Внезапно пришла мысль об ассоциациях

Musique Concrete – французское понятие, переводимое как конкретная музыка, то бишь это сырые звуки окружающей среды, своеобразная лиминальность онтологии, сама ее бесчувственная ткань, рассматриваемая в качестве сырья.
Concrete, во всяком случае с английского, переводится как Бетон.
Бетон важен для свэмпа. Бетон = весь строительный фундамент свэмпа.
Конкретная Музыка тоже важна для свэмпа и свэмпкора, если буквально не составляет с ними целое.
Звук Бетона – это конкретная музыка.
Бетон есть холод нечеловеческого, сам инородный объект, каузальное воплощение.
Конкретная музыка = некоторое отображение этого феноменологического холода объектной онтологии, окружённой невидимой, но сгущённой плотностью, сумрачностью, словно концептуально или даже физически передаваемой конкретикой, в том числе она является самим этим холодом и самой чуждостью резонанса слышимых частот/физических структур.

Привет, Одиночество! 🎈

[6.1] Я говорю: антиполитика, каноническая прецессия места относительно формулы.
[6.2] Политика есть отречение от приоритета места (topos) и его безжалостная эксплуатация средствами речи (logos). Она служит залогом того, что ничто не имеет (чего-то вроде) места, если оно не вписывается при помощи речи в порядок мира (cosmos). В этом плане политика – всегда космополитика, то есть философия.
[6.3] Гарантировать поглощение миром места – задача политики как предшественника онтологии, навязывающей той свой закон. Политика первична. Ее не извлекают из положений дел, чтоб ими заведовать и управлять (сообразно двум направлениям: управление, верное наличному, открывающее поле консервативной политики, и управление, направленное на трансформацию наличного, открывающее поле политики эмансипационной). Более того, проистекает она из множественности людей (определение Ханны Арендт) или из множественности говорящих тел (поправка Жан-Клода Мильнера), но вопреки внешним проявлениям это не означает, что у нее есть хоть какая-то скромность: политическая речь – Глагол – сотворяет бытие, назначает к бытию, предписывает к порядку вещей.
[6.4] Мир не место, даже не место мест, а процесс: процедура отворения по всем азимутам, мир, собственно говоря, себя вообще не определяет; неопределенный, открытый, пластичный[49], мир и есть мирозатворение. Ему противостоит человеческая потребность в замыкании. Не составляет ли глубочайшую тайну человечности оппозиция закрытого и открытого? Вслед за Фредериком Вормсом[50] мне мнится, будто так и есть, но вот слово свое, в противоположность ему, я буду держать за закрытость.
[6.5] Без ограничивающего окружения человечество рискует превратиться в «человеческие ресурсы». Бесконечное достигается не через неопределенное, а через конечное. Отступания, падения и складки не побороть отворением себя безграничному простору, ведь он-то их и обуславливает. К тому же необходимо не совершать сознательной недооценки как отступления, так и открытого простора[51].
[6.6] Место не свести к местоположению в мире, оно даже ускользает от него, как то, что отделяет и ограждает человека от мира. Место – в мире, но оно – не мир; место – промежуток. Как пишет Мишель Ле Бри: «Кажется, что „здесь“ именует место только при условии, что указывает на дверь…»[52] Доведем же его рассуждение до конца: населять место – значит, находясь в нем, быть выставленным на свой же собственный порог.
[6.7] Из политической дезактивации места проистекает космополитическая максима – «я всюду как дома». Противостоит ей не идентифицирующее «как дома я у себя дома» (спойлер, нужный космополитизму не менее, чем терроризм государству, даже если нужда в обоих случаях означает сотворение), но – «я нигде не у себя дома» антиполитики. «Дома» – с(п)екуляризация места; политика – его фабрикация на всех уровнях, от микрокосма до макрокосма. Место – институция пустоты; антиполитика воздвигает его канон, издевку и вызов одиночества, одаренного регулярностью.
[6.8] Мир увековечивается домашней болтовней, даже если она означает молчание; человек спасается, когда не располагается на месте пустоты с тем, чтобы изречь свое слово. Без места нет и формулы – одна болтовня, в идеале – делиберативная, с(п)екуляризирующая места. А для антиполитики ничто не имеет места, кроме самого места.
[6.9] Бунт против мира, следующий путями молчания и одиночества и осуществляющийся на море, требует места и формулы – своего канона. Строгая радикализация, или антифилософия, требует антиполитического укоренения.

