Нависло стальное напряжение, длящееся до следующего разрядившего наэлектризованное пространство, сплетённого с далеким шуршанием парт звука.
Антонина, понимая про себя со вздохами отчаянной старухи у разбитого корыта, что вечного пиздежа собеседника не миновать: Коля! Ну тебя нафиг, Коняшка злобная! Ну вот что ты такое говоришь? Это уже третья лекция на тему Модуляра Синтезовича. Ты сегодня не в настроении? Рискну предположить.
Коля, потея и по-детски улыбаясь: Извините… Накипело, однако же… Ничего не поделать мне со своими эмоциями. *кашлянул по-школьному претенциозно и делано* Впрочем, я хотел спросить вас не об этом, а пойдёте ли во со мной на концерт симфонического оркестра Теньнаийяна в честь годовщины его музыкального концепта перехода к трансцендентному безвременью? Я уже купил два билета, вот…
Николя, всё так же смущённо, клинически позитивно ширя улыбку, до звона в ушах нервничая и обильно потея, протягивает осенне-жёлтый билетик Антонине. Она растеряно порхает ресницами, тупо вглядываясь перед собою в пустоту отсутствия, вспоминая почему-то в тот момент пар изо рта и вздымающиеся в нём, как и в холодном свете вечернего фонаря, первые геометрически выверенные пентаграммы снежинок три года назад… Лёгкий нервный холодок прямой дорожкой обжигает её поясницу и разрознённые участки спины, между которыми на доли секунд диагонально продуваемым сквозняком вступают крапинки морозящего конденсата. Когда Отсутсвующее Ничто отсупает, Сухожилова вспоминает соединяющиеся точки созвездий, анализируя от чего-то переменчивые реакции организма; скоростная выхваченная из спонтанного ассоциативного фонтана мыслительная капля, представшая скорее в качестве удивительно быстрого образа, настолько ускоренного, от Сухожилова мысленно, что отражается побледнением лица, удивляется неожиданной автоматической хватке некоего хлама из набора ассоциативных безделушек, словно где-то внутри механическая клешня со световой скоростью цепляется в меховую игрушку нейроновых скоплений, переплетов нейромедиаторов, от чего у преподавательницы возникает резкое непонятливое головокружение… Она покошено отступает назад мелким малосознательным шажком, не совсем понимая своё состояние сейчас. Старинная но красивая статуя в свежей побелке кружащих в нимбе звёздочек.
Коля В. не пальцем делан и замечает странное замешательство в реакции своего муз. преподавателя, с гоночно-нелегально-профессиональной смекалкой своей губкой наблюдений он пылесосно всасывает в сито восприятия ощутимо неустойчивое шаткое положение учительницы, то есть её позу, её расположение в пространстве и к тому же внезапно морозную обледнелость кожи. Он анализирует ситуацию быстро и невидимо, лишь слегка ощутимо, словно ветер, теоритизируя предполагаемый вектор падения хрупкой архитектурной богини.
Он, конечно, говорит: Антонина Серафимовна, с вами всё точно в порядке? Вы в норме? Вы как-то странно смотритесь сейчас!.. *ну давай, чего ты боишься, сделай что-нибудь, учти удобность ситуации*
Он думает, и он учитывает, реагирует. В каком-то тумане чувств, кажущийся зашуганным, но храбрый от наплыва волнения студент, сам того не сознавая до конца, в наклонном рывке силится вперёд, и, уже смоделировав в голове компьютезированную проекцию схемы падения женщины, хватает левой рукой Антонину С. за правое запястье, и тут же обвивает правой вокруг талии, тут же вцепляясь левой рукой ей в плечо, притягивая училку к себе, когда та уже под необратимым наклоном падения, как спинно-прогибающаяся назад пулевым вихрем или же полётом бесчувствия Тринити, которую в воздухе ловит всевременно подуспевающий всесильный телесно выгибающийся во все стороны света чувственный герой Нео. Всё происходит по-настоящему быстро, как в настоящем кино с вытекающими эффектами. Кто-то сидя на задних рядах, ещё не собрав монатки и не убравшись нафиг и ко всем чертям за двери, выпучивает ошалелые глазёнки от складывающейся картины.

В голове учительницы трезвонят в пустой колокол, а в теле безмолвное ощущение свисания с металлических заплетёнок строительного крана, хотя на самом деле она, учительница, находясь в позе детёныша коалы, масленно стекая вниз в своём строгом заблаговременно надетом сером пальто по одежде ученика, приклеившись плотно к его телу ладонями эдаким скользящим по стеклу мимом-зацепером, плотно упирается пышной грудью, вздымающейся из под ултрамариновой блузки, в грудь ошарашенного и неподготовленного к такому жизненному повороту Коли… Коля что-то громко проговаривает бессознательной Антонине, несколько раз слегка встряхивает её на своих музыкальных руках, от того её звенящая внутреннеми ударами железных балок голова плавно запрокидывается назад, как бы отлепляясь от невидимого клея, и Сухожилова оказывается ещё и с откинутыми назад ладонями в позе сдающегося потерявшего сознание мошенника, увидевшего нацеленный в упор пистолет полицейского. Николай не знает, что в сущности преподавательница не совсем потеряла сознание, то есть не мелодраматически окончательно, но скорее-больше из-за некого неведомого ранее состояния, от испуга потерять рассудок ватно осела куда-то в деланную безосновность припадка мнимой женственной утери сил… На крепкое мужское плечо, дескать, чтобы быстренько отдохнув, перевести бальзаковский дух.
Николай, встряхивая трупную тушку: Антонина! Антонина Серафимовна! Чё вы ржёте там, суки?
Действительно, почему эти суки там ржут, гэгают, видите ли, над тем как двое театрально коры мочат на импровизированной сцене, заливаются гадостью безудержного веселья, когда предположительный побелевший труп их лектора повис на заготовках Коленьки, как беспомощная сонная Гермиона на лианах Плакучей Ивы?
Коля, продолжая с самурайским надрывом орать, повернув голову в направлении галёрки: Падлы ебучие. Я вам покажу, как выйдем отсюда! Эй, вы, там! Делайте что-нибудь, вашему мастеру хреново!!? Не видите что ли??? Чё вы угараете там, скоты? Чё ржёте, суки, а? По одному разъебу.. Да даж толпой. Черти!!!
Человек на задних рядах казалось начал копаться в телефоне, но слишком равнодушно и лениво, и всё становится ясно, когда он подносит телефон к уху и пару секунд спустя неслышно произносит <<Мам, пиццу>>, потом же и вовсе с улыбкой на физиономии делает фотоснимок, во время чего слышен звук сделанной фотографии, от чего Колина ярость кочегарится пуще прежнего и он неосознанно сжимает плечо училки в цепких ручищах как размякшее тесто. Но он повернул овальную голову к лицу потерянной возлюбленной, её веки замедленно расклеивались, уподобляясь ракушкам под давящим вращением механизма раскрывающегося бутона. По правилам канонов традиционных лавстори спящая красавица открыла очи и смотрит на изумлённого перепуганного принца. Сухожилова не испытывает особенного смущения и её не сильно заботит облегающая её талию рука молодого учащегося, собственно, ей и в бреду видится, что она неосознанно хотела этого (а может осознанно и действительно хотела?) Коля по-прежнему обильно потеет, его лицо вот-вот исказится вневременным кошмаром ожившей в средневековых песках мумии, встревоженной любознательностью самонадеянного археолога. Он, можно сказать, теперь в окончательном замешательстве и помешательстве, сглатывает большой глоток слюны и офонаревает от происходящего.
Сухожилова по-котячьи нежно-вяло продирает сонные глазки, обращается к мальчику: Слушай, может как бы это… Поможете мне встать на ноги, молодой челобрек?
Коля в последней стадии шока от отрицания реальности происходящего, несмотря на боязнь всецело отдать контроль над телом страху, самому нырнуть в обморок, всё же кое-как помогает преподавательке занять вновь вертикальное положение, её стойка при этом ватная, и в прослойках варикозных вен на всё еще прекрасных для возраста ногах Антонина С. ощущает дроби покалываний и финиширующих где-то в разных точках мелких насекомых.

Она моложаво по-девичьи, очень уж интимно, но не специально касается его левой руки, так изящно и сексуально, как умеют только глупые прекрасные девки в самом рассвете внешних красот, пока правая, ускользая влажной змеёй, убирается прочь, и он наконец нервозно заправляет обе мокрые от ужаса хлебозаготовки в карманы, вновь мальчишески улыбаясь, очень плохо и до стыда очевидно искусственно изображая непоколебимо стойкое деревянное спокойствие конфуцианского равновесия. Они неловко переглянулись и Сухожилова направила лазеры глазниц в бархатные ковры. Не взирая на фенотипически относительно умеренную чахликовую задохлость, которую постулируют товарищи Николая и разные субъекты разных полов, можно уверенно утвердить, что сейчас Коля смотрится крайне мужественно и по-богатырски, даже как-то по-рыцарски сильно, отворачивая голову аки античный Давид, в стойке молодого зелёного кипариса, вечно живого и моложавого, тогда как женщина перед ним так же отворачивает покрасневшее то ли от стыда, то ли от переутомления личико в другом направлении, благодаря чему формирующееся произведение магическим образом приобретает яркий оттенок живой реконструкции классического допотопного художественного полотна, будто в центре аудитории как в античном театре разыгрывается многозначительная пьеса, только вот название эпизода не вспомнить, но они олицетворение Инь и Янь, персонифицированные живым балансом природы существа. Однозначно. Антонина мнёт белы руки за спиной, трогательно глядит в неопределённость пола как школьница на первом свидании или вовсе маленькая девочка перед таким же мелким пацанчиком на веранде в детском саду. Все краснеют и все смущаются. Очень мило. Ооооууу!
Коля охренело говорит, пытаясь сдавить эту свою охренелость и проглотить: Вы себя точно хорошо чувствуете? Может вам водички принести? Ну, попить. У меня с собой есть в ранце.. Попить..
Антонина, отшатываясь назад и протирая лоб вспотевшейладонью: Да всё норм, забей… Иди лучше домой уже… Уффф, у меня ещё так много дел сегодня. Я тут заполню кое-какие бумаги и пойду в кабинет… Дальше заполнять бумаги. Столько дел, столько дёл…
Коля, неторопливо ёрзая одеждой: Вы… Точно себя… Нормально чувствуете… Просто поймите, вы..
Антонина, шатко стоя и устало произнося слова: Слушай, я не знаю, сохрани свои билеты пока что при себе, у меня к тебе тоже было предложение сходить на концерт имени Джима Моррисона и группы Двери, там будет проекция участников в оригинальном составе и непосредственно спроектированный скачущий по сцене король шестидесятых, обнажающийся, курящий, богохульствующий, грезящий об убийстве родителей, рофлящий про одного малоизвестного австрийского художника, проживающего непосредственно в Калифорнии и истерзано кричащий в разной обработке вокала на фоне анимированных картин Босха и/или может Гигера, так было решено сделать во имя более плодотворного мистериального погружения, вхождения в коллективный религиозный транс… Свечи, всякая страшная фигня, зловеще дымящийся неоном стробоскоп. И что-то мне нехорошо, но ты не парься, подумай лучше над предложением и мне ответ отошли где-нибудь в крипто.нете, по криптоЦНС каналам там, или на следующей лекции в среду скажешь своё мнение, давай, а я, короче говоря, подумаю над твоим предложением тоже… Попробую выбить время, Коленька. Кувалдой. С этим трудности. А теперь иди, у меня больше нет сил на пустую болтовню сегодня… Пожалуйста, без лишних дополнительных вопросов и слов, возлагающих на меня ответственность интеллектуальной коммуникации и минимальной затраты умственных ресурсов… Всё, пипец… Сдаюсь. Сонит в клон.
Растерянный Коля, сомневаясь в целесообразности своей последующей реплики: Это конечно прекрасно, но…
Антонина, нацистски ширя глаза и устрашающе трансмутируя лицом: Коля!
Коля аж вздрогнул, будто от скримера в фильме «Спуск», ощутив себя на месте солдата, которому дали команду <<По стойке смирно>>.

Всё же Николай В., поняв, што любимая училка не шутит и вообще она сегодня явно не в том расположении духа, на присутствие которого тот наивно рассчитывал, он решает просто развернуться и наконец покинуть аудиторию, встретив охладевшие потоки осени за стёклами облупленного коричневого здания, обойдясь окончательным минимумом прощальной заботы и беспокойства относительно самочувствия бедной преподавательнецессы, поскольку исходя из ситуации, не остаётся и пары секунд на дополнительное свободное свойственное ему обдумывание всего на свете, даже те же расширяющие рамки времени концепты Тана вряд ли сейчас чем-то помогут. Он мальчугавновски прощально ухмыляется, совершая ладонный жест потливой рученцией, на что учительница одобрительно, с устало натянутым добродушием ответно шырит губы, зубяьми блистая, после чего Коля незамедлительно, как ни в чём не бывало, даже в некоем роде холодно разворачивается, широкой стремительной походкой покидая помещение аудитории. Наконец. И в этом в очередной, блин, раз выражается для него, Коли, парадоксальное ни с чем не сравнимое невидимое и почти духовное единение с преподавалкой, между ним и между которой есть явная напряжённо-ментальная связь, он знает и чувствует, что должен быть рядом, особенно сейчас, в такие вот странные минуты электрических всполохов разума и души, и может быть ещё тела, но будто бы эта нить менталово-электроперенапряжённых тонко-вибрациторных фосфеновых флюидов между ними и есть то, что соединяя их в одном духовном или интеллектуальном измерении, разделяет их, отдаляя друг от друга физически, будто они две умилительные квантовые частицы, два химических вещества или далёких космических звёздных объекта, при столкновении рождающих информационно-дребезжащее россыпями молодых фотонов материальное вселенское поле, но за счёт коллапса или распада элементов в искрящихся светом объятиях, как бы печально это ни прозвучало в мыслях юного учащегося МЭОИК. За пределами биения сердечных ритмов своей странной судьбы, за пределами покрытия из гипсокартона и запотевающим ночным стеклом, за пределами большого коричневого здания обсерватории, кляксово покрытого вдоль длинны подоконников ржавым налётом, Колю иронично хлещет по щекам дыхание осени, с воем предсеверных сверхмощных кондиционеров, как бы издеваясь над ним, прямо на манер мифической притчи о ветре, зло улыбнувшемся опечаленному разбитому страннику; это всё просто мрачные мысли, вращающиеся в продуваемой почему-то безшапочной голове Коли, с детства не уважавшего шапки, надевавшего их на простуженный лоб после морозных прогулок лишь на пороге родительского дома, когда он идёт вдоль по золотым аллеям, преследуя по невзначай брошенным перевёрнутым следам сухих листьев многолапых невидимок, ведь он то знает, они существуют, они бродят по городским пустошам и забытым заводам, средь обезлюдевшей сырой тьмы, высвеченной пожарищами витринного неона, плывущего синими реками обмякшего асфальта. Он знает и помнит для чего он родился, Или Скорее ВОЗНИК, ныне усомнившись в собственном наличном бытии... Он вспоминает, опять собирая мысленно дроблёную на фрагменты размытую мозаику своей миссии… Предзимнее похолодание – это ещё ничего по сравнению с темнотой несбыточного будущего. Угрожающее лицо настоящей зимы стремительно приближается.

Слушаем

У меня самое скучное неинтересное окружение из всех возможных окружений.

Этот город стопорит души, препятствуя любой альтернативе и развитию.

Этот город лишён сочности абстракции.

Я давно потерял себя, живя одним днём.

Я утратил свое стремление к непознаваемому и странному.

Всякая жизнь и тяга к познанию умерла в этих краях прежде своего рождения.

Если я не уеду и не начну новый этап, забыв этот склеп со всеми его обитателями навеки, то я навсегда обречён.

.

В конце концов, вы всегда пишете для одного или нескольких; всякое письмо адресовано.

[0.1] В море идут либо чтобы покинуть мир, очиститься от него, либо чтобы присоединить море к миру, довести мирозатворение моря до возможного предела.
Таково радикальное разграничение – отделение [départ][15] – моряков на два типа: согласно описанию человека моря, инспектора по рыболовству, и описанию его начальника, который прежде всего является человеком военным.
Разрывая понятие моряка надвое, разграничение высвобождает точку, исходя из которой оказывается возможным порывать с миром, раздирая саму его ткань, «от начала до конца, – пишет Лардро, – на всём протяжении, где глаз святого различит пунктир»[16]; оно учреждает одиночного мореплавателя как гностика, нулевую точку антифилософии.

Вопрос требует ответа, который, не кладя ему конец, не заставляя его исчезнуть, как это бывает с решением проблемы, является его смещением и перезапуском. Он переваривает ответ, делая пищей своей вечности, причем перезапуск происходит без конца: без какого бы то ни было назначенного срока или телеологии – кроме той, что позволяет вопросу длиться вечно. Обращение к вопросу здесь, следовательно, не столько дает наглядную метафору для с(п)екулярности, сколько задает центральный оператор режима мышления, которое творит мир под властью принципа достаточной с(п)екулярности, а именно философии или того, что занимает ее место.