[4.6] Институция в ее привычной, одомашненной версии – это инструмент максимальной светскости: то, посредством чего и в чем общественная организация людей выходит за пределы своей строгой, клейкой горизонтальности, тем самым обретая глубину (историческую, генеалогическую, юридическую) «корней», чтобы самоклеящаяся общественная эмульсия стабилизировалась, обретая кладку, на которой бы держался мир.
[4.7] Взятая сама по себе, освобожденная от домашней смирительной рубашки, институция вовсе не есть то, вертикальность чего сдерживает, уравновешивает и в ущерб ее собственному телу своеобразно увековечивает горизонтальное применение социальности; наоборот, институция есть то, что наступает на такое применение. Институция антисоциальна.
[4.8] «Всё это неважно, доктор; первый зам займет мое место, – резко говорит старый больной капитан (Жан Рошфор) судовому врачу Пьеру (Клод Риш) в экранизации Краба-барабанщика[40]. – Главное —корабль». – «Корабль?» – «Корабль. А люди, знаете ли… Без корабля мы немногого стоим». Корабль – это институция, формулу которой оглашает капитан. Ее-то Пьер и отказывается понимать. Для человека, ушедшего с флота 20 лет назад, а затем вернувшегося в 50 лет с ощущением, будто бы он угодил обратно в строй («Я сам выбрал свою жизнь… Да и какое это имеет значение? Я отпустил. Я боялся себя», – объясняет он), институция – крайнее средство, дорожка, предуготовленная для тех, у кого нет сил идти своим путем, или для тех, кто, как он, такого пути лишился. Для капитана, напротив, институция есть единственный способ держаться перед миром с поднятой головой.
[4.9] Институция позволяет людям держаться прямо и на ногах там, где мир делает из них лужи – или, скорее, пруды с дрожащим желе.
Она субъективирует их там, где мир их социализирует.
Пьер, врач из Краба-барабанщика, заблуждается, когда сводит институцию к социализации, а ее сводит к регистру коллектива. Ведь индивидуализация ничуть не меньшая социализация, чем коллективизация.
Что противостоит социализации, будь она индивидуальной или коллективной, индивидуалистской или коллективистской, так это субъективация; это и есть человеческая институция.
[4.10] Из того, что отдельный человек, будучи взятым сам по себе, со своими собственными силами, не то чтобы составит превеликую ценность, вовсе не следует, будто бы мир ценнее одиночества, тем более это не значит, что через мир дóлжно проходить, хотим мы того или нет (в противном случае вопрос станет столь же отвратительным, сколь и смехотворным вопросом о «приемлемой порции компромисса»). Иными словами, люди нуждаются в институциях.

[5.1] Мореплаватель есть одиночка, полагающийся на всепоглощающую неконсистентность моря, дабы растворить вампирическую консистентность мира. Это точно работает, но недолго. Если только мы не радикализируем себя радикально и не расправим крылья.
[5.2] Метод, по определению Новалиса, есть не что иное, как упорядочение гения[41]; я говорю, что институция – это упорядочение благодати.
[5.3] Что отличает строгую радикализацию от ее мирской версии, так это ее отношение к институции. Обе берут на себя обязательство придерживаться пустоты; но нигилизм мирской радикализации, делающий пустоту истиной, методом которой является вымирание, видит в институции удвоение лжи жизни через ее закостенение, тогда как ангелизм строгой радикализации, чья истина не существует нигде, помимо той пустоты, которой он придерживается и из которой исходит, всецело институционален.
[5.4] Эпистемологическая истина нигилизма завершает Просвещение[42]. Гностическая истина ангелизма учреждает не столько (генологический) свет, сколько (антионтологическую) схватку с темнотой мира. В роли Ангела, alter ego или напарника человека в этой схватке выступает институция.
[5.5] Терроризм, разложение нигилизма, его стратегия по этиолированию светскости, есть эффект ниспадения радикальности и ее незавершенного мирозатворения, ее неусвоенность и непереваренность миром. Так, терроризм – это блевотина мира, мир, выблевывающий себя, а нигилизм – это светская анорексия, разложившаяся до булимии.
[5.6] Институция, реальность реального, соотносит реальное и реальность с помощью субъекта, реального реальности, которому вместо рук она дает крылья. Это позволяет человеку ухватиться за реальность, не уступая ей; достаточно, чтобы жить не мирозатворяясь.
[5.7] Институция антипротетична, протетическое измерение как раз и дает человечеству руки с тем, чтобы ему было чем заполнить пустоту, заделать его сущностный онтологический порок, врожденную нехватку бытия, превращающую его в вид, плохо приспособленный к выживанию. Об этом измерении протеза или машины говорит Лоран де Саттер, считая, что «с незапамятных времен человек мог представить себе себя как такового только с помощью аксессуаров, восполнений, протезов, которые говорят о человеке всё, то есть говорят об отсутствии у него бытия»[43]. Посредством измерения протеза человек творит мир.
[5.8] Руки – это средство, с помощью которого человечество обменивает пустоту (его бытийный порок) на сотворение (мир): реальное – на реализацию, меланхолию – на светскость.
[5.9] Протезы, или «бесчисленные аксессуары от языка до огня, от книг до компьютеров, от тракторов до косметики, делающие нас такими, какие мы есть»[44], вовсе не соотносят реальное с реальностью, но снижают его до нее: затыкающие дыру реального шлаком реальности, они служат человечеству средством самозавершения через очищение от себя самого.
[5.10] Скука есть не что иное, как облик, в который облачается меланхолия, когда человек, очищаясь от себя самого, выталкивает меланхолию вовне от себя, во внешность мира. Размещая свою сущностную пустоту вдали, и если не объективируя, то, по крайней мере, десубъективируя ее, человек полагает, будто сумеет свести с ней счеты ажитацией, проектами и прочими светскими трудами и деяниями.
[5.11] Если люди столь охотно соглашаются на работу, то в конечном счете делают это из-за страха перед скукой – океаническим чувством, которое испытывают те, кто не хочет ничего знать о меланхолии.
[5.12] У человека есть руки потому, что у него нет крыльев, и для того, чтобы их не было и дальше; человеческая онтология протетична потому, что она не институциональна, и для того, чтобы не быть таковой и дальше. Институция позволяет людям держаться за ряд реальностей как за восходящие потоки воздуха, что обуздывает птица для своего пребывания в полете. Благодать в этом случае будет послушанием законам воздуха. В этом и заключается свобода как таковая в противоположность свободе светской.

[5.13] Институциональная свобода (человеческая, а не мирская) состоит не в возможности выбирать что-либо, а в организации себя на такой лад, чтобы выбирать не приходилось. Посему – Руссо, для которого «поступать лишь под воздействием своего желания есть рабство, а подчиняться закону, который ты сам для себя установил, есть свобода»[45]. Но кроме и даже до него, поскольку она предлагает миру еще меньшую широту (такова игра в механическом смысле слова, лежащая в основе Великой Игры светских людей, чья свобода заключается в бегстве, с тем чтобы еще вернее оставаться в плену), – теорема Жамбе, согласно которой «свобода есть не более чем акт бытия субъекта, когда он лицом к лицу сталкивается с отсутствием мира, в котором спали бы оковы рабства»[46].
[5.14] Свобода есть отправная точка, а не горизонт. Достичь ее можно, лишь начав с нее. (Отсюда не следует, будто свободы не нуждаются в защите, но это уже другое предприятие.)
[5.15] «Вольная Сена… Море навязывает ей свою исключительную власть», – говорил Жан Эпштейн, завершив съемки Мор Врана (1930). «Почему эта тирания кажется свободной в сравнении с нашими континентальными ограничениями? Почему, попав под действие куда более сурового и слепого закона, мне представляется, что я могу беспрепятственно резвиться и плескаться?»[47]
[5.16] «И что же, для тебя свобода и заточение могут идти рука об руку?» – спрашивают у Луи Козана, на что бывший смотритель маяка отвечает: «А, ну да… Конечно, с необходимостью да. Свобода ведь не в том, чтобы творить что хочется. Свобода – это что-то совсем другое»[48]. Маяк – неподвижный корабль, но он есть корабль по полному праву. Именно в той мере, в какой корабль налагает строжайшие ограничения, он выступает символом свободы по преимуществу.
[5.17] Символ – это не образ, то есть репрезентация как таковая, однородная с овнешненностью мира, но субъективное расположение, некая истина, с которой каждый может соединиться посредством решения. Смешение символа с образом, поддерживаемое миром, возникает оттого, что символ создает экран для образов, составляющих связи и соединения, из сети которых ткется светскость.
[5.18] Соотнося реальное и реальность через установление экрана между ними, институция заклинает темную с(п)екулярность их взаимообмена. (Символический) экран отклоняет (воображаемый) обмен не потому, что оказывает ему сопротивление, а потому, что предваряет собой его приход: институциональное предшествует протетическому. Институция в строгом смысле антипротетична, потому что анте-протетична. Будучи антипротезом субъекта, она гуманизирует. Институировать – значит отвести место человечности.
[5.19] Если пустота мира, порождаемая морем, не будет институироваться, то мир вернется – если не собственной персоной, то своим затхлым и промозглым запахом, который сразу же придет на вакантное местечко. Институировать пустоту означает отвести ей место, выковать ее канон, одним залпом создать норму и взрыв: регуляризацию тишины и одиночества, достигаемую их прерыванием. На месте пустоты – формула; место, предшествующее формуле.

Эти сто страниц void-гнозиса несомненно стоили десятилетия в отрешённости, старина.
Завидую.
Делаешь для Свэмпкора больше создателя Свэмпкора.


Со времен изучения "Революции Пророков" Джемаля такого не читал и не испытывал. Не сказать, что крайне сильные переживания, мозги то как никак выжжены протетическим калом, но тонкость и зашкаливающая искренность самих изгибов мыслительной линии, вымощенной субъективацией этой самой беспредельно аутсайдерской опустошённой самости за пределами любого усреднённого (теперь) аутсайдерства ощущается достаточно явно.

Мега_Интеллект у мужика.
И при этом фишка сечётся без труда.

Подумываю на болота съебать и там читать книги.

Стану Одиночным Торфоплавателем

Желе на Гриле, йопт

Мы все теперь однозначно рабы с этого дня перечитанных мною манускриптов, написанных самим реальным.

Он как в том фильме про хакеров –
Очень Крутой

В данном случае Очень Реальный

Стихотворный реп-контент в SWAMPCORE, 2k26:

Я свэмпую как торфлёный
Я блядь пидараз еблёный
Пидар в вадалазке мховай
Хуём погнутый драчёный

Инициатическая Свэмпкор Церемония

48

46

А у меня эфирный шум является оберегом и защитой от шума мирского.

Шо значит Моря Лаптевых?
Лаптевый – это же моя свемперская терминология, которую я позаимствовал из источников весьма интимного характера.

Че за свэмп людей настигает?

42

8/1000