[8.13] Бретань антимирская в том, в чем она анте-мирская, – в том, что она приходит до истории мира и определяет мир исходя из  до-истории. Это не хронологическое предшествование (пусть даже недавнее подтверждение крупным сравнительным исследованием гипотезы, согласно которой единственным очагом мегалитизма выступала Арморика, говорит в пользу моего тезиса[61]), а радикальное, чисто трансцендентальное. Образцовым свидетельством прецессии может служить обнаружение Пуант де Перн, осуществленное в один прекрасный день Жан-Пьером Абраамом на Уэсане: «Без сомнения, именно в этом месте штормы наиболее впечатляющи, но пенные потоки скрывают всё. На сей раз, при легком северном ветре первого дня, который поднял очень кроткое, искрящееся море в живую прозрачность воздуха, признаюсь: в этом самом месте меня охватил настоящий испуг. Доисторическая эмоция. Здесь не спорят и не шутят… Перн – место, где стоило бы умереть»[62].
[8.14] «Здесь я открыл истину мира», – начертал Сен-Поль-Ру на антаблементе барочной усадьбы, построенной им лицом к морю, на возвышенности Камарет, неподалеку от ряда мегалитических камней Лагатжара. Поэт подходит к этой истине, считая, что «Земля (или то, что он также называет „Жизнью в ее полноте“) еще не существовала. Вернее, она могла существовать во время того, что называют Доисторией. Она перестала существовать во время Истории…» – «эта затаенная гордость человеческих муравьев… [которая] на несколько тысячелетий отсрочила» то, что будет вновь существовать в Постистории, которую поэт смутно предвидит и ради наступления которой трудится. Против увековечивания мира в истории, затеянного самодостаточной с(п)екулярностью, речь здесь идет о том, чтобы «засунуть хвост змеи в ее пасть: постистория —доистория. Грядущее – всего-навсего прошлое, что алчет повторного становления вечностью»[63]. И Бретань, которую следует назвать канонической, – «О Бретань, вечная как Вселенная!»[64] – место этого короткого замыкания.

[8.17] Непогрешимая, Бретань отделяет Бретань от мира.
[8.18] Бретонской идентичности не существует. То, что Бретань дает испытать сквозь Бретань и вопреки Бретани, есть сама человечность. Это место, где люди могут ощутить опыт самих себя, познать свою радикальность, предотвращаемую реальностью, узнать, что они в мире, но не от него. Гностическая, Бретань есть то, что не захватил мир, который ее к себе присоединил и поглотил. То, что всегда отпадает от мира, чтобы, рассекая свою достаточность, уничтожить его, будучи в нем, но не от него.
[8.19] Бретань и мир отнюдь не подобны части и целому, что было бы и тривиально, и ложно; не смотрят они друг на друга с молчаливым отвращением сквозь стекло, позволяющее им обмениваться лишь безразличием, служащим маской презрения, пускай это было бы менее тривиально, но столь же иллюзорно. Вместо этого Бретань определяет мир в последней инстанции. Не будучи от мира и не создавая его, Бретань определяет мир, не будучи определяемой им в ответ. Между ними нет ни реверсии, ни симметрии, никакой с(п)екулярности, детерминация имеет лишь один смысл и одно направление, от Бретани к миру.
[8.20] Бретань, не создавая мира и истолковывая к лучшему любое мирозатворение, не презирает почти ничего. По теореме Перроса, «все страны мира находятся в Бретани, а Бретань не находится нигде, кроме как в себе самой»[67].

Отделенные от мира самим фактом своего существования, одиночки на этом этапе в своем удвоенном, апроприированном одиночестве подвергаются угрозе остановиться на достигнутом, стать с(п)екуляризованными. Отождествляя себя со своим одиночеством, которое теперь отягощено куда большей самодостаточностью и самодовольством, нежели любая общественная светскость, они мирозатворяют свой отказ от мира, возводя в себе некую внутреннюю цитадель. Это сердце стоицизма, «стоическая чума»(d), по выражению Ги Лардро, чья традиция сама по себе является бьющимся сердцем всей западной философии. «Эта концепция самодостаточного я [moi] – один из существенных признаков буржуазного духа и его философии», – пишет Эмманюэль Левинас (многие критические анализы которого я разделяю, но чьи позитивные предложения почти полностью отвергаю). «Эта самодостаточность мелкого буржуа тем не менее питает собой дерзкие мечты о беспокойном и предприимчивом капитализме. Она возглавляет характерный для такого капитализма культ усилия, инициативы и открытия, который направлен не столько на то, чтоб примирить человека с самим собой, сколько на то, чтобы уверить его в неизвестности времени и вещей» (Levinas E. De l’évasion. Saint-Clément-de-Rivière: Fata Morgana, 1982. P. 68. Одиночество, предоставленное самому себе, спонтанно с(п)екуляризованное, далекое от того, чтобы удерживать мир на почтительном расстоянии чем-то, кроме болтовни, предлагает себя в качестве стержня самой разнузданной светскости.
(d) Lardreau G. L’Exercice différé de la philosophie. À l’occasion de Deleuze. Lagrasse: Verdier, 1999. P. 51.

Котя героичен. Он выбрался из своего укрытия и сам попил воды. И съебался крайне шаткой пьяной походкой.
Думаю он направился прямиком в Вальхаллу.