42

8/1000

Друзья Везде

Я чувствую, что очень скоро этот канал будет мною закрыт.

Они

Чёрные и упругие, они приходят ночью; всегда, извивистые, вероятно злые, да, наверняка, абсолютно точно недобрые и неестественные, либо сотканные змеиным нитками из мельтешений бессмысленного хаоса, сами танцующие с живущей темнотой, желейные, извивные, слишком бесстрастно пустые и пугающе бездонные, чтобы описать точнее, с повышенной резкостью движений и перемещений по комнате; они возвращаются, всегда ночью, всегда сначала незримы, слышимые, различимые глубиной слуха в витках, но слабо, вибрирующие в инфразвуковом спектре, исключительно, танцуя посреди зеркал, сшитые из их отражающей кривоты; они не существуют, но они есть, они всегда смотрят сквозь зеркало, как ты спишь, не воссоздавая ни малейшего трепыхания ветерка в атмосфере замкнутой комнаты, но они наблюдают и ждут короткого мига, когда ты не сможешь ничего предпринять, ты не сможешь бежать, двигаться, приёмник щёлкнет и всё произойдёт; щёлк, комната вибрирует, ночь живёт, пространство усеяно тонкими линиями, ломаные стрелы теней и света, она всегда жила, древнейшая ночь вне возраста и покоя, беспокойная ночь без времени и масштаба, самая тёмная из всех, объёмная, непрерывно рваная, беспросветно утробная, растворившая кишением своих несвязных точек перспективу, будто тёмный сдавленный круг в нечётких контурах быстрых фосфенов, белых линий, запоздалых мерцаний, чего-то ещё; инфраглаза сверкают инфралучами, инфразрением, зрачки изрыгают туманы, водянистая смола касается твоей кожи, электризуемой, негладкой, с надыбленными проводами, электрический ток за стёклами, твоя кожа гусиная и волосы приподнимаются вверх, как чёрные провода за окном, в смутном свечении, и стрелки часов, застывшие в гуще болота, не отмеряющие время страха, время остановлено навсегда. Их пальцы, как порталы, столь длинные, столь страшные; твоя душа изнурена от крика в бесконечности, что никогда не прорвёт корку космоса, неслышимого крика, в оцепенении, слышимого никем, твоё тело помещено в прочный контейнер у истоков тёмных копошений, задымленных импульсов, и ты неподвижен, в этом одиночестве, в гнёте тиши, навсегда заколочен, навсегда; и сквозь вуаль страха прорывается вертикальное поле света, продолговатая до потолка мутная полоса в расфокусе фосфора, в дымном вращении утончённая муть, исходящая где-то из глотки, и ты открываешь глаза, остатки сна ещё звёздно рассыпаны по покрывалу и телу морозными крошками… И ты знаешь, что они всё ещё здесь. Они будут ждать.
Они. Существуют.

Первая эфирная текстовая заметка о свэмпе, 2020:



Swamp – это жанр современной электронной музыки, вращающейся вокруг эстетики и романтизма заболоченных озёр, торфяных болот, чащных зарослей и связанных с вышеуказанным мифов востока/мира

Переходите и подписывайтесь, ведь мы всё равно придём

В те годы я представлял свэмперов как подпольных рейверов, выглядящих подобно кибер/гетто готам, организующих на болотах рейв-зоны с компактными танцплощадками. Музыка же должна собою являть истое уродство примитивизации глобальной культурой модерности всего, до чего дотянутся щупальца ночи, доводя громкость капиталистической басобочки до отрицательного шума. Свэмп обязуется усилять производство распада, сам его рождая и будучи его одномоментным выкидышем.

В свэмпе как жанре в основном могут наличествовать элементы дарк-техно, хардкор техно, хардкора, всего перечисленного, помноженного на сумбурно-нарезочную разжижённость сэмпловосинтезаторной фрагментации (иначе описать невозможно)

Свэмп звучит как бесцельная коррозия псевдо_танцевальной электроники.
Эмили действительно удалось создать некоторые произведения в жанре свэмпа, во многом соответствующие описанию, но аудиальная сторона не была полноценно сведена к необходимой предельности выхолащивания.

SWAMPCORE же по форме гораздо сложнее и состоит из верениц мультижанровой бессодержательности, на которую способен только самый упоротый искусственный интеллект.
В рамках одного произведения звучание способно постоянно скакать на границах износа, словно цепко размещая среди пустынных полей до пятидесяти любых ползуще нестыкующихся жанров сразу, меняться и мутировать, порывая со всяким началом и всякой конечностью, укомплектованностью гармонией развития.

Как SWAMP так и SWAMPCORE могут обладать в этом плане очень грязным качеством, выражающим разносторонние степени демонтажа.
Но и демонтированием такое назвать крайне сложно, ведь свэмп изначально не собирается в конкретную постройку.

Внезапно пришла мысль об ассоциациях

Musique Concrete – французское понятие, переводимое как конкретная музыка, то бишь это сырые звуки окружающей среды, своеобразная лиминальность онтологии, сама ее бесчувственная ткань, рассматриваемая в качестве сырья.
Concrete, во всяком случае с английского, переводится как Бетон.
Бетон важен для свэмпа. Бетон = весь строительный фундамент свэмпа.
Конкретная Музыка тоже важна для свэмпа и свэмпкора, если буквально не составляет с ними целое.
Звук Бетона – это конкретная музыка.
Бетон есть холод нечеловеческого, сам инородный объект, каузальное воплощение.
Конкретная музыка = некоторое отображение этого феноменологического холода объектной онтологии, окружённой невидимой, но сгущённой плотностью, сумрачностью, словно концептуально или даже физически передаваемой конкретикой, в том числе она является самим этим холодом и самой чуждостью резонанса слышимых частот/физических структур.

Привет, Одиночество! 🎈

[6.1] Я говорю: антиполитика, каноническая прецессия места относительно формулы.
[6.2] Политика есть отречение от приоритета места (topos) и его безжалостная эксплуатация средствами речи (logos). Она служит залогом того, что ничто не имеет (чего-то вроде) места, если оно не вписывается при помощи речи в порядок мира (cosmos). В этом плане политика – всегда космополитика, то есть философия.
[6.3] Гарантировать поглощение миром места – задача политики как предшественника онтологии, навязывающей той свой закон. Политика первична. Ее не извлекают из положений дел, чтоб ими заведовать и управлять (сообразно двум направлениям: управление, верное наличному, открывающее поле консервативной политики, и управление, направленное на трансформацию наличного, открывающее поле политики эмансипационной). Более того, проистекает она из множественности людей (определение Ханны Арендт) или из множественности говорящих тел (поправка Жан-Клода Мильнера), но вопреки внешним проявлениям это не означает, что у нее есть хоть какая-то скромность: политическая речь – Глагол – сотворяет бытие, назначает к бытию, предписывает к порядку вещей.
[6.4] Мир не место, даже не место мест, а процесс: процедура отворения по всем азимутам, мир, собственно говоря, себя вообще не определяет; неопределенный, открытый, пластичный[49], мир и есть мирозатворение. Ему противостоит человеческая потребность в замыкании. Не составляет ли глубочайшую тайну человечности оппозиция закрытого и открытого? Вслед за Фредериком Вормсом[50] мне мнится, будто так и есть, но вот слово свое, в противоположность ему, я буду держать за закрытость.
[6.5] Без ограничивающего окружения человечество рискует превратиться в «человеческие ресурсы». Бесконечное достигается не через неопределенное, а через конечное. Отступания, падения и складки не побороть отворением себя безграничному простору, ведь он-то их и обуславливает. К тому же необходимо не совершать сознательной недооценки как отступления, так и открытого простора[51].
[6.6] Место не свести к местоположению в мире, оно даже ускользает от него, как то, что отделяет и ограждает человека от мира. Место – в мире, но оно – не мир; место – промежуток. Как пишет Мишель Ле Бри: «Кажется, что „здесь“ именует место только при условии, что указывает на дверь…»[52] Доведем же его рассуждение до конца: населять место – значит, находясь в нем, быть выставленным на свой же собственный порог.
[6.7] Из политической дезактивации места проистекает космополитическая максима – «я всюду как дома». Противостоит ей не идентифицирующее «как дома я у себя дома» (спойлер, нужный космополитизму не менее, чем терроризм государству, даже если нужда в обоих случаях означает сотворение), но – «я нигде не у себя дома» антиполитики. «Дома» – с(п)екуляризация места; политика – его фабрикация на всех уровнях, от микрокосма до макрокосма. Место – институция пустоты; антиполитика воздвигает его канон, издевку и вызов одиночества, одаренного регулярностью.
[6.8] Мир увековечивается домашней болтовней, даже если она означает молчание; человек спасается, когда не располагается на месте пустоты с тем, чтобы изречь свое слово. Без места нет и формулы – одна болтовня, в идеале – делиберативная, с(п)екуляризирующая места. А для антиполитики ничто не имеет места, кроме самого места.
[6.9] Бунт против мира, следующий путями молчания и одиночества и осуществляющийся на море, требует места и формулы – своего канона. Строгая радикализация, или антифилософия, требует антиполитического укоренения.

[8.13] Бретань антимирская в том, в чем она анте-мирская, – в том, что она приходит до истории мира и определяет мир исходя из  до-истории. Это не хронологическое предшествование (пусть даже недавнее подтверждение крупным сравнительным исследованием гипотезы, согласно которой единственным очагом мегалитизма выступала Арморика, говорит в пользу моего тезиса[61]), а радикальное, чисто трансцендентальное. Образцовым свидетельством прецессии может служить обнаружение Пуант де Перн, осуществленное в один прекрасный день Жан-Пьером Абраамом на Уэсане: «Без сомнения, именно в этом месте штормы наиболее впечатляющи, но пенные потоки скрывают всё. На сей раз, при легком северном ветре первого дня, который поднял очень кроткое, искрящееся море в живую прозрачность воздуха, признаюсь: в этом самом месте меня охватил настоящий испуг. Доисторическая эмоция. Здесь не спорят и не шутят… Перн – место, где стоило бы умереть»[62].
[8.14] «Здесь я открыл истину мира», – начертал Сен-Поль-Ру на антаблементе барочной усадьбы, построенной им лицом к морю, на возвышенности Камарет, неподалеку от ряда мегалитических камней Лагатжара. Поэт подходит к этой истине, считая, что «Земля (или то, что он также называет „Жизнью в ее полноте“) еще не существовала. Вернее, она могла существовать во время того, что называют Доисторией. Она перестала существовать во время Истории…» – «эта затаенная гордость человеческих муравьев… [которая] на несколько тысячелетий отсрочила» то, что будет вновь существовать в Постистории, которую поэт смутно предвидит и ради наступления которой трудится. Против увековечивания мира в истории, затеянного самодостаточной с(п)екулярностью, речь здесь идет о том, чтобы «засунуть хвост змеи в ее пасть: постистория —доистория. Грядущее – всего-навсего прошлое, что алчет повторного становления вечностью»[63]. И Бретань, которую следует назвать канонической, – «О Бретань, вечная как Вселенная!»[64] – место этого короткого замыкания.

[8.17] Непогрешимая, Бретань отделяет Бретань от мира.
[8.18] Бретонской идентичности не существует. То, что Бретань дает испытать сквозь Бретань и вопреки Бретани, есть сама человечность. Это место, где люди могут ощутить опыт самих себя, познать свою радикальность, предотвращаемую реальностью, узнать, что они в мире, но не от него. Гностическая, Бретань есть то, что не захватил мир, который ее к себе присоединил и поглотил. То, что всегда отпадает от мира, чтобы, рассекая свою достаточность, уничтожить его, будучи в нем, но не от него.
[8.19] Бретань и мир отнюдь не подобны части и целому, что было бы и тривиально, и ложно; не смотрят они друг на друга с молчаливым отвращением сквозь стекло, позволяющее им обмениваться лишь безразличием, служащим маской презрения, пускай это было бы менее тривиально, но столь же иллюзорно. Вместо этого Бретань определяет мир в последней инстанции. Не будучи от мира и не создавая его, Бретань определяет мир, не будучи определяемой им в ответ. Между ними нет ни реверсии, ни симметрии, никакой с(п)екулярности, детерминация имеет лишь один смысл и одно направление, от Бретани к миру.
[8.20] Бретань, не создавая мира и истолковывая к лучшему любое мирозатворение, не презирает почти ничего. По теореме Перроса, «все страны мира находятся в Бретани, а Бретань не находится нигде, кроме как в себе самой»[67].

Отделенные от мира самим фактом своего существования, одиночки на этом этапе в своем удвоенном, апроприированном одиночестве подвергаются угрозе остановиться на достигнутом, стать с(п)екуляризованными. Отождествляя себя со своим одиночеством, которое теперь отягощено куда большей самодостаточностью и самодовольством, нежели любая общественная светскость, они мирозатворяют свой отказ от мира, возводя в себе некую внутреннюю цитадель. Это сердце стоицизма, «стоическая чума»(d), по выражению Ги Лардро, чья традиция сама по себе является бьющимся сердцем всей западной философии. «Эта концепция самодостаточного я [moi] – один из существенных признаков буржуазного духа и его философии», – пишет Эмманюэль Левинас (многие критические анализы которого я разделяю, но чьи позитивные предложения почти полностью отвергаю). «Эта самодостаточность мелкого буржуа тем не менее питает собой дерзкие мечты о беспокойном и предприимчивом капитализме. Она возглавляет характерный для такого капитализма культ усилия, инициативы и открытия, который направлен не столько на то, чтоб примирить человека с самим собой, сколько на то, чтобы уверить его в неизвестности времени и вещей» (Levinas E. De l’évasion. Saint-Clément-de-Rivière: Fata Morgana, 1982. P. 68. Одиночество, предоставленное самому себе, спонтанно с(п)екуляризованное, далекое от того, чтобы удерживать мир на почтительном расстоянии чем-то, кроме болтовни, предлагает себя в качестве стержня самой разнузданной светскости.
(d) Lardreau G. L’Exercice différé de la philosophie. À l’occasion de Deleuze. Lagrasse: Verdier, 1999. P. 51.

Котя героичен. Он выбрался из своего укрытия и сам попил воды. И съебался крайне шаткой пьяной походкой.
Думаю он направился прямиком в Вальхаллу.