте с которым и становятся видны крылья).
[12.9] Бунт, который не был бы подобием или сходством, – это аннигилирование мира [vidange], дающее место ангелированной жизни [vie d’ange] при помощи одиночного обращения к устройству для провоцирования ангельской контингентности: к финистеру, хендже-лицевости [vit d’henge], чьим архетипом является Бретань. Мирской тупик бунта в условиях одиночества выворачивается наизнанку, становясь ангелическим мысом, иногда способным дать крылья застою, даровать человеку крылатую статику, единственно лишь и способную предотвратить мирской поток (а также предотвратить реактивный, основанный на идентичности застой, на контрасте с которым и становятся видны крылья).
[14.1] Лодка – это мобильный финистер.
[14.2] Важно не движение, а устройство, которому способствует физическое движение в той мере, в какой оно обеспечивает другое движение, метафизическое. Следствием из этого является мышление, обратное мышлению сторонников движения, для которых устройство, будь то место или слово, ценно только в движении, посредством него и для него; в пределе, как у Делёза, Гваттари или Лиотара, оно ценится даже через, для и внутри его отстранения во имя номадизма интенсивностей.
[14.3] Движение – это массив, к которому я должен причалить. Но – не отдавать предпочтения его хедлайнерам от мира теории, мысль которых пронизывает гегемонистский спиритуализм, пронизывает вплоть до полного совпадения (сегодня термины «спиритуализм» и «делёзианство» стали по большей части взаимозаменяемыми): ничто в их мысли не может быть совмещено с моей целью, если только локально или в качестве негатива моего исследования, – и к этому стоит добавить, что спиритуализм слишком часто оказывается мышлением фальшивомонетчика. Скорее, я причаливаю к движению через субъектов, способных предоставить мне полезный материал, несмотря на логику, в которой он находится, людей, которые притягивают и отталкивают меня одновременно, так близко, что далеко, как говорил о нас двоих Гюг Шоплен.
[14.4] «Движение за движение» внешнего, дрейфа и путешествия вполне может живо обрушиваться на ту или иную фигуру мира, но оно всегда не столько борется с миром, сколько стремится вновь обрести его, в обличье его первоначальной загадки или его молодости, если воспользоваться тут терминами, которые повторяются, словно морской прибой, в книгах Мишеля Ле Бри[87].
[14.5] Точно так же «именно желание создать, найти или заново открыть космос – мир красоты и порядка (хаотического порядка)»[88] определяет подход Кеннета Уайта, как он указывает в своей первой книге.
[14.6] Движение, которое есть движение к миру, занимает в современной мысли позицию кардинального оператора до такой степени, что Уайт, например, может считать, что «всё находится в движении всё время». При всём этом Уайт рассматривает место как «нечто фундаментальное», противостоящее «миру, который всё больше превращается в аморфную массу нейтральных локальностей»[89]. Для него место связано с движением, которого, кажется, не хватает современному миру. И место, которое Уайт избрал превыше всех остальных, как и Ле Бри, который, родившись там, туда вернулся, – это Бретань, «гранитное место сопротивления»[90]. Но это сопротивление не канонично; это сопротивление тому, что сопротивляется движению, и цель его – чтобы было «лучше дышать, лучше жить, лучше там находиться»[91]. К этому Ле Бри добавляет дозу резкости. Но главное теряется. И это доказывает сам Уайт, используя слова Грака (не цитируя его): «В моем отшельничестве на побережье Северной Арморики, в самом сердце атлантической дуги, идущей от Шотландии до Португалии, у меня возникает впечатление, что за спиной – вся Европа, а значит, и вся Азия, мысом которой и является Европа. Здесь я работаю, – тут я затаил дыхание, – среди прочего над книгой о Бретани: глубокая Бретань, открытая Бретань»[92]. Вдохновение гностическое, но совершенно без всякого гнозиса.
[14.7] Различные модусы «мысли внешнего» сочленяют гностический материал и мирскую логику. Отсюда их в некотором роде «присутствие» в реальном, но присутствие, непосредственно коррелирующее с бегством в реализацию, ведь реальное для них и для спиритуализма в целом существует лишь в реальности. Их разыскания есть поиск движения вне всякой идеологии идентичности, они ищут движение, стремящееся к «новому глобализму»[93], глобализму сознания, по ту сторону ограниченного локализма и абстрактного универсализма (и его коммерческой подкладки), – движение, которое развивается в литературе-мире и речи-от-мира геопоэтики.
[14.2] Важно не движение, а устройство, которому способствует физическое движение в той мере, в какой оно обеспечивает другое движение, метафизическое. Следствием из этого является мышление, обратное мышлению сторонников движения, для которых устройство, будь то место или слово, ценно только в движении, посредством него и для него; в пределе, как у Делёза, Гваттари или Лиотара, оно ценится даже через, для и внутри его отстранения во имя номадизма интенсивностей.
[14.3] Движение – это массив, к которому я должен причалить. Но – не отдавать предпочтения его хедлайнерам от мира теории, мысль которых пронизывает гегемонистский спиритуализм, пронизывает вплоть до полного совпадения (сегодня термины «спиритуализм» и «делёзианство» стали по большей части взаимозаменяемыми): ничто в их мысли не может быть совмещено с моей целью, если только локально или в качестве негатива моего исследования, – и к этому стоит добавить, что спиритуализм слишком часто оказывается мышлением фальшивомонетчика. Скорее, я причаливаю к движению через субъектов, способных предоставить мне полезный материал, несмотря на логику, в которой он находится, людей, которые притягивают и отталкивают меня одновременно, так близко, что далеко, как говорил о нас двоих Гюг Шоплен.
[14.4] «Движение за движение» внешнего, дрейфа и путешествия вполне может живо обрушиваться на ту или иную фигуру мира, но оно всегда не столько борется с миром, сколько стремится вновь обрести его, в обличье его первоначальной загадки или его молодости, если воспользоваться тут терминами, которые повторяются, словно морской прибой, в книгах Мишеля Ле Бри[87].
[14.5] Точно так же «именно желание создать, найти или заново открыть космос – мир красоты и порядка (хаотического порядка)»[88] определяет подход Кеннета Уайта, как он указывает в своей первой книге.
[14.6] Движение, которое есть движение к миру, занимает в современной мысли позицию кардинального оператора до такой степени, что Уайт, например, может считать, что «всё находится в движении всё время». При всём этом Уайт рассматривает место как «нечто фундаментальное», противостоящее «миру, который всё больше превращается в аморфную массу нейтральных локальностей»[89]. Для него место связано с движением, которого, кажется, не хватает современному миру. И место, которое Уайт избрал превыше всех остальных, как и Ле Бри, который, родившись там, туда вернулся, – это Бретань, «гранитное место сопротивления»[90]. Но это сопротивление не канонично; это сопротивление тому, что сопротивляется движению, и цель его – чтобы было «лучше дышать, лучше жить, лучше там находиться»[91]. К этому Ле Бри добавляет дозу резкости. Но главное теряется. И это доказывает сам Уайт, используя слова Грака (не цитируя его): «В моем отшельничестве на побережье Северной Арморики, в самом сердце атлантической дуги, идущей от Шотландии до Португалии, у меня возникает впечатление, что за спиной – вся Европа, а значит, и вся Азия, мысом которой и является Европа. Здесь я работаю, – тут я затаил дыхание, – среди прочего над книгой о Бретани: глубокая Бретань, открытая Бретань»[92]. Вдохновение гностическое, но совершенно без всякого гнозиса.
[14.7] Различные модусы «мысли внешнего» сочленяют гностический материал и мирскую логику. Отсюда их в некотором роде «присутствие» в реальном, но присутствие, непосредственно коррелирующее с бегством в реализацию, ведь реальное для них и для спиритуализма в целом существует лишь в реальности. Их разыскания есть поиск движения вне всякой идеологии идентичности, они ищут движение, стремящееся к «новому глобализму»[93], глобализму сознания, по ту сторону ограниченного локализма и абстрактного универсализма (и его коммерческой подкладки), – движение, которое развивается в литературе-мире и речи-от-мира геопоэтики